По ту сторону зеркала

Вечер опустился неожиданно быстро. Оранжевые полосы света из окна расползались по полу, превращая комнату в аквариум, где воздух становился вязким, как вода. Я сидела на кровати, всё ещё в худи, как в броне, и не могла решить, стоит ли включить свет. Казалось, если я нажму на выключатель, этот зыбкий покой рассыплется, и комната перестанет быть просто пространством — станет клеткой. Наушники всё ещё висели на шее. Я не включала музыку, но чувствовала её остаточное эхо. Как будто в голове звучала последняя строчка: «я падаю — и не знаю, хочу ли остановиться». Я не хотела возвращаться к людям, к их взглядам, к их бесконечным разговорам, где каждое слово — как шаг по тонкому льду. Но сидеть без дела было невыносимо. Комната — не моя, вещи — не мои, даже тело чужое. Хлои Буржуа. Её имя до сих пор звучало как диагноз. Я встала. Шаги глухо отзывались о пол. Начала с рабочего стола — идеально вычищенного, будто им давно никто не пользовался. Я провела пальцем по поверхности — чисто. Только на краю — след от чашки, бледное кольцо, едва заметное под углом. Маленькая деталь, но в ней было что-то живое. В ящике лежали тетради, блокноты, пара ручек. Я взяла один, стоит же узнать что она рисовала. Но чем дальше я листала, тем плотнее в груди сжималось. В этих образах не было жизни, только требование — к себе, к миру, к тому, кто смотрит. Основном это было что то фантастическое, нереальное, хоть и попадались животные, основном коты. На полке оказалось что то лежащие — фотография. На ней— она с Сабриной. Хлоя улыбается, но взгляд не совпадает с улыбкой. Как будто где-то внутри что-то треснуло, но она продолжает изображать целое. Я перевернула рамку. Следом — шкатулка. Маленькая, золотистая, с блёстками, которые цепляют свет. Внутри — кулон, пара старых записок и билет из кинотеатра. «Amour et Catastrophe». Пять лет назад. Почерк на обороте: «с Абри, лучший день». Лучший? Я не знала, что именно ощущаю — жалость, холод, или странное чувство, будто этот день всё ещё где-то существует, и я в него заглянула на секунду. На столике у зеркала — духи, помада, браслет, блеск. Всё выставлено идеально симметрично. Я дотронулась до флакона — запах сладкий, едкий, будто нарочно громкий. Совсем не тот, что выбрала бы я. Отражение в зеркале — не я. Свет от окна падал так, что половина лица скрывалась в тени, а глаза казались чужими. Я машинально провела рукой по волосам — и в этот момент почувствовала лёгкое дрожание, как будто кто-то изнутри пытается напомнить, кому на самом деле принадлежит это тело. Я отшатнулась. Начала постепенно отходить и в конце концов упала. Дыхание сбилось, стало быстрым, неравномерным. Тело трясёт. А я все смотрю на зеркало. Глаза начали слезятся. В горле стоит крик, но я закрываю рот. Я ТАК НЕ МОГУ. В гневе сняла худи. Снесла со столика всё это дерьмо. Схватила ножницы и на угад начала резать волосы. Они летели, как перья пестрой птицы. Бесят. И волосы, и тело и личность. Я не могу. Я устала. Спустя час, или два(?) захотелось всё бросить — лечь, закрыть глаза, перестать думать. Но в груди жгло: слишком много вопросов. Я еле встала с пола и подошла ко окну. Меня пробрала дрожь. Мир как будто рассыпался на осколки, и я стояла среди них, не зная, какой из них принадлежит мне. Снаружи послышался гул мотора — город жил своей жизнью. Люди, машины, шум — всё так далеко, будто это не мир, а фильм, в который меня случайно забросило. Я снова надела наушники. Музыка пошла тихо, как дыхание. «Плохое хорошее поведение (Воу) Всем добро пожаловать в свободное падение Так, чтобыв небе не пугали привидения(У) Враз станет каждый да таким же насовсем Плохое хорошее поведение йо Всем добро пожаловать в свободное падение (А-а-З) Так, чтобы в небе не пугали привидения Враз станет каждый да таким же насовсем…» И я вдруг поняла — да, именно это я и чувствую. Не полёт. Не боль. Падение — медленное, почти невесомое. И никто не знает, куда оно приведёт.