Сломанные обещания

Бумага была холодной. Хёнджин поднял её, и пальцы сразу же приклеились к липкому пятну в углу — то ли чай, то ли… кровь? Он не стал всматриваться. Первая строка бросилась в глаза, как пощёчина: «Если ты читаешь это, значит у тебя хватило наглости открыть наше письмо». Голос Феликса раздался из-за спины — ровный, безжизненный, будто он читал прогноз погоды: — Нашёл? — Феликс сидел на полу с перевязанными руками, на бинтах уже отражались новые алые пятна просочившейся крови. — Я прятал его... Специально, чтобы перечитывать. «Ты разрушил нашу семью своим существованием». *** Феликс. 8 лет. — Мужчины не плачут! — отец швырнул мяч в стену, где стоял Феликс. Прямо над головой сына. Маленький Феликс сжался в углу, пытаясь загнать обратно предательские слёзы. — Посмотри на себя! Ты позоришь меня! *** Хёнджин почувствовал, как холодеют пальцы. — Зачем? — прошептал он. Феликс лишь двинулся, наклоняясь ближе к листу, а потом тыкнул в середину: — Вот тут самое интересное. «Твой «выбор» (если это можно так назвать) — лишь подтверждение нашей правоты». *** Феликс. 13 лет. Первая кровь. Лезвие бритвы, украденное из отцовской ванной. Небольшая царапина на запястье — не от боли, а чтобы посмотреть, действительно ли внутри течёт что-то красное, а не чёрное, как он всегда подозревал. *** В комнате резко запахло медью — Хёнджин не заметил, как сам прикусил губу до крови. — Они.. — Подожди, — Феликс перевернул страницу. Его голос дрогнул лишь один раз, когда он сам начал читать вслух. «Мать выбросила все твои детские фото». Наступила тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды. А Феликс снова вспомнил. Эту самую фотографию, что была приклеена к краю листа, словно родители специально её прикрепили прямо у строчки о детских фото. Феликсу на ней лет семь. Он стоял на фоне стен школы, рядом — женщина с яркой улыбкой — мама. С правой стороны находилась стойка с разноцветными и фигурными воздушными шарами — первое сентября, видимо. И тогда, тринадцать лет назад, казалось всё таким беззаботным. Уже тогда, с самого детства, родители иногда ругались, но было терпимо. И тогда ещё маленький Феликс не знал, во что превратится его жизнь после тринадцати лет. — А одно, видимо, оставили.... — как бы невзначай произнёс Феликс, всё ещё глядя на совсем маленькое фото. Он выхватил письмо из рук Хёнджина и начал читать текст, написанный почти в конце листа, пародируя голос отца: «Ты для нас умер ровно в тот день, когда позволил этому уроду прикоснуться к тебе». Взгляд снова вернулся к Хёнджину, и парень улыбнулся. — Слышал? Он тебя уродом назвал, — Феликс снова хохотнул, но уже через пару секунд также резко успокоился. — А вы-то прям такие святые по сравнению с этим «уродом»! — резко выкрикнул Феликс, откидывая листок в сторону со всей силы. Как будто он мог дать ему ответ. Феликс снова прикусил губу до крови, сжимая пальцы так сильно, что ногти врезались в кожу, вызывая волну боли. — Ну что? — спросил он, вытирая высохшие слёзы. — Давай продолжим... — он снова взял уже помятый лист в руки, расправляя его. «Помнишь, в детстве ты резал руки, чтобы привлечь внимание? Сейчас ты делаешь тоже самое, только вместо детского плача — постоянные походы к врачу». *** Феликс. 14 лет. — Опять эти дурацкие царапины? — мать грубо схватила его за запястье в поликлинике. — Не позорь нас перед людьми! Позже он услышал, как она говорила отцу: «Просто истеричка. Нашёл способ манипулировать» *** — Смотри, они знают всё о моей жизни! Даже спустя три, мать его, года! — снова рассуждал Феликс вслух. — Я заблокировал их номера везде, добавил в чёрный список, но, каким-то образом, они всё равно всё узнаю́т! — не унимался Феликс. — Даже про врачей! Даже про... — Хёнджин медленно поднял письмо. Последние строки: «Никто не верит в твои манипуляции. Даже этот твой... Хёнджин. Рано или поздно он устанет». «Единственное, чего ты достоин — исчезнуть. Навсегда». Феликс застыл. Вдруг его тело содрогнулось — не плач, а сухой, болезненный спазм... Хёнджин медленно разорвал письмо, наблюдая, как клочья бумаги падают на пол, смешиваясь с каплями крови. — Больше нет, — прошептал он. — Это просто бумага. Феликс резко поднял голову: — Ты не понимаешь! Они везде! Они в моей голове! В этих стенах! — его пальцы вцепились в виски. — Я слышу их голоса, даже когда они молчат! Хёнджин сел ближе к нему, осторожно взяв за запястья. — Тогда мы заставим их замолчать. Навсегда. — Как? — Феликс пытался вырваться, — ...Ты видел письмо? Они.... — Мы идём к Марку. — Твердо сказал Хёнджин, называя имя их психотерапевта. Феликс замер на месте, его глаза расширились. — Нет, нет! Я... Я не хочу! Я не сумасшедший! — почти панически начал он. — Я знаю, — уже набирая номер их врача на телефоне, — .... Но ты не спал три дня, теперь режешь себя, а ещё эти.... — он пнул обрывки письма на полу так, что те разлетелись в стороны, — Письма теперь в твоей голове.... — Я не пойду! — Феликс отполз к стене, почти вжимаясь в неё спиной, — ...Они... Они правы. Я просто тобой манипулирую.. — Хватит! — резко рявкнул Хёнджин, что Феликс вздрогнул, — Ты не манипулируешь! Ты умираешь! И я... — голос сорвался, — ....Я не позволю им забрать тебя у меня! — Только... только не Кан. Он будет смотреть на меня, как на провал. Хёнджин замер, затем медленно убрал телефон. — Хорошо. Но к кому-нибудь мы пойдём. Завтра же. Договорились? Феликс закрыл глаза. Кивок был едва заметен, но Хёнджин его уловил. — Договорились... — прошептал он, чувствуя, как в груди разливается тёплая волна облегчения. За окном дождь стихал. На полу, среди клочьев письма, блестело забытое лезвие. Хёнджин незаметно наступил на него каблуком. На следующее утро они ехали к новому специалисту.