Сломанные обещания

Машина стояла у подъезда клиники уже двадцать минут. За окном шёл дождь, превращая стёкла в размытые акварели. Погода словно знала, что сейчас было на душе у Феликса. — Мы можем просто поехать домой, — пальцы сжали ремень безопасности. — Скажем, что пробки. Хёнджин молча протянул ему бумажный стаканчик с горячим кофе. Пар смешивался с холодным воздухом. — Мы уже здесь, — он не смотрел на Феликса, боясь увидеть в его глазах панику, — Мы договорились. Хотя бы на консультацию. — Я передумал. Как обычно, да? — горькая усмешка. — Как обычно. Я трус. Слабак, да..? — Человек, — поправил его Хёнджин. — Человек, которому нужна помощь, только ты её боишься просить. Хёнджин буквально за руку привёл Феликса в кабинет. Тот отпирался, толкал Хёнджина, даже один раз чуть не убежал. Всеми способами показывал, как не хочет идти в этот кабинет, где ждала его очередная тётя, которую также заставили работать и притворяться добренькой, лишь бы ей доверились. Сколько раз он уже был и в психбольницах, и просто у психологов из-за своих срывов, и все эти тёти и дяди не нравились Феликсу. Всё было подставное. На самом деле Феликс и его проблемы никому не нужны — как он думал. — Я никуда не пойду, — Феликс вырвал руку из хватки, опираясь о стенку. — Ты не можешь меня заставить! Хёнджин вздыхает. Он целую неделю умолял его, торговался, предлагал всё, чтобы Феликс согласился хотя бы на один поход. Но тот упёрся и всё. — Один раз. Ты же обещал. Только познакомиться. Если не понравится — больше не придём. Феликс сейчас чувствовал себя ребёнком: когда он не хотел в детский сад, а мама также говорила «Не понравится — не пойдём». И все равно ходил. Как сейчас. Только вместо детского сада — психиатр. Дверь открылась. В кабинете — женщина в тёплом ярком свитере, без халата. — Проходите. — Её голос тихий. Без давления. — Я — Ли Соён. А на лице опять эта улыбка, которая так бесит Феликса у всех врачей. Феликс зашёл последним, медленно, а в голове, кажется, уже составляется план побега. Не нравится ему здесь. Всё слишком спокойно и цветасто. Он хочет домой. Феликс садится также медленно, неуверенно, оглядываясь на женщину, что села на своё место. Он всё ещё был напряжён, а пальцы теребили край собственного свитера. — Вы все такие... Протокольные. Говорите заученными фразами, — пробурчал недовольно. — А вы все такие колючие. Только и прячетесь за сарказмом. — Почти сразу ответила женщина. В её голосе не было ни капли злости. — Расскажите, что вы ждёте от нашей встречи? — чуть погодя начала женщина. Её взгляд был устремлён на парня, будто изучая. — Чтобы вы заполнили свой бланк и отпустили меня, — съязвил Феликс. Его недовольный взгляд устремился на Хёнджина, что сидел чуть поодаль. Соён на это лишь еле заметно кивнула, принимая ответ, и что-то записала в своём блокноте. Феликс фыркнул и опустил голову, смотря на свои колени. — Поняла. Значит, ваша цель — формальность. А моя — чтобы вам не было здесь скучно, — всё так же спокойно ответила женщина. Феликс не ожидал такого ответа. Он чуть поднял голову, смотря на неё исподлобья, но так ничего и не ответил. Взгляд специалиста лёг на подозрительно длинные рукава свитера парня. Будто он там что-то скрывал. Да и сам Феликс слишком сильно прижимал руки к животу, что было сразу заметно. — Рука беспокоит? Феликс почти дёрнулся и только сильнее оттянул рукава к ладоням, чтобы та ничего не заметила. Он не ожидал, что врач обратит внимание на его руки почти сразу. — Нет. Соён кивает, снова что-то царапая ручкой на листе. — Хорошо. Значит, будем говорить о чём-то другом. О погоде. О дороге сюда. О том, почему вы ненавидите этот свитер, — она указала пальцем на вещь, в которую была сейчас одета. Феликс посмотрел на свитер. Он был ядовито-красного оттенка, а в некоторых местах были изображены абстрактные тёмные пятна. Которые Феликсу тоже не нравились. Ничего ему не нравилось. — Он ужасен. Женщина улыбнулась на ответ Феликса, будто так и ждала, когда он скажет что-то плохое в её сторону. — Мне тоже не нравится. Но это подарок племянницы, поэтому приходится носить, чтобы не обидеть. Иногда мы делаем что-то не для себя, а ради других. Как вы сейчас. Феликс замирает. Его поймали на слове. Он даже не заметил, на каком моменте Соён сменила тему. Видимо, действительно хотела разобраться в нём. Проходит минута молчания, после чего она продолжает: — Давайте договоримся. Вы потерпите мой свитер, а я — ваше нежелание быть здесь. Вы согласны? Феликс ничего не ответил, а лишь тихо вздохнул, соглашаясь без слов. — Спасибо, — на её лице снова появилась слабая, еле заметная улыбка. — Я не буду спрашивать «Что вас привело сюда?», вы и так всё знаете. Лучше скажите, что вы чувствуете прямо сейчас? Феликс усмехнулся, а носки его кроссовок ковыряли плитку на полу. Он нервничал. — Желание сбежать. — Честно. А еще что? — её взгляд поменялся на удивлённый, когда Феликс в первый раз ответил честно и без сарказма. Кажется, тот всё же медленно шёл на контакт. — Я чувствую, что это бессмысленно! — резко взрывается Феликс. Он даже сам от себя такого не ожидал. — Меня притащили сюда силком, как ущемлённого! — Он сорвался на крик. Феликс не заметил, как из спокойного состояния перешёл на крик. Женщина даже вздрогнула сначала, она не ожидала таких перепадов настроения, а Хёнджин встал с места, уже собираясь успокоить Феликса, но тот шагнул назад, давая понять, что лучше к нему не подходить, да и Соён протянула ему ладонь, давая понять, что не надо двигаться с места. Но уже через несколько секунд Соён, как ни в чём не бывало, снова склонилась к блокноту и продолжила: — Значит, гнев. И ощущение, что вы потеряли контроль. Это нормально, — говорила женщина будничным тоном. — Не анализируйте меня! Соён отложила блокнот с ручкой подальше от себя, давая понять Феликсу, что она больше ничего не анализирует и просто слушает. — Хорошо. Тогда давайте поговорим. Почему вы решили прийти именно сегодня? — Решил? Да он меня буквально за шкирку сюда притащил! — воскликнул Феликс, показывая на Хёнджина, что сидел весь нервный от того, что вытворял Феликс. Хёнджин впервые за долгое время сейчас видел, как Феликс кричал и ругался. Тот всегда был спокойным, с того момента, как вышел в ремиссию. — Вы перешагнули порог кабинета самостоятельно. Значит, хоть крошечная часть вас верит в то, что я могу помочь. Феликс замолкает. Кажется, в эту секунду он успокаивается. Слова врача заставляют его задуматься. Он плюхается обратно в кресло, словно сдавшись в руки специалиста. — Что должно случиться, чтобы вы подумали «Это действительно было не зря»? — снова задаёт вопрос Соён. Феликс усмехается, а его взгляд снова падает на Хёнджина, видя, что тот тоже потихоньку успокаивается. — Чтобы вы, наконец, выписали мне справку о том, что я безнадёжен, и показали её Хёнджину. — Я не выношу таких вердиктов. Даже если у меня не получится помочь вам полностью, я должна сделать так, чтобы у вас был хоть малейший прогресс. — Женщина замолкает на секунду, — Я не могу вас отпустить, потому что вижу, что вам ещё можно помочь, просто... Просто вы боитесь. Что если сейчас станет лучше, то потом, через время, будет намного труднее. — Она говорит медленно, чётко, давая Феликсу вникнуть в каждое слово. Феликс замолкает. Ему впервые за всё это время не хочется съязвить и ответить что-то. Соён была права. Он первым опустил взгляд, снова уставившись в пол. — Хорошо, давайте так, — первой разрывает тишину в кабинете Соён. — Вы задаёте мне любой вопрос, а я отвечаю на него. Честно. Феликс поднимает глаза, ошарашенно глядя на неё. — Ладно, — снова повисла пауза. Феликс придумывал то, что могло бы задеть специалиста. — Вы верите, что можете кому-то помочь? Что вы можете помочь мне? Разве это возможно? Или вы просто отрабатываете часы? — В его голосе была слышна надежда. — Верю. Но не всегда. Бывают дни, когда я чувствую себя беспомощной. Как сейчас, — её голос стал тише. Искренность обескуражила его, и Феликс, кажется, уже совсем потерял желание сопротивляться. — ...Почему? — невольно вырывается у него. — Потому что я вижу, что вам больно. Этому есть явная причина. Но я не могу ничего сделать, кроме того, чтобы просто задавать, как вам кажется, эти глупые вопросы. — Было видно, что женщина сейчас говорила правду. Звенит таймер. Время сессии вышло. Феликс после слов Соён больше ничего не сказал. Он лишь молча встал с места и вышел из кабинета вместе с Хёнджином. А тот тоже ничего не говорил. Не знал, с чего начать. А может, боялся, что Феликс может сорваться и на него.

***

Домой они ехали так же, в тишине. Феликс смотрел в окно, на проезжающие мимо машины, не заостряя на них особого внимания. Он ничего не говорил. Хёнджин вёл машину и просто не знал, что говорить. Пальцы сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Он боялся разрушить эту тишину между ними. Почему-то сейчас было просто невыносимо тяжело сидеть вот так. В молчании. — Как ты? — спустя минут двадцать, разорвал давящую тишину Хёнджин. Он сам почти испугался собственного голоса, что показался в данный момент слишком громким. — Нормально, — монотонно ответил Феликс, даже не поворачиваясь к нему. Хоть Феликс и молчал, но в этот раз не теребил край свитера. Он выглядел спокойным, но при этом между ними все равно было явное напряжение. Дома Феликс прошел мимо кухни, даже не замедляя шага. — Буду готовить рамён, — крикнул ему в догонку Хёнджин, уже засовывая лапшу в кастрюлю. В ответ же Феликс ничего не сказал. А из их спальни раздался глухой звук закрывающейся двери. Через двадцать минут Хёнджин поставил перед Феликсом чашку с приготовленным рамёном, из которой выходил горячий пар. В комнате снова было что-то не так. Феликс сидел на их кровати, смотря на чашку перед собой, его ноги были поджаты к животу, а руки обнимали колени. Феликс смотрел на еду как на неинтересную картину. Взял ложку, покрутил её в руках и положил обратно, отодвигая еду от себя. — Позже. Спасибо. — Ну хотя бы пару ложек..? — снова тихо подал голос Хёнджин. — Ты ничего с утра не ел. — Не хочу. — Ответил Феликс без эмоций. Просто констатация факта. — Я устал. Он вышел из комнаты, оставляя Хёнджина с двумя мисками лапши и с внутренней тревогой, что все их усилия — просто попытки залатать огромную дыру в плотине.

***

В кабинете пахнет не антисептиком, а мёдом и древесиной. Сегодня Соён сменила ядовито-красный свитер на более спокойный, светло-зелёный кардиган. На её столе, рядом с папками бумаг и тем самым блокнотом, лежали несколько листов плотной бумаги и мелки для рисования. Феликс вошёл, замечая все изменения, и спокойно сел на своё место. Сегодня он уговорил Хёнджина остаться по ту сторону двери, «чтобы не нервничал». Феликс снова натянул рукава до самых ладоней и уже был готов к новому раунду молчаливого времяпрепровождения. Женщина тем временем не стала его расспрашивать о том, как дела. Она молча взяла один из листов бумаги и голубой мелок, начиная что-то чиркать на белой поверхности. — Я сегодня не хочу говорить, — сказала она, будто делясь секретом. Феликс же подумал на это, что она ведёт себя как маленький ребенок, который хочет внимания. — Хочу рисовать. Но одной скучно. Не хотите ли присоединиться? — как ни в чем не бывало продолжала она, на секунду оторвав взгляд от листа. Феликс на это лишь хмыкнул, чуть качая головой, а его взгляд упал на каракули, что рисовала Соён. Потом на коробку с цветными мелками. И он, почему-то, невольно вспомнил детство. Но тут же мотнул головой, пытаясь прогнать эти воспоминания. — Я не умею. — Буркнул он. А взгляд всё не отрывался от разноцветной коробки. — И я не умею, — ответила женщина, вырисовывая круг уже жёлтым цветом на краю листа. — Здесь не нужно уметь. Нужно просто позволить руке двигаться. — Она мягко улыбнулась, — Мы же не в школе рисования, правильно? А Феликса снова взбесила эта улыбка. Почему она так раздражает? Но при этом успокаивает. Феликс не знал. Может, потому что он уже давно отвык от действительно таких искренних и добрых людей? От хорошего отношения? Она протянула ему белый лист бумаги и один из мелков. Феликс не взял. Но и не отказался. Он смотрел на лист бумаги как на пропасть между ним и специалистом. — Боитесь белого листа? — спросила Соён, видя, что тот особо не реагирует. — Тогда можно начать с самого тёмного. — Всё так же держа лист в одной руке, она поменяла фиолетовый мелок на чёрный. — Чтобы всё то, что вас пугает, убить, — словно с маленьким ребенком, разговаривала с ним Соён. — Закрасьте всё, чтобы не осталось ни одного белого пятна. Её слова прозвучали как метафора всего того, что было у него в голове. Закрасить всё, чтобы не осталось ни единого светлого пятна. Это было так знакомо. Он медленно, почти нехотя, взял мелок из её ладони, а пальцы сжали стержень, почти ломая его напополам. — Вот так, — кивнула Соён и снова погрузилась в свой рисунок, оставляя его наедине с чёрным мелком и белым листом. Мелок чёрного цвета коснулся листа, оставляя след в форме кривой линии. Феликс посмотрел на то, что получилось и снова провёл по листу, оставляя новую черту. Потом ещё и ещё. Через пару минут когда-то белый лист украшали несколько чёрных закрашенных пятен, размеченных в разных местах. Феликс поймал себя на мысли, что не рисовал уже очень давно. А сейчас, будто в детство впал. Как минимум, на десять лет назад вернулся. И он не останавливался. Ещё минут через пять лист был почти полностью закрашен в чёрный цвет. И он даже позабыл о Соён, что сидела напротив, и, кажется, уже давно перестала разукрашивать свой лист, а незаметно наблюдала за ним, видя, как Феликс отвлёкся на рисование. Он увлёкся, не замечая времени. Дыхание выровнялось. В кабинете было слышно только шуршание мелка о бумагу. Когда весь лист окрасился в чёрный цвет, Феликс остановился. Он смотрел на своё творение — идеальную, беспросветную черноту. Соён посмотрела на него, а потом на рисунок. — Что вы чувствуете, глядя на него? Феликс сначала молчал. Он не находил слов, чтобы описать то, что сам изобразил. — Пустоту? — словно у Соён спрашивал Феликс, глядя на неё своими большими глазами. — А что прячется под ней? Феликс вздрогнул. Никто никогда не спрашивал, что под его болью и пустотой. Все всегда пытались её стереть. Он сам потянулся к коробке с мелками, доставая ярко-красный — прямо как тот самый свитер на Соён с первой сессии — и черкнул им где-то на середине. Потом добавил ещё каких-то пятен и откинул его на стол, резко откидываясь на спинку кресла. Феликс не смотрел на Соён. Он смотрел теперь на яркое пятно. Как на предательство. Соён тоже смотрела на него и молчала. Давая Феликсу понять, что даже в самой густой тьме может быть крошечный лучик света.

***

Дождь закончился. В этот раз по дороге домой Феликс не смотрел в окно. Он смотрел на свои пальцы, что были в едва заметных жёлтых пятнах от мелка — не отмылись в кабинете. Хёнджин украдкой поглядывал на него. Тишина была не такой тяжёлой, как в первый день, а скорее задумчивой. — Ну что... Как она...? — Осторожно спросил Хёнджин, одновременно пропуская грузовик. — Рисовать заставляет. Как в детском саду. — буркнул Феликс. Но не съязвил. Он потёр пальцы о джинсы, пытаясь оттереть краску. Дома Феликс пошёл прямо на кухню сам, а Хёнджин замер на месте и не знал, что делать с этим хрупким новым ощущением, что что-то сдвинулось. Хван подошёл к шкафчику, и, порывшись там, нашёл два блокнота: синий и черный. И простой карандаш. Когда Феликс пошёл в комнату, на кровати его ждал блокнот, а когда он открыл первую страницу, его встретила надпись «Для твоих чёрных квадратов. Если захочешь». Он перелистнул пустые страницы, будто ища там что-то, а пальцы сжали обложку, будто он хотел выкинуть этот блокнот, но не сделал этого, а просто положил на одеяло — чуть аккуратнее. Этим же вечером Хёнджин краем глаза увидел, как Феликс сидел на подоконнике в комнате, прижав колени к груди. Он не рисовал. Он просто смотрел на чёрную обложку. Хёнджин не стал ничего говорить на эту тему. Но когда он поставил перед ним тарелку с едой, Феликс медленно, не глядя, съел всё. Это была действительно маленькая победа. Такая тихая, что её почти не слышно. И впервые она пахла не прошлым, а настоящим.

***

Кабинет встретил их беспорядком. Соён переставляла книги на полке, и некоторые из них расположились на её столе. В воздухе пахло свежезаваренным чаем с имбирём, но сегодняшний аромат был резким и тревожным. Феликс вошёл, и его взгляд сразу зацепился за новую деталь — небольшое зеркальце в медной оправе напротив его места. — Добрый день! — Сказала Соён, не оборачиваясь. — Сегодня чай с имбирём. Он помогает от тошноты. — Меня не тошнит, — почти сразу перебил её Феликс. — А это не вам. — Она наконец повернулась, держа керамическую кружку. — Это мне. Я сегодня плохо спала. Она поставила напротив Феликса вторую кружку, из которой горячим потоком выходил пар. Феликс молча отодвинул её: слишком резко, что из края пролилась часть содержимого прямо на стол. — Осторожнее, — сказала Соён, протягивая руку с парой салфеток. — Не надо мне тут осторожничать! — Неожиданно даже для себя, громко заявил Феликс. — Хватит мне тут ваших сказок! Я что, маленький по-вашему? Рисунки, чаи, зеркальца!? Он резко вскочил с места, что стул, на котором он сидел, отшатнулся и упал на пол. — Вы думаете, я не понимаю!? Не вижу, что это всё ваши уловки? Чтобы я вот так резко поверил всем вашим сказкам и всё рассказал, поделился, показал! Ну так вот же, смотрите! — Он резко задирает рукава свитера, открывая женщине вид на свежие шрамы, из-за которых он сюда и пришёл. Те сразу защипали из-за резкого движения, заставляя Феликса тихо зашипеть. — Вот! Смотрите! Вот из-за чего я пришел сюда! Из-за чего Хёнджин притащил меня за шкирку! — не унимался Феликс. Его дыхание стало прерывистым. В горле встал ком. Он ждал, когда та испугается, отпрянет. Может, наорёт. Но Соён не пошевелилась. Её взгляд сначала зацепился за руки парня, а в её глазах виднелась печаль. Сочувствие. А потом устремился в глаза Феликса, словно пытаясь найти в них причину того, что она сейчас увидела. — Я вижу, Феликс, — тихо сказала она — Я вижу, как тебе больно. И я хочу узнать причину, почему, — медленно продолжила она. Этот гнев, огромный, раздутый, в секунду лопнул. Феликс медленно опустился обратно в кресло, затянув снова руки. Теперь его накрыл стыд за срыв. За то, что сам всё действительно рассказал. А ведь не хотел до этого и заикаться на эту тему даже под строжайшими расспросами. — Вы... Вы не знаете, каково это — прошипел Феликс, уткнувшись взглядом на ту самую лужицу пролитого чая на столе. — Знаю, — ответила Соён, не повышая голоса и совсем не обращая внимания на то, что Феликс чуть не устроил разгром в кабинете. Кажется, его слышал даже Хёнджин за стенкой. Она отодвинула мокрую салфетку в сторону и поставила перед Феликсом его же на половину полную чашку. — Вы злитесь не на меня. Вот давайте представим, — Она снова села на своё место за столом, — Кому бы вы хотели всё это высказать? Кто должен это усышать? Феликс замер. Его взгляд стал стеклянным, а ладони сжались в кулаки, да так сильно, что ногти впивались в кожу. — Отцу... — слово сорвалось почти шёпотом, он будто вовсе и не хотел говорить. — Что он никогда... — голос резко сорвался, и Феликс замолчал, сжимая губы. Он закрыл глаза, прислоняя ладони к лицу, словно хотел от чего-то укрыться. Как будто ему что-то угрожало. Плечи напряглись и мелко дрогнули. Феликс не договорил. Не смог. «Не спросил, как я». — Он никогда не смотрел на меня, как на сына. Только как на ошибку. Которую нужно исправить. — Слова выходили прерывисто, пробиваясь сквозь годы молчания. А перед глазами воспоминания тех лет. Как он пытался добиться хоть минуты внимания родителей. Но в ответ получал лишь игнор. А потом и вовсе переросло в агрессию. Каждый раз, когда он делал что-то не так, как они хотели. В особенности отец. Он всегда был слишком строг с маленьким Феликсом, что последний ничего хорошего о нём и не запомнил. Вообще вспоминать не хотел. Соён молчала. Она не говорила «Всё хорошо» или «Я понимаю». Она просто была там. Она выслушала и увидела всё то, что Феликс позволил. Признала его боль. Признавая, что уже даже самые громкие, сильные крики адресованы тем, кому уже не суждено их услышать.

***

После сессии гнева в машине царила неловкая тишина. Снова. Феликс не смотрел в окно, а разглядывал свои руки, лежавшие на коленях. Они почти перестали дрожать, по сравнению с тем, как было в кабинете. — Может, заедем на мороженым? — осторожно предложил Хёнджин, разрывая эту самую тишину между ними. — Твоё любимое, фисташковое. Феликс медленно повернул к нему голову, словно выныривая в момент из своего мира. — А... Да.. Конечно, — тихо ответил Феликс. В голосе не было ни раздражения, ни привычной усталости, с которой он обычно выходил с сессии. Что-то явно изменилось. Феликс, на удивление, в этот раз, как только вошёл в квартиру, не полетел сразу в комнату, а неловко постоял в дверях кухни, наблюдая, как Хёнджин раскладывает покупки. — Спасибо. — Вдруг сказал он тихо и взял бутылку холодной воды из холодильника. Хёнджин замер с пачкой риса в руках. Это было первое «спасибо» за долгие недели. Он лишь незаметно кивнул, боясь спугнуть хрупкий момент. Вечером они смотрели фильм. Феликс даже уснул на плече Хёнджина, как тогда, в те времена, когда всё было хорошо. Сейчас же это просто редкость, когда Феликс сам подходил. И Хёнджин почувствовал, что всё, что они делают, не зря. Походы к психиатру помогают. Хёнджин внутренне так был рад, что каждый раз чуть ли не плакал, когда Феликс начинал сам сближаться и потихоньку вести себя как до всего случившегося. Он возвращался. В груди Хёнджина рапускалось тёплое, болезненное чувство надежды. Он поверил, что самое страшное позади. Утром Хёнджин проснулся от того, что не почувствовал тепла рядом, когда спал. Другая половина кровати была свободна. Хёнджин встрепенулся и почти вскочил с кровати, намереваясь найти Феликса, но не успел он и выйти из комнаты, как Феликс сам почти врезался в него. Он посмотрел на него своими большими карими глазами. — Я записался на завтра в психиатру. А Хёнджин не верил своим ушам. Феликс что, действительно сам записался на приём? Он захотел пойти сам? Хёнджин, наконец отмерев, тут же буквально схватил Феликса в объятья, так сильно радуясь, кажется, только этой одной простой короткой фразе. Феликс на это только потом ответил на объятья, слабо сжимая пальцами предплечья Хвана. А в голове была лишь одна мысль «А может, не всё ещё потеряно?»

***

Хёнджин рылся в старой коробке из-под вещей и случайно выронил потрёпанный конверт. Тот был достаточно толстым, с большим количеством фотографий, часть из которых выпала на пол. — О, смотри! — он поднял одну из фотографий, и на его лице появилась мягкая улыбка. — Твои первые попытки покрасить волосы. Красный цвет после второго же мытья головы превратился в бледно-розовый. Феликс, проходивший мимо, остановился. Он взял снимок и увидел себя, на вид лет семнадцати, с действительно бледно-розовой макушкой, корни которой, кажется, уже начали отрастать на момент съёмки фото. — Боже, я выглядел, как слишком перезрелый персик, — недовольно сказал Феликс, отдавая фото обратно Хёнджину, но в последний момент ещё раз взглянул на снимок и фыркнул. Звук был тихим, еле уловимым, но Хёнджин его заметил. Это был его смех. Настоящий. Они просидели так минут десять, просматривая фотографии двух-трёхлетней давности. Хёнджин смеялся громко и открыто, иногда неосознанно поглядывая на Феликса. А Феликс — тише, сдержаннее. Но смеялся. Впервые за эти долгие недели. В комнате пахло лёгкостью. Казалось, лёд тронулся.

***

Кабинет встретил их привычной тишиной. Но в нём было что-то другое. Может быть, это был солнечный луч, упавший из окна на пол кабинета, а может, сама поза Соён: в этот раз она не сидела на своём привычном месте, за столом, а, поджав ноги, разместилась на небольшом диванчике поодаль от её рабочего стола. Феликс вошёл, и, не говоря ни слова, уселся на свой стул напротив. Он не ёрзал, не теребил рукава в этот раз, а вёл себя спокойнее обычного. Минуту они просто молчали. Пауза была не давящая, а спокойная. Выжидающая. — Мне страшно, — вдруг тихо произнёс Феликс, первым разрывая эту тишину между ними. Его голос был тихим, но чётким. Без привычной агрессии или сарказма. Он смотрел не на женщину, а в пол, словно признаваясь самому себе. Соён на это молча кивнула, будто принимая информацию. — Не из-за вас, — добавил он, будто оправдываясь. — Вообще. Просто страшно. Всегда. Даже когда всё нормально. Как будто постоянно ждёшь, когда кто-то подкрадётся и оглушит. Он устало поднял на неё глаза. И в них читалась лишь уязвимость. Весь тот страх, что таился в нём всё время. — Я знаю. — Тихо ответила женщина. — Это нормально. Постоянно быть настороже. Феликс кивнул, а его плечи слегка подрагивали. — Иногда я просыпаюсь ночью и не могу дышать. Просто лежу и даже не могу сделать вдох. А Хёнджин спит рядом. Я не могу его разбудить. Не хочу, чтобы он видел... Это. Он замолчал, и его взгляд упал на собственные руки. Феликс медленно, почти неосознанно поднял рукава. Сначала один. Потом второй. Движения были медленными, терпеливыми. Не так, как тогда, в гневе. На предплечье, в полосе света, была карта его боли — в переплетённых белых и розовых линиях, шрамах, говоря на языке, который только он понимал. А другая рука, правая, была усеяна свежими порезами, которые только- только начали заживать — причина его присутствия здесь — совсем недавний срыв. Ярко-алые, почти бархатные полосы. Припухшие, с подсохшими по краям корочками. Они лежали поверх старых, будто напоминание о прошлом. Феликс внезапно дотронулся до самой длинной полосы кончиками пальцев, и тут же отдёрнул обратно, будто обжёгся. — Я будил его, — сказал Феликс, проводя пальцем по самой новой, самой толстой линии. — Много раз. Кричал. Мы разговаривали даже. А потом... Потом я перестал. Не знаю почему, — он вдруг усмехнулся. — Потому что понял, что никто не сможет дышать за меня. Никто не сможет остановить вот это, — он провел по коже пальцами, имитируя порезы. — Изнутри. Он выдохнул и откинулся на спинку кресла, но так и не стал закрывать руки рукавами обратно. — А недавно... — вдруг подал голос снова Феликс. — Я сорвался. Опять. Потому что... — пальцы начали нервно теребить край кофты, — потому что они снова напомнили о себе.. Феликс снова задрожал. Он вспомнил то письмо, те слова, строки, которые уже пропитались в него ядом. Он больше ничего не сказал. Про родителей было слишком тяжело говорить. Феликс был ещё к этому не готов. — Спасибо, — сказала Соён после долгой паузы. Её голос был твёрдым, но в нём не было ни капли отвержения или жалости. — Что показали мне это. Что позволили увидеть не просто шрамы, а свою историю. Тёплый ветер трепал волосы Феликсу, но он не отвернулся, а просто закрыл глаза, подставляя лицо под лучи солнца. — Купим арбуз? — предложил Хёнджин. В его голосе звучала лёгкость, про которую он уже сам забыл. — Только если он будет хрустеть, — отозвался Феликс, не открывая глаз. Хёнджин засмеялся, потому что это была их старая, двоенная шутка. Дома Феликс не сразу ушёл в свою комнату, а помыл купленный арбуз, поставив его на стол, и стал искать нож. — Давай я? — потянулся к нему Хёнджин. Почему-то внутри заиграл страх, когда он увидел нож в руках Феликса. — Сам справлюсь, — Феликс мягко отстранил его руку, без раздражения. Он взял нож и начал разрезать арбуз. Сначала на две половины, а потом уже по кусочкам, ровными ломтиками. Его руки впервые за долгое время не дрожали. А Хёнджин, всё же, из-за переживания, остался в стороне, наблюдая издалека, но не мешал Феликсу, позволяя сделать всё самому. Вечером Феликс остался в гостиной на диване и читал какую-то книгу. Хёнджин принёс два стакана чая. Феликс взял один, делая два глотка содержимого, а потом поставил обратно на стол, перелистывая на следующую страницу. — Как там.. Твой...? — Хёнджин кивнул на книгу в руках Феликса. — Пока не понятно, — спокойно ответил Феликс, обращая взгляд на Хёнджина. Перед сном Феликс задержался в дверях ванной. — Спи... Спокойной ночи... — неловко произнёс Феликс. Как будто ему было непривычно говорить эти слова впервые за долгое время. — Тебе тоже, — Хёнджин улыбнулся, а внутри него что-то ёкнуло от надежды. От того, что он видел, что Феликсу становилось лучше. Тот снова открывался. Феликс уже спал. А Хёнджин не мог улечься, успокоиться. Он был так рад, он верил, что Феликсу становилось лучше, что всё, что они делали, это всё помогало. Хёнджин лежал и слушал его ровное дыхание. Феликс спал спокойно, не мучаясь от тревожности или кошмаров. Он смотрел в потолок и верил, что самый страшный шторм позади. Он закрыл глаза и, наконец, заснул крепким сном.

***

Кабинет встретил его привычной тишиной. Соён стояла у окна, снова разглядывая двор и всё, что там происходило, а на низком столике между креслами лежал тот самый потрёпанный конверт. Сколько же раз Феликс его перечитывал. И это только в день, когда получил. Он лежал по центру, как обвеняемый в зале суда. Рядом с ним стояла небольшая чаша. Феликс замер на пороге, а его взгляд уставился на письмо. Воздух стал густым, спёртым, что Феликс уже почти задыхался. Соён зажгла палочку, но не чтобы сжечь письмо, а перебить запах страха. Её голос прозвучал мягко, без привычных улыбок. Сегодня её лицо было серьёзнее. — Мы не обязаны делать это. Мы просто можем посидеть. Феликс медленно двинулся к месту, наконец отрывая взгляд от бумаги, и сел в кресло напротив. Его руки лежали на коленях, а пальцы впивались в кожу. — Я не могу его сжечь, — тихо сказал Феликс. — Оригинал.... Он... это всё, что у меня осталось от них... — Мы не будем сжигать оригинал. Мы сожжём копию. Или даже не её. Мы сожжём те слова, что живут в вас. Те, что причиняют боль. Она взяла чистый лист и ручку, протянув ему. — Можете сразу написать самые обидные слова. Те, что постоянно звучат в голове, не дают спокойно жить. Феликс взял ручку. Пальцы снова задрожали, сердце забилось, а в памяти снова то письмо. Строки, которые он знает уже наизусть. Потом он резко, почти яростно, начал писать, с силой вдавливая стержень в бумагу. «ошибка» «слабак» «разрушил семью» «выкинула фотографии» «не должен жить» Он писал, пока не заполнил лист полностью с одной стороны. Написал почти всё. Действительно знал содержимое письма до мельчайших деталей. — Хватит? — спросила Соён. Её голос, как якорь в шторме эмоций. Феликс кивнул, не в силах вымолвить и слова. Она взяла лист из его рук и сложила несколько раз, после чего опустила в чашу. — Это просто бумага, Феликс, — Сказала она твердо. — Это не ваша судьба, не ваша награда. Это не правда. Это всего лишь слова, которым вы почему-то верите. Он смотрел, как Соён подносит зажигалку к бумаге. Огонь коснулся её, вспыхивая, а потом жадно побежал вверх, пожирая строку за строкой, фразу за фразой. «Ты разрушил... » — почернело и рассыпалось в пепел. «Слабак» — свернулось в чёрный рулончик и исчезло. «Ошибка» — догорело последним, оставив после себя только горстку серого пепла. Когда огонь погас, в чаше осталось лишь немного пыли. Соён поставила её между ними. — Всё, — само собой вырвалось изо рта Феликса. Не с облегчением, а с опустошением. Будто из него вытащили старый гнилой стержень, за который он всё это время держался, а сейчас он не знал, как держаться самому. — Не всё, — поправила его Соён. — Теперь у вас есть свободное место, которое можно чем-то заполнить. — Она указала на пепел. Феликс смотрел на него, и по щеке побежала одинокая слеза. Она была не истеричной, а тихой, очищающей. — Я не знаю... — Тихо прошептал он. — Я не помню, чего хочу. — Это и есть ваша следующая цел,ь — также тихо ответила Соён. — Вспомнить. Узнать. Или придумать заново. Он вышел из кабинета, неся в себе не радость, а странную, оглушающую тишину. Как после долгого, непрерывного шума. Хёнджин, увидев его бледное, но спокойное лицо, не задал ни одного вопроса. Он просто обнял его за плечи, и они пошли к машине. Феликс не отстранился. В кармане его куртки лежал тот самый оригинал письма. Он не выбросил его. Но впервые за долгое время он чувствовал его не как приговор, а просто как старую, исписанную бумажку. Её можно было сжечь в любой момент. Или оставить. Решение было теперь за ним. Они ехали домой, и окна машины были опущены. Феликс смотрел на улицу. На проезжающие мимо машины, на дома, которые они проезжали, какие-то магазинчики. На мир. Тёплый ветер трепал его волосы, и в первый раз за долгое время этот мир не казался ему обычным, скучным, враждебным, а просто... Интересным. Как забытый сериал, в котором вдруг захотелось посмотреть следующую серию. — Купим мороженого? — спросил Хёнджин, и в его голосе звучала лёгкость. Словно тот тяжёлый груз, который так долго над ними висел и не давал спокойно разговаривать, упал, позволяя спокойно вдохнуть. — Да. — Феликс повернулся к нему, не обращая внимания на ветер, который до сих пор путал волосы, и улыбнулся. Не оскалился и не попытался наигранно, а на самом деле улыбался. Как делал это когда-то. — Только не фисташковое. Надоело, — в его глазах сияли лучи солнца. Хёнджин рассмеялся громко и весело. Его сердце пело. Он поверил. Дома Феликс сам разложил мороженое по тарелочкам, и даже украсил его шоколадной крошкой, как в «прошлой» жизни. — Смотри, — он ткнул ложкой в экран телефона. — Скоро в нашем городе будет концерт у гитариста, которого я хотел посмотреть. Хёнджин поднял глаза, смотря на рекламу, куда показывал Феликс. — Пойдём ? — прозвучало на выдохе. — Ага, — ответил Феликс, откладывая телефон. — Купи билеты на него. Только не на первые ряды. А то от громкости уши заложит. Он говорил о будущем. О их будущем. Легко и непринуждённо. Вечером он снова сидел в гостиной, положив голову на подушку на коленях Хёнджина и смотрел какую-то комедию. Его плечи мелко подрагивали от тихого смеха. В один момент он поднял руку и положил сверху руки Хёнджина. Их пальцы мягко сплелись воедино. Спокойно, доверчиво. Как в детстве. Хёнджин смотрел на его руку. Тонкие пальцы, бледная кожа, под которой проступали синие вены, на свежие, уже начинающие заживать порезы — и чувствовал, как по щекам катятся слёзы. Он не стал их вытирать. Это были слёзы облегчения. Позже Хёнджин долго лежал без сна, прислушиваясь к тишине. Со стороны Феликса не слышалось никаких звуков. Ни шороха, ни скрежета, ни всхлипов. Тишина. Только ровное дыхание. Он уснул. И Хёнджин уснул следом, с мыслью, что этот ужас, наконец, заканчивался, и всё становилось на свои места. На тумбочке в комнате лежал тот самый чёрный блокнот. На первой странице под нарисованным чёрным квадратом он написал лишь одну фразу, вырисовывая буквы старательно, будто первоклассник:

«Возможно, всё будет хорошо».