Предан(н)ый раб

      С самого возвращения повелителя во дворце будто бы потемнело. Двор Топкапы встретил его гробовой тишиной. Даже стражи у ворот замерли, почуяв ледяное дыхание гнева, исходившее от Повелителя. Он соскочил с коня, не дожидаясь подставленной ступени, и шагнул в тронный зал, где воздух густел от страха.       Развернув пергамент, он увидел знакомый почерк, дрожащий от слабости, но не от страха. "Брат мой... - начиналось письмо, и эти два слова пронзили его острее любого клинка. Она писала о заговоре против Мехмета, о подкупленном поваре, о яде, похожем на несварение. "Береги детей, - умоляли строки, - даже если их матери ослепли от ненависти..."       Тронный зал замер, когда Сулейман вошёл, неся в себе бурю. Махидевран, еще не зная о разоблачении, подняла голову с надменной улыбкой - и тут же побледнела, увидев его лицо. – Ты осмелилась покуситься на моего сына? - голос падишаха, обычно такой ровный, теперь резал воздух, как сталь. – Твой новый дом - старая крепость в Бурсе. Без свиты. Без титула. Без сына.       Хатидже попыталась заговорить, но он лишь провёл рукой по воздуху, будто стирая саму её сущность. – А ты – выйдешь за пашу Диярбакыра. На рассвете. И никогда больше не ступишь на порог столицы. – Хатидже вскрикнула, когда услышала свой приговор - брак со старым пашой, изгнание на границы империи. – Ты забыла о родной крови, сестра, – сказал Сулейман, и в этих словах звучала не только ярость, но и боль.       Рустем, приведённый в цепях, даже не удостоился взгляда. – Казнить. Голову – на ворота, тело – псам.       Михримах, бледная как мрамор статуи, пыталась обратить его гнев против мертвой Шах. – Она знала о заговоре! - кричала дочь. – Знала, - согласился Сулейман, - и предупредила меня. А ты? Ты молчала, надеясь, что я стану палачом.       Он не отрекся от дочери - просто отвернулся, и этот жест был страшнее любой казни.       Когда в покои вошла Хюррем, ее глаза блестели от невыплаканных слез. Сулейман молча протянул ей письмо. – Она... просит у меня прощения? – прошептала Хюррем, чувствуя, как в горле встаёт ком. Впервые за долгие годы соперничества она поняла, как много потеряла.       Позже Хюррем позвала Михримах. Не для упреков - для разговора. – Твоя ненависть ослепила тебя, - сказала она, глядя в глаза дочери. – Шах защитила твоего брата, когда ее уже не было в живых. А ты? Что ты сделала?       Михримах не ответила, но в ее глазах что-то дрогнуло - может быть, впервые за долгие годы. Она подняла влажный взгляд, но Хюррем уже отвернулась, не в силах вынести молчаливого укора.       Ночью женщина зажгла лампаду у окна - в память о той, что стала ей сестрой слишком поздно.

***

      Берку лежала на узкой кровати устремив пустой взгляд в потолок. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь решетчатое окно, медленно ползли по стене, отмечая бесконечные часы. Она не выходила из комнаты уже третий день, не отвечала на стук служанок и не притрагивалась к еде.       Пустота разрывала изнутри. Казалось что её душу вынули и разорвали на кусочки, а вместо неё всыпали в грудь раскаленный уголь. Перед глазами стала картина, увиденная ею во дворце Шах султан.       Внезапная мысль посетила голову. Свёрток. Во всей этой суматохе она забыла про него. Пальцы дрожали, когда она развязывала шнур. Шёлк распался, словно пелена времени, и на ладони упал маленький серебряный крестик. Всё внутри замерло.       Сначала — ледяное недоумение. Она перевернула крестик, ища надпись, знак, хоть что-то. Но металл был гладким, безмолвным. Потом воспоминания ударили так сильно, что перехватило дыхание. Она видела этот крестик — однажды, мельком, когда перевязывала его рану. Мерджан тогда смутился и быстро спрятал его.       Горе, острое как клинок, ударило с новой силой. Этот крестик был последней нитью, связывавшей мужчину с той, далёкой жизнью, о которой он никогда не говорил. А холодная госпожа выполнила его просьбу, признавая право Берку на память.       Девушка сжала крестик в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Слёзы текли по её лицу беззвучно, солёные капли падали на чёрную ткань платья. Она прижала крестик к губам, словно пытаясь уловить след его прикосновения, его запаха, всего того, что навсегда ушло. В тишине комнаты только слышался прерывистый шепот: — Зачем... зачем ты мне это оставил...       Но ответа не было. Лишь холодное серебро в её руке, которое постепенно согревалось от тепла её кожи, становясь частью её горя, её памяти, её вечной тоски по тому, кого она больше никогда не увидит.

*Чуть позже, в той же комнате*

      Султан вошёл бесшумно, но Берку почувствовала его присутствие прежде, чем увидела. Она не подняла головы, когда его тень упала на неё, продолжая сидеть на полу, обхватив колени руками в чёрном трауре. – Они ушли...— это был голос не повелителя, а уставшего мужчины.       Сулейман медленно опустился рядом, и парча его кафтана с шелестом коснулась грубого половика. Он ещё долго ничего не говорил, просто сидел в полумраке, их плечи почти соприкасались. Затем его рука медленно легла на её сжатые пальцы. Холод начал потихоньку отступать, живое тепло, то чего сейчас так не хватало. – Я впервые не могу найти слов, — его голос прозвучал приглушённо, будто через пелену боли. – Ни во дворце, ни в тронном зале... никто не может разделить мою скорбь... – Повелитель тяжело сглотнул, – Они обманули меня, — тихо сказал он, глядя куда-то в пустоту, – все эти годы я думал, что вижу их истинные лица.       Берку молча кивнула, его пальцы сжали её руку сильнее, и она наконец подняла на него глаза. В его взгляде не было величия повелителя — только та же всепоглощающая пустота, что выжгла и её душу... Не нужно было объяснять, кто «они» — Хатидже, Махидевран, Михримах... все те, кого он любил и кто его предал. – Шах никогда не лгала мне, — продолжил он, и его голос дрогнул. – А я слишком поздно это понял.       Девушка увидела, как по его лицу катятся две одинокие слезы, застревая в седой щетине. Не думая, словно в бреду, она подняла дрожащую руку и коснулась его щеки, смахнув влагу. Её пальцы задержались лишь на секунду, чувствуя напряжение скул, дрожь в мышцах.       Внезапно Сулейман потянулся и прижал её голову к своему плечу. Она замерла, затем всё тело её содрогнулось в беззвучном рыдании. – Я потерял сестру, — прошептал он, ощущая, как её слёзы просачиваются сквозь ткань его одежды. – Ты потеряла госпожу и... близкого друга.       Она обвила его шею руками, и они сидели так — султан и служанка, два сломленных человека на холодном полу. Его ладонь медленно гладила её спину, ощущая, как хрупки её кости под тонкой тканью. – А мы... Мы остались в этих стенах, — его рука переместилась к её затылку, прижимая крепче. — Оба. В плену у долга...

Повисло молчание

– Знаешь, сегодня я пришёл не как султан. Я пришёл как человек, который тоже не знает, как жить с этой дырой в груди. – Мужчина прочистил горло и слегка выровнял сбивщееся дыхание, – когда хоронили Валиде... — он замолкает, подбирая слова, — Шах держала меня за руку и говорила, что звёзды — это глаза ушедших, которые смотрят на нас. Берку подняла на него взгляд. – Она... она часто смотрела на звёзды в последние дни...              Сулейман кивнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на понимание. – Значит, она выбрала свой путь.       Когда он наконец поднялся, на его лице снова была маска холодного повелителя. Но прежде чем уйти, он обернулся и крепко, по-отечески, обнял её, прижав на мгновение к своей груди. Она почувствовала, как бьётся его сердце — такое же разбитое, как и у неё – Мы будем нести это горе вместе, — проронил он, – жить ради тех, кто не смог остаться среди нас...       Уходя, он оставил на её коленях свой шёлковый платок, пропитанный их общими слезами. И Берку знала — в этот миг они были просто людьми, нашедшими в друг друге ту опору, которую отняла у них судьба.