Предан(н)ый раб

      Все действительно произошло так, как говорил ей Мерджан. Берку сжала колени под подбородком, в горле пересохло а желудок сводило от голода. Свёрток и письмо Шах султан, единственное что держало её в реальности. Где-то в нескольких шагах, раздался шорох шёлковых шаровар. — Берку калфа, — Сюмбюль пел сладким, как прокисший шербет, голосом. — Выходи же, глупенькая. Кто тебе сделает зло при мне? Султанша лишь очень хочет поговорить с тобой...       Его тень изогнулась на стене — длинная, с неестественно вытянутой шеей, будто уже искала, за что ухватиться. Девушка сжалась и прикусила губу. – Врёшь. Как наврал девушками следившим за Хатидже, – её передёрнуло от отвращения, – и найдут меня так же...       Приближались евнухи с факелами, хоть про эту нишу особо никто не знал но убежище становилось небезопасным. Глаза налились слезами, защитить её было некому. Вспомнилась молитва, спасшая её когда-то, больше уповать было не на что. – Что вы устроили в моё отсутствие?! Голос Султана Сулеймана ударил, как набат. – Мой Повелитель... – Берку выползла из укрытия и представ перед султаном поцеловала полы его одежды. – Ты — та самая служанка? Та... – Он резко обернулся к Сюмбюлю – ...которую вы травите, как зверя на охоте? Тишина. – Моя госпожа просила передать некоторые бумаги только лично вам... – Берку не смела поднять взгляд, – но сначала, умоляю Вас, прочтите это       Девушка протянула свиток. Султан быстрым движением разорвал печать, его глаза пробежали по строчкам — и взорвались гневом. – Где моя сестра? — Сулейман шагнул вперёд, и Берку увидела то, чего не замечал никто: тень боли в глазах Повелителя.       Михримах появилась как вихрь - её алое платье вспыхнуло в дверном проёме пламенем, золотые подвески звенели тревожно. – Отец! – Её голос, обычно мелодичный, сейчас звучал неестественно высоко. – Какая неожиданность! Я как раз...       Сулейман даже не повернул головы. Его пальцы сжимали письма так, что костяшки побелели. – Не сейчас, дочь, – он сделал шаг к выходу, но Михримах ловко преградила путь. – Но вы должны увидеть новые фрески в моих покоях! Художник из Шираза... – Отойди.       Это слово, произнесённое тише шёпота, заставило замереть даже янычар. Михримах дрогнула - впервые за всю жизнь отец смотрел на неё так, как султан на подданную.       Берку, прижавшаяся к колонне, увидела, как тень страха скользнула по лицу Михримах. – Где Шах Хубан? В последний раз спрашиваю.       Михримах медленно опустилась в поклоне, но её глаза, поднятые к отцу, горели яростью и обидой. – Она... отправилась в свой дворец. Но, отец, позвольте мне сначала... – Ты. Пойдёшь со мной. – султан не глядя сказал Берку. *В пути*       Ветер рвал плащ Сулеймана, копыта его коня грохотали отдаваясь во всё тело. Но голова была окутана тяжёлыми мыслями. – Михримах... – в голове всплывало лицо дочери, её холодные глаза, она поправляющая жемчужное ожерелье в тот день, когда казнили ни в чём не повинную девушку полюбившую Малкочуглу. – Когда ты стала такой? – Хатидже... – мелькнуло воспоминание о сестре. Он знал о её речах к Ибрагиму, как она сама толкнула его в чужие объятья. Как радовалась его унижению и лишь смотрела с высоты рода.– Ты была равнодушна, когда твоя гордыня ломала ему хребет?       Но яснее всего виделся образ Шах Хубан. Она не жаловалась, вышла замуж и всегда оставалась на своем месте, хотя всегда тянулась к нему. А Сулейману казалось что у нее итак все хорошо, ведь это Шах, та для которой династия была смыслом...       Лишь сейчас он понимал, что сам оттолкнул: девочку, искренне смеявшуюся с ним в саду, когда он был всего лишь младшим шехзаде; девушку, добровольно отдавшую часть своих драгоценностей на нужды армии, когда другие сестры устраивали истерики; Женщину, смотревшую на него в последний раз с волнением и любовью. – Я осыпал их золотом, а тебя оставил в тени...– с сожаление прошептал мужчина. Конь встал на дыбы перед мостом – Сулейман и не заметил, как сжал поводья до крови.       Берку скакала следом, цепляясь за гриву лошади. В горле стоял ком от страха, от усталости и от осознания происходящего.       Мысли путались. Увидит ли Султан правду в этих письмах? Может Шах Хубан удалось спасти... но тут же мысленно одернула себя, думать об этом было невыносимо. Она не плакал, просто мир плыл перед глазами, как тогда, в детстве, когда янычары украли её из родной деревни.       Но сейчас – вперёд. Только вперёд. Потому что за спиной оставались тени Сюмбюля и Михримах, а впереди... Впереди мчался её Повелитель – Сулейман – их последняя надежда. *Дворец в Ипподроме*       Шаги Сулеймана глухо отдавались в пустом дворце. – Где прислуга? Где хоть кто-то? – Тревога усиливалась. Его сестра предпочла быть одна, сбежав из его дворца, места в котором он должен был позаботиться о ней.       Султан медленно шёл по знакомым залам. Здесь покоилась его совесть, призраки прошлого, тень убитого друга. Стыд подступал комом к горлу.       Пальцы сжали край плаща, он пытался отмахнуться от горьких воспоминаний и резко тряхнул головой. Не вышло, перед глазами появилась сцена – как десятилетняя Шах впервые назвала его повелителем, а он не поправил, не сказал "просто брат". Последний поворот.       Дверь в её покои приоткрыта — внутри тишина и полосы теплого дневного света. Сулейман замер на пороге. – Как я взгляну ей в глаза? Что скажу? – Нерешительность раздражала, неужели он, правитель всего мира и воин, стоит и не может сделать то, что должен?       Дверь скрипнула, открывая картину, от которой у Сулеймана похолодела кровь.       Шах Хубан привалилась к мраморной колонне. Все выглядело так, словно она недавно уснула, черные пряди беспокойно лежали на плечах оттеняя её нежное голубое платье. Ни следа страданий, только лёгкий полумрак на губах.       А у её ног, склонив голову ей на колени, лежал Мерджан – его белая рубаха запачкана кровью, по груди растеклось большое алое пятно. Рядом, на ворсе ковра, покоился кинжал с красивой гравировкой, которая гласила: Ben sadakatle, koşulsuz ve sonuna kadar hizmet ediyorum (Я служу верно, безоговорочно и до конца).       Султан опустился рядом, письмо, о котором он хотел поговорить с сестрой, с тихим шелестом упало на пол. Подоспевшие янычары хотели приблизится к своему господину, однако, он остановил их жестом.       Его взгляд никак не мог оторваться от мертвых лиц. Шах улыбалась, буд-то перед самым концом отпустила все печали. А Мерджан... Мерджан выглядел спокойнее, чем за все двадцать лет службы – морщинки у глаз разгладились, губы тронуло что-то похожее на облегчение.       Сулейман стоял над их телами, и впервые за годы правления, мир его раскололся на до и после.       Первой пришла бешеная злоба – та, что когда-то стирала с лица земли целые города. Как они посмели? Как ОСМЕЛИЛИСЬ уйти, не спросив его, не испросив милости?       Затем другое чувство ударило острее любого клинка. Шах. Его маленькая сестричка, лежит холодной... Внезапно вспомнилось, как она в шесть лет сильно упала, но не заплакала, лишь сжала его руку и прошептала: "Не говори отцу, он и так устал". Тогда он впервые почувствовал себя защитником. Теперь – предателем.       Потом горькое и постыдное понимание. Они ушли... добровольно, вместе. В то время как он – Повелитель Мира остался. Вечный пленник своего трона, не мог просто жить, вес долга перед народом и Аллахом будет давить на него, пока не загонит в могилу       Когда чувства улеглись, пришла пустота. Тихий дворец. Двое мертвецов, решившихся не разлучаться даже в смерти. И он – самый могущественный человек империи – бессильный перед этой правдой.       Берку стояла как вкопанная, глаза расширились от ужаса. Её взор скользнул по бездыханному телу Шах Хубан... и застыл на Мерджане. Всё внутри оборвалось. – Нет... нет, это не... не может быть...       Слёзы хлынули сами, горячие и беспощадные. Она снова закусила губу до крови, но тихий стон всё равно вырвался. — Мерджан... — шёпотом, как когда-то в саду, когда боялась что её услышат.       Сулейман, ошибочно принявший её реакцию за горе по умершей Шах, тихо сказал: — Она отошла к Аллаху без мучений выбрала свой путь. – прозвучало это на удивление нежно, – ты... служила верно.       Берку не поправила его. Не сказала, что рыдает о умершем евнухе. Да и как можно такое объяснить? – Да... - прошептала она механически, –она... она была доброй госпожой... – Новая порция слез полилась по щекам, девушка изо всех сил пытаясь хоть чуть-чуть успокоиться, но не получалось       Впервые в жизни служанка лгала прямо в лицо султану. Потому что правда, что её сердце разрывалось не по госпоже, а по тому мужчине, чьё тело теперь холодело на ковре, была недопустима.       Она упала на колени, делая вид, что склоняется перед телом Шах Хубан, но глаз не отрывала от Мерджана.       Сулейман медленно опустился рядом с Берку, его царственные плечи внезапно ссутулились под тяжестью утраты. Он положил руку на дрожащее плечо девушки — жест не повелителя, а человека, познавшего горе. – Они ушли вместе... — его голос, обычно звучный и властный, теперь звучал приглушенно, — он не оставил её до самого конца       Берку всхлипнула, не в силах сдержать рыданий. Султан же, к удивлению придворных, не одернул ее. Напротив — его пальцы слегка сжали ее плечо, словно пытаясь передать то утешение, которого не находил сам. – Ты... ты была ей не просто служанкой, — прошептал он, и в этих словах впервые прозвучало что-то по-человечески теплое.       В его глазах стояла та же боль — боль брата, потерявшего сестру. Но в этой общей скорби было странное облегчение. Кто-то еще помнит ее настоящей, — думал Сулейман, глядя, как Берку сжимает в руках край своего платья. Кто-то еще любил ее так же сильно....       Они ещё просидели так какое-то время. Когда Повелитель смогу прийти в себя, то подобрал смятый пергамент и тихо приказал: – Дайте ей проститься с ними, – голос предательски дрогнул, – и готовьте к погребению...       Берку осталась одна в тишине покоев. Воздух был густым от запаха увядших роз и воска. Она сейчас между ними – своей госпожой и тем, кто стал для нее всем. – Вот и все... – её пальцы дрожали, когда коснулись руки Мерджана. – Я знала. Всегда знала, что твоё сердце принадлежит ей.       Она провела ладонью по его лицу – впервые так открыто, не скрываясь. Запомнила каждую черту: морщинки у глаз, шрам на виске, форму губ, которые никогда больше не назовут её по имени.       Берку наклонилась, коснувшись лбом его груди. Так близко. В последний раз. – Спи спокойно, мой любимый... Потом повернулась к Шах. – Вы счастливы теперь, госпожа? – прошептала она, поправляя прядь волос на лбу усопшей.       И вдруг поняла странную вещь - она не чувствовала ни злости, ни ревности. Только опустошение.       Берку взяла руку Мерджана и положила её на руку Шах, соединив их в последний раз. – Будьте вместе. Хотя бы там...       Когда она поднялась, её лицо было спокойным. Только в глазах – пустота, та же, которая теперь навсегда поселилась в груди - ровно там, где когда-то жила любовь..