В точке соприкосновения

      Джон «Соуп» МакТавиш никогда не думал, что его подведут руки. Не сердце, не ноги — а руки. Те самые, что собирали и разбирали винтовку вслепую, вскрывали замки, ловко работали с ножами. Те, что обезвреживали мины, устанавливали взрывчатку и не знали промаха со снайперской винтовкой.       Джон «Соуп» МакТавиш — бывший сержант SAS, комиссован с почётом, медалью, пенсией и пустотой. Военная служба была для него не просто работой — это была жизнь. Всё, что он умел, знал и чем гордился.       Он не строил иллюзий. МакТавиш всегда знал: служба в SAS — билет в один конец. Он был готов к смерти, к боли. Но не к этому. Не к дрожащим пальцам, боли в суставах и направлению на реабилитацию. После лечения врачи назвали его состояние «частичным восстановлением после нейротравмы», а Соуп просто не может открыть банку без того, чтобы вспомнить самые грязные ругательства на родном шотландском. Не может ровно налить кофе — руки дрожат. Не может нормально застегнуть пуговицы. Не может на автомате подбросить ключи, поймать, сунуть их в замок одним плавным движением, как раньше. Иногда кружка выскальзывает. Иногда пальцы будто забывают, как держать ручку. А иногда всё в порядке — и от этого становится только хуже, потому что Соуп не знает, когда именно всё пойдёт наперекосяк.       Сейчас одна из рук — та, что раньше была ведущей, — слегка подрагивает. То ли от холода, то ли от злости, а может, просто потому, что дрожит. Джон не знает. В руке — лист с адресом, уже надорванный по краю. А сам он стоит где-то на юго-востоке Лондона, перед невзрачной дверью с табличкой: «Clay & Form. Керамика. Гончарное ремесло. Частные занятия». У него в кармане — сложенный вчетверо лист с направлением от врача, где в графе «назначено» подчёркнуто имя некоего С. Райли. Джон не знает, кто это. Ему известно лишь то, что тот — из бывших спецназовцев и работает с ветеранами в рамках сотрудничества с реабилитационным центром. По крайней мере, по словам доктора.       — Чёрт, — бормочет Джон и, не давая себе передумать, толкает дверь.       Он и сам не знает, чего боится больше: того, что всё это окажется пустой тратой времени, или того, что сработает.       

***

      Внутри оказалось теплее, чем Соуп ожидал. Воздух пах глиной, мокрой тканью, древесиной и чем-то ещё — тонким, терпким, почти как специи. Джон застыл у входа, позволяя глазам привыкнуть к мягкому, рассеянному свету, который лился от ламп под потолком.       Помещение было большим, с высокими потолками и окнами. Столы стояли группами, на каждом — по два-три глиняных кома, миски с водой, инструменты.       Здесь уже были люди. Кто-то сидел, потирая ладони. Кто-то уже месил глину в руках — скорее от волнения, чем по делу. Кто-то смеялся. В голосах слышалось лёгкое возбуждение. Привычная рутина для них. Первый раз для Соупа.       Джон шагнул вперёд, дверь за спиной щёлкнула. Пара человек обернулись. Женщина лет шестидесяти, в полосатом фартуке, кивнула ему приветливо. Молодой парень у окна бросил взгляд и вернулся к телефону.       Джон продолжал растерянно стоять, осматривая помещение, пока откуда-то сбоку не раздался низкий, спокойный голос:       — МакТавиш?       Соуп обернулся.       Голос принадлежал мужчине, стоявшему у дальней стены, у раковины. Высокий, широкоплечий, с закатанными рукавами. Свет от лампы резкими тенями падал на плечи, ключицы, напряжённые предплечья. Левую руку покрывала монохромная татуировка.       На лице — тёмно-серая тканевая маска. Она закрывала всё от переносицы до подбородка, оставляя открытыми только глаза. Карие, внимательные.       На мужчине не было фартука, как на остальных. Он был в тёмной хенли, испачканной глиной у живота, и штанах с глубокими карманами. Мужчина выглядел не как учитель и не как мастер из брошюры по арт-терапии.       — Это вы? — уточнил он. В голосе слышался лёгкий английский акцент.       — Да, — кивнул МакТавиш. — Джон, — он помолчал и добавил, чуть тише, с лёгкой натяжкой, — Можно Соуп.       Имя словно застряло в горле, как глиняная пыль. Старое, привычное. Но здесь, в этой тёплой мастерской, среди глины и мягкого света, оно вдруг прозвучало чужим.       — Райли. Или просто Саймон, — отозвался мужчина. — Ты по направлению?       Джон кивнул ещё раз, вытянул мятый лист. Саймон не стал его брать — лишь скользнул по нему взглядом, как будто всё уже знал.       — Ладно. Пока все собираются — присаживайся, — он кивнул на свободный стол, не объясняя, не разжёвывая. Словно они были на построении. Только в другом мире.       Когда Райли развернулся, Джон заметил, что тот слегка хромает на правую ногу. Шаг мягкий, сглаженный. Не боль, но память о боли.       Соуп опустился на край ближайшего стула. Глина на столе перед ним выглядела чужеродно — ком серо-коричневой массы, как плотный кусок сырой земли.       Джон посмотрел на неё с тем же выражением, с каким глядел бы на рассыпанные детали мины: не уверен, стоит ли прикасаться. Что-то внутри уже скручивалось в раздражённую пружину.       Соуп не хотел быть здесь. Не хотел «реабилитации через творчество», как выразился доктор. Он хотел просто вернуть руки. Вернуть контроль. А вместо этого — глина, группа, мужчина в маске, смотрящий слишком внимательно.       Соуп наклонился вперёд, переплёл пальцы, спрятав дрожь.       «Сиди спокойно. Не отсвечивай. Посмотри, что тут вообще происходит. И не будь идиотом — не взорвись раньше времени», — мысленно повторял Джон.       Гул голосов вокруг стих, когда Саймон шагнул к центру, к общему столу.       — Сегодня работаем с базовой формой, — он кивнул в сторону глиняного цилиндра на подставке: тот был уже высушен, аккуратный, с гладкими стенками. — Начинаем с основы. Высота — в ладонь, толщина — с мизинец. Без деталей. Просто форма. Главное — понять, как ведёт себя материал.              Никто не ахнул, не застонал. Это не было первым занятием ни для кого, кроме Джона. Соуп молча посмотрел на глину перед собой как на вызов.       — Если кто-то не знает, как подступиться — подойду, подскажу, — добавил Саймон и шагнул в сторону. Плавно, почти бесшумно.       Джон бросил взгляд на стол. Перед каждым лежал тонкий ламинированный лист — вроде бы памятка. Минимум слов: «Смочить руки и глину. Размять ком. Двигаться от центра к краю. Давление — от ладони к основанию пальцев».       Женщина в полосатом фартуке — та самая, что приветливо кивнула Соупу — обратилась к нему с лёгкой улыбкой.       — Новенький, да? — мягко спросила она.       — Похоже на то, — хмыкнул Джон.       — С первого раза у всех получается что-то… интересное, — с доброй насмешкой сказала она. — Я свою первую форму год назад называла урной для проклятий.       — Отличное название, — отозвался Соуп, пожав плечами скорее в знак согласия, чем равнодушия.       — Я Марта, — добавила женщина всё так же спокойно. — Райли строгий, но не кусается. Ну… не очень.       Соуп коротко усмехнулся и уставился на глину.       Ком лежал перед ним — неподвижный, холодный, вязкий. Как миниатюрная куча грязи с полигона. Только теперь от него ждали «творчества».       Джон потянулся к воде, макнул пальцы — и уже на этом этапе что-то пошло не так. Левая рука отозвалась тянущей болью, правая подрагивала в суставах. Он крепче сжал губы, сделал вид, что ничего не чувствует.       Пальцы сомкнулись вокруг глины. Соуп надавил.       Она не поддалась.       — Отлично, — пробормотал МакТавиш себе под нос.       Он начал разминать материал — слишком резко, слишком напряжённо. Руки скользили неуверенно, будто каждая попытка выдавить что-то из кома — это схватка. Глина рвалась, тянулась, прилипала. Движения были грубые, лишённые той точности, которая раньше была у него в крови.       Рядом Марта бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. Саймон стоял у другого стола, объясняя что-то мужчине в очках, и только изредка смотрел в сторону Соупа. Внимательно. Не осуждающе. Но всё равно заметно.       МакТавиш поймал краем глаза взгляд Райли — и тут же отвернулся. Не хватало ещё, чтобы тот решил подойти.       Джон чувствовал, как напряжение ползёт по плечам, забирается в затылок. Всё внутри сжималось: он не контролировал даже это. Ком глины. Кусок грязи. Он — взрослый мужик с армейским прошлым — не может с ним справиться.       — Супер. Проиграл куску земли. Великолепно, — выдохнул Соуп сквозь зубы.       Он не стал просить помощи. Даже не подумал. Только стиснул пальцы и надавил сильнее. И снова. И снова. Пока руки не начали подрагивать ещё больше.       Гул голосов в мастерской вернулся, но Джону казалось, что он сидит в бункере: слышит только биение крови и скрип собственных суставов.       Глина упиралась. Казалось, она только злилась в ответ — расползалась, крошилась, сопротивлялась, как если бы чувствовала нерешительность в пальцах. Джон продолжал давить, но силы уходили, а результата не было. Он даже не заметил, как от усилий у него сбилось дыхание.       — Вот что бывает, когда отвлекаешься, — рядом оказалась Марта. Она держала на ладони комичный глиняный обрубок, сжатый по бокам и вытянутый кверху. — Видишь? Мой снова стал урной.       Соуп слабо хмыкнул.       — Руки не слушаются? — спросила Марта уже тише. — У меня после аварии так же было. Они привыкнут. Но медленно.       Джон поднял глаза на Марту. Женщина просто стояла со своей нелепой урной и говорила, будто о погоде.       — Бывает, — отозвался Соуп.       Марта кивнула и вернулась к своей работе.       Джон выдохнул, прекращая бороться с глиной. Плечи гудели. Он встал, медленно прошёл к раковине у стены, включил воду. Холодная струя ударила по пальцам. Руки сильно дрожали. Под ногти забилась глина. Соуп смотрел, как капли скатываются с костяшек, как вода уносит белёсые следы — но не боль и не злость.       «На разминировании эмоций не прощают», — пронеслось в голове.       Джон сделал глубокий вдох, успокаиваясь. Ещё некоторое время он держал руки под потоком, прежде чем вернуться к столу.       Когда Соуп сел на своё место, рядом кто-то остановился. Джон поднял голову — Саймон. Райли молча опустил свежий, чуть влажный ком глины.       — Можешь попробовать с другим, — сказал он негромко, почти ровно. — Этот, похоже, пересох.       Саймон не задал никаких вопросов, не дал оценку. Он даже не задержался рядом — просто шагнул дальше, к следующему. Джон кивнул — скорее себе, чем кому-то — и выдохнул.       Прошла пара минут. Шум голосов вернулся — кто-то тихо смеялся, кто-то ворчал из-за неудачной попытки. Джон всё ещё сидел, не притрагиваясь к новому куску. Плечи болели. Пальцы гудели.       И тут Саймон снова оказался рядом. На этот раз он спокойно и без слов сел за соседнее пустое место. Райли потянулся к глине, размял ком уверенно, не спеша. Поставил на центр круга. Смочил руки. Начал работать. Каждый его жест был на виду.       Джон едва заметно покосился.       Глядя на Райли, трудно было представить, что такие руки — с широкими ладонями, загрубевшие, с мощными суставами — вообще могут делать что-то мягкое, тонкое, точное. И всё же глина в этих руках слушалась. Не подчинялась силе — шла за намерением. Движения Саймона были почти неторопливыми. Никакого нажима — только контроль и равномерность.       Как такое возможно? С его габаритами? С его плечами?       Джон чувствовал, как внутри — тихо, без предупреждения — пробегает уважение. Даже зависть, пожалуй. И что-то ещё: чувство, что он сам мог бы так. Если бы не...       Соуп сидел молча. Несколько долгих минут. Не думал — просто наблюдал, как в сильных руках на соседнем круге появляется аккуратная форма. Саймон ничего не говорил. И в этом, может быть, было больше поддержки, чем в любой попытке приободрить.       Джон снова посмотрел на новый кусок глины. Осторожно потянулся, взял её. На этот раз — медленно. Не торопясь.       Он вспомнил, как инструктор по физио говорил: «Не дави — веди». Тогда звучало как бред. Но сейчас...       Соуп поставил ком на круг. Смочил руки. Наклонился ближе, прищурился. Пальцы дрожали — но не как раньше. Теперь с меньшим напряжением, словно тело уже не сопротивлялось. Или он сам стал меньше сопротивляться.       Краем глаза Джон заметил, как Саймон отложил свою работу в сторону и встал. Не глядя в его сторону, как будто случайно, тихо сказал:       — Не гони. У тебя всё ещё впереди.       И ушёл к другому столику.       Джон не ответил. Но впервые за всё занятие усмехнулся не натянуто, а по-настоящему.       

***

      Саймон «Гоуст» Райли никогда не думал, что его рутину на военной базе, где жизнь была подобна отлаженному механизму, заменит тишина мастерской в одном из бывших складских зданий в Дептфорде. Не думал он и о том, что когда-нибудь окажется в районе, где старые фабрики и доки давно уступили место арт-пространствам, независимым галереям и мастерским.       Саймона никогда не пугало насилие. Его жизнь была переполнена им вплоть до ухода в армию. Когда ты растёшь в доме, где насилие — единственная форма физической близости со стороны родных, оно становится рутиной.       Смерть Саймона тоже не пугала. Он знал, что она рано или поздно придёт к каждому. Правда, всегда считал, что умрёт на очередной миссии — с оружием в руках.       Служба была его жизнью. Для лейтенанта Райли порядок и строгая ясность системы были якорем, удерживающим на плаву.       Больше восемнадцати лет его утро начиналось с раннего подъёма. В этом плане почти ничего не изменилось. Правда, теперь вместо строевой подготовки и выкриков команды — слабый скрип половиц в мастерской. Вместо запаха металла и масла — древесина, пыль и влажная глина.       Райли приходил первым. Расставлял столы, готовил инструменты — в этой рутине было то же, что и в службе: структура. Контроль. Прогнозируемость. Именно это стало якорем, когда всё остальное пошло ко дну.       После отставки самым страшным оказалось не ранение. Не хромота, оставшаяся на всю жизнь. Не судороги в бедре после долгого стояния. Не болезненная физиотерапия, где каждое движение вызывало злость.       Самым страшным было то, что исчез контроль.       Гражданская жизнь не подчинялась правилам. Это был не отлаженный механизм, а мешанина всего — сбоящего, спешащего или излишне медлительного.       Никто не говорил тебе, что делать. Никто не проверял оружие, не раздавал приказы, не стоял за спиной. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много всего, что невозможно предсказать. Город гудел даже в тишине ночи.       Саймон не сразу понял, что именно выводит его из себя. Он просто жил с постоянным внутренним напряжением, словно был готов открыть встречный огонь в любую секунду.       Он не сам выбрал глину. Психотерапевт при центре поддержки и реабилитации военных предложил попробовать что-то творческое. А Прайс, которого Саймон знал ещё по службе и который теперь работал в центре после выхода на пенсию, посоветовал лепку.       Вначале глина казалась бесполезной. Мягкая, капризная. Руки — слишком крупные, материал — чужой. Никакого контроля. Но когда впервые вышла простая чаша — некрасивая, но ровная — Саймон понял: она получилась такой, какой он её сделал. Это была не случайность. Это был выбор. Его выбор.       Так он и остался. Сначала — просто лепил. Потом — учился. Потом стал помогать. Не потому, что хотел быть учителем. А потому что знал, каково это — стоять в мастерской и не знать, что делать с собственными руками.       Со временем жизнь перестала быть минным полем. Не сразу. Не вдруг. Но мастерская, где пахло глиной, стала тем местом, где Саймон мог не защищаться.       Здесь никто не кричал. Никто не дёргал за плечо. Никто не требовал улыбнуться.       Здесь можно было просто молчать и работать. Это стало новой целью. Новым якорем.       Сейчас у Гоуста не было званий, подчинённых, отчётов. Их заменили столы, инструменты, материал, который слушался, если с ним обращаться правильно. И люди — те, что приходили и уходили, оставляя за собой след, форму, отпечаток ладоней в мягком, пластичном мире.       

***

      В мастерской всё было готово. Столы выровнены, инструменты разложены. Влажные комки глины, накрытые тканью, уже ждали.       Свет включён частично: половина ламп давала мягкое, рассеянное свечение. Саймон не любил яркий верхний свет.       В списке группы на сегодняшний день было новое имя. Не просто новое — оно было выделено. Саймон получил по имейлу письмо из реабилитационного центра, в котором давалась краткая характеристика на Джона МакТавиша. ПТСР и нарушение мелкой моторики из-за травмы. Ничего нового. К Саймону уже не раз направляли тех, кто был «по рекомендации». Солдат, оперативников, медиков. Людей, которые больше не знали, куда себя деть.       Лепка подходила не всем. Бывали те, кто приходил и уходил, не оставив за собой даже пятна на фартуке. А бывали другие — те, в ком узнавалось что-то своё. В ком Райли видел себя прежнего.       По тому, как они смотрят на руки. Как садятся. Как не просят помощи и не спрашивают, когда не справляются.       Саймон сложил лист со списком, убрал его в ящик. Отошёл к раковине, вымыл руки. Вода была холодной, как он любил. Стягивала с пальцев остатки напряжения. Всё должно начинаться с чистых ладоней — даже если впереди просто глина.       Группа собралась почти вовремя.       Марта пришла первой, как обычно. Потом — нелюдимый Ник, в наушниках. Следом — женщина с острым подбородком, имя которой Саймон всё ещё не запомнил. Райли поздоровался с каждым молчаливым кивком. До начала занятия оставалось всего пару минут. Все уже были на местах.       Кроме одного.       МакТавиш не пришёл.       Такое бывало. Некоторые приходили один раз, а потом исчезали. Кто-то уходил, даже не притронувшись к глине. А были и те, кто так и не появлялся.       Причины могли быть разными. Кому-то страшно, кому-то стыдно, кто-то считал это глупостью, а кто-то был просто не готов.       Саймон никогда не делал поспешных выводов. Просто отмечал про себя.       Он уже собирался начать, когда замок щёлкнул — коротко, резко. Словно кто-то дёрнул за ручку, преодолевая не дверь, а себя.       В мастерскую вошёл крепкий, высокий мужчина — правда, немного ниже самого Саймона. Причёска у МакТавиша была примечательной: могавк, уж точно не уставной. То, как он держался, выдавало армейскую выправку. Взгляд был уставший, но цепкий.       Вошедший не сразу заметил Саймона. Его настороженный взгляд изучал мастерскую. Он смотрел на людей: на смеющуюся Марту, на молодого парня у окна, на глину на столах.       Смотрел и не двигался. Стоял прямо, но в этом было больше растерянности, чем уверенности.       Саймон знал этот взгляд. Это не страх. Это неопределённость: зачем ты здесь? Чего от тебя ждут? И что будет, если ты не справишься?       — МакТавиш? — спокойно произнёс Райли.       Мужчина обернулся на голос. В глазах мелькнуло краткое напряжение.       — Это вы? — уточнил Райли.       — Да, — ответил он после короткой паузы. — Джон, — мужчина замешкался, словно что-то решая. — Можно Соуп.       Имя прозвучало хрипло, сдержанно — словно он не знал, кто именно здесь нужен: гражданский Джон или тот, чей позывной Соуп.       Саймон кивнул, как кивал сотни раз на инструктаже.       — Райли. Или просто Саймон. Ты по направлению?       МакТавиш вытянул вперёд руку с листом. Бумага была мятая — не небрежно, а так, как будто её держали слишком крепко, слишком долго.       Саймон посмотрел на руки, не двигаясь. Под кожей чуть вздрагивали сухожилия. Ладони были широкие, цепкие, но пальцы слегка дрожали.       Райли не взял лист. Не потому, что не хотел — просто не было нужды. Всё, что нужно, он уже увидел.       — Ладно, — сказал Саймон спокойно, как будто ничего не заметил. — Пока все собираются, присаживайся.       Он кивнул на свободный стол. Не объяснил, не уточнил, не предложил лишнего.       МакТавиш должен был сам выбрать, куда сесть. Сам выбрать — остаться ему или нет.       Джон не стал спорить. Только кивнул — коротко, по-военному — и прошёл к одному из свободных столов. Сел немного в стороне. Выбрал место не ближе и не дальше, но на расстоянии.       Саймон не подошёл. Не сделал ни шага ближе.       Он знал: некоторым, чтобы остаться, нужно сначала побыть наедине. Даже в комнате, полной людей.       Райли просто наблюдал. МакТавиш не был из тех, кто садился легко. Он опустился на стул, как на мину, которую нужно обезвредить. Посмотрел на глину с опаской и напряжением. Изучил памятку на столе, а потом начал. Резко. Слишком сильно. Пальцы сжимались, тянули, давили. Движения были резкие и рубленые. Это была борьба. Глина сопротивлялась — Саймон знал, что так будет. Глина не любит тех, кто приходит ломать. Даже если они сами поломаны.       Саймон не вмешивался. Он видел, как Марта с осторожной, тёплой улыбкой обратилась к МакТавишу. Она умела подойти в нужный момент — не с советом, а с шуткой, с историей.       Джон, кажется, что-то ответил. Коротко. Сдержанно.       Плечи его не опустились, но напряжение стало другим. Более направленным.       А потом — всё.       МакТавиш отодвинулся от стола, поднялся. Встал резко, но не сорвался. Злой. Кипящий. Но сдержанный. Словно вся ярость в нём была затянута ремнями изнутри.       Он направился к раковине.       Саймон не смотрел в упор, но заметил, как дрожат его руки. Сильнее, чем в начале. То ли от боли, то ли от усталости. И от того, что не получилось.       МакТавиш вернулся за стол не сразу. Минуты две, может, три. Саймон не засекал точно — просто услышал шаги.       Джон подошёл молча. Сел тише, чем в первый раз. Не расслабленно, но без натянутой военной настороженности. Плечи чуть опущены. Локти ближе к телу. Руки всё ещё напряжены. Он выглядел как человек, который всё ещё собирается уйти, но решает дать себе ещё один шанс.       Саймон подошёл к его столу и опустил рядом новый ком глины.       — Можешь попробовать с другим. Этот, похоже, пересох, — сказал и ушёл.       Обойдя всех, посмотрев, как идёт процесс, сделав пару замечаний, Саймон вернулся к свободному столу рядом с МакТавишем.       Он опустился на табурет, как делал это сотни раз. Поставил глину в центр, смочил её. Начал работать. Гоуст чувствовал, что Джон наблюдает.       Саймон продолжал спокойно, плавно, без резких движений. Он делал это не для того, чтобы научить, а чтобы показать — как это может быть. Как не нужно бороться.       Саймон не смотрел на Джона напрямую. Но услышал, как тот вздохнул — коротко, тихо. Уловил движение руки. Увидел, как пальцы коснулись нового куска.       Это была не победа, но шаг. И на первом занятии это уже много.       Закончив работу, Саймон не стал задерживаться. Он встал, вытер руки и просто сказал на ходу — ровно, спокойно, почти буднично:       — Не гони. У тебя всё ещё впереди.       

***

      Джон снова стоял перед дверью в мастерскую.       На этот раз он почти наверняка был первым — до начала оставалось ещё сорок пять минут. В прошлый раз Соуп вызвал такси, а сегодня не стал. Вместо этого решил прогуляться: метро, автобус, пятнадцать минут под моросящим дождём. Отличный план, чтобы развеяться и сэкономить.       Хотя кого МакТавиш обманывал?       Весь этот путь он проделал, чтобы успеть передумать. У него было минимум два шанса свернуть — домой, в паб, куда угодно. Просто решил устроить себе тест. Самому себе. На слабо.       А может, он просто выехал раньше, чем надо. Да, возможно, немного переволновался.       Прошло три дня с первого занятия. Соуп не знал, почему пришёл на второе. Но за это время он успел: пересмотреть кучу видеороликов по лепке, прочитать теорию про давление и замес глины, выяснить, что техника «от центра к краям» — это не метафора.       А ещё Джон случайно разбил свою любимую кружку с надписью KEEP CALM AND BREACH WALLS.       Чёртов тремор. Соуп не стал бы признаваться, но было обидно. Даже не из-за кружки. А из-за того, как сильно он её сжал, когда в очередной раз не смог просто налить себе кофе.       Да, МакТавиш не знал, зачем снова пришёл. Может, чтобы доказать себе, что ещё может. А может, потому что всё оказалось не таким, как он ожидал. Хотя Джон до сих пор не мог внятно ответить, чего вообще ждал. Возможно, дело было в Саймоне Райли, который... вёл себя не так, как должен был.       

***

      В мастерской было тихо.       Но эта тишина была не мёртвой, а живой — наполненной шорохом ткани, слабым скрипом дерева и мерным шлёпаньем глины о доску. Саймон работал в одиночестве. Так он любил.       Столы уже были выровнены, вода налита. Он не спешил — повторял движения, отмерял, подготавливал. Работа руками очищала мысли. Каждое занятие — одни и те же шаги, как проверка перед боевым выходом. Только теперь всё было мирно.       Райли не ждал никого ещё минимум полчаса. Потому и напрягся, когда услышал, как щёлкнул замок.       Саймон выпрямился, отложил глину. Первый шаг был уверенным, но неспешным. Уже на втором шаге Райли понял, кто это.       МакТавиш.       Он вошёл — всё ещё с той характерной выправкой и тем характерным шагом, которые появляются за годы службы.       На плечах куртки блестели капли дождя. Мокрые волосы торчали, придавая могавку небрежно-взъерошенный вид. Лицо сосредоточенное, но не отстранённое. Не такое, как в первый раз.       МакТавиш, без сомнения, переволновался, но справился с этим — взял себя в руки ещё до входа.       Саймон поймал себя на мысли, что не удивлён. Раздражённый, напряжённый, почти разочарованный в себе МакТавиш не стал бы приходить. А вот упрямый, обиженный на мир — вполне.       Он не стал подходить сразу. Дал Джону осмотреться, пройти пару шагов. Джон оглянулся, увидел его, кивнул.       Саймон ответил так же.       — Не думал, что сегодня увижу кого-то раньше Марты, — заметил он, возвращаясь к столу.       — Для тех, кто раньше всех, полагается приз? — отозвался Соуп с намёком на усмешку. — Хотя, возможно, я просто заблудился. И попал сюда случайно.       — Ну, — Саймон чуть повернулся к нему боком, — если случайность повторяется дважды, может, это уже не совсем она.       МакТавиш хмыкнул.       Он уже шёл к тому же столу, что и в прошлый раз. Саймон отметил это — так, для себя. Люди цепляются за постоянство, когда почва под ногами зыбкая. Он знал это по себе.       Саймон не спешил нарушать тишину. Он вернулся к своему столу, аккуратно замешивая глину. Руки двигались в привычном ритме — медленно, с равномерным нажимом. На автомате, но не бездумно.       МакТавиш за его спиной немного поёрзал. Скорее всего, долгое молчание — не его стихия.       — В этот раз я, между прочим, подготовился, — произнёс он. Голос спокойный, но с той характерной интонацией: слегка насмешливой, чуть вызывающей. Наверняка маска или защитный механизм.       Саймон посмотрел на Джона через плечо.       — Надеюсь, ты не собираешься сдать экзамен досрочно, — ответил он.       — Ага, если только на словах. На деле, боюсь, я всё ещё на уровне «глиняная катастрофа».       Саймон коротко хмыкнул. Он слышал определения и похуже.       — Раз ты пришёл раньше, — негромко сказал Райли, не отрывая взгляда от работы, — можешь попробовать начать. До начала группы.       Он услышал, как Соуп отозвался коротким «угу».       Не «спасибо». Не «а можно?». Просто кивнул — как на приказ, который звучит достаточно спокойно, чтобы не вызывать отторжения.       — Можешь взять свежий ком. Попробуй ту же форму, что в прошлый раз. Сначала сделай устойчивую базу. Не торопись вытягивать стенки.       Саймон говорил так, как привык говорить на занятиях — ровно, сдержанно. Не приказывая, но и не заискивая.       В тишине он продолжал месить глину. И по звуку — лёгкому всплеску воды, затем сдержанному выдоху — понял: МакТавиш начал.       

***

      Новый ком глины был ещё холодным, чуть жёстче, чем вчерашний. Джон не забыл про воду. Пальцы дрожали — не сильно, но заметно. Он злился на них меньше, чем в прошлый раз. Может, потому что теперь знал, что делать.       Влажные пальцы скользили по глине — неуверенно, но с меньшей злостью. Соуп понимал, что форма вряд ли выйдет с первого захода. Но теперь цель была не в результате. А в том, чтобы не сдаться.       Джон не знал, почему вернулся. Не до конца. Но то, как Райли говорил — коротко, по делу, не спрашивая о травме, не акцентируя на этом внимания вообще — зацепило.       И ещё… кое-что.       Джон краем глаза посмотрел на Саймона. Тот стоял у большого стола. Всё такой же чёткий, собранный. Рукава закатаны. На лице та же тёмная маска. Она была на нём даже тогда, когда в мастерской никого не было. Джон это заметил.       Это было странно. Даже слегка интригующе.       Не то чтобы Джон не видел людей в масках. Чёрт, он сам в одной провёл уйму операций. Но вот так — в мирной мастерской, среди глины и воды…       Соуп снова бросил взгляд — не прямо, по касательной.       Саймон работал, как будто вовсе не чувствует чужого внимания.       Через некоторое время, когда дверь в мастерскую скрипнула, Джон вздрогнул. Не сильно, но заметно.       Руки на глине замерли. Он не повернулся сразу — не потому что боялся. Просто… странно быть увиденным в процессе. Почти как если бы тебя застукали за чем-то личным.       — Ого, МакТавиш, вы сегодня в авангарде! — раздалось с порога весело.       Марта. Конечно. Узнаваемый голос — с тем самым тоном, где поддразнивание дружелюбное, не едкое.       Джон чуть накрывает ладонью ком — как будто защищает от постороннего взгляда.       — Видимо, так, — бурчит он, не глядя. — Система дала сбой.       — Или ты решил, что глине тоже нужно время на адаптацию, — улыбается Марта и проходит к своему столу.       Джон краем глаза видит, как Саймон даже не поднял головы. Продолжает работать. Спокойно. Своим чередом. Будто ничего неожиданного не произошло.       Соуп снова смотрит на свои руки. На ком. На ту чёртову базу, которую нужно вытянуть без надрыва.       — Ладно, глина. Раунд два.       К началу занятия мастерская наполнилась голосами и звуками. Джон чуть поёжился, когда вошли те, кого он не видел на занятии в понедельник, но, очевидно, остальные их знали. К удивлению Соупа, ему кивнул парень в наушниках.       Саймон подал голос только тогда, когда все уселись.       — Сегодня задача та же, плюс одна деталь, — он показал образец: простая цилиндрическая форма и аккуратная ручка, как у кружки. — Основу вытянуть, ручку прикрепить. Не торопимся. Всё по шагам.       Групповое «угу» прокатилось негромко, кто-то даже шутливо простонал.       Соуп остался при своём задании. Ни Саймон, ни он сам не поднимали тему изменений. И Джон был благодарен — ему хватало той цели, что уже стояла.       Но теперь МакТавиш слушал.       Когда Саймон объяснял, как следить за равномерностью стенок. Когда поправлял Марту.       Когда один из участников попытался прилепить ручку на мокрую поверхность, Саймон сказал негромко, но отчётливо:       — Торопишься. Она оторвётся. Даже если кажется, что держится.       Джон не торопился. Пальцы работали осторожно. Слишком осторожно, честно говоря. Но глина вытянулась. Не идеально — чуть перекошенная, с утолщением внизу, — но форма держалась. Стенки стояли. Это было не «красиво». Но это было уже что-то.       — Так и надо, — негромко прозвучало рядом.       Джон вздрогнул. Он не слышал, как Саймон подошёл. В голосе Райли была та особая нота. Как будто он отмечал вслух. Не хвалил — просто фиксировал результат.       — Попробуй ещё раз с другим куском, — добавил Саймон. — Эту форму оставь, чтобы сравнить.       Райли снова отошёл к другому ученику.       Джон уставился на глину. Кривая и неказистая — она всё ещё стояла.       

***

      Когда Марта вошла и бросила свою добродушную шутку, Саймон увидел, как Джон — взрослый мужчина, бывший спецназовец — рефлекторно прикрыл глину ладонью, как школьник, прячущий черновик от одноклассника.       Саймон не улыбнулся. Но внутри что-то дрогнуло. Тепло. Почти весело.       Занятие подошло к концу. Один за другим участники начали уходить. Кто-то пожелал Саймону хороших выходных, кто-то махнул рукой, кто-то — как Ник — просто снял наушники и снова надел, проходя мимо.       Остались только он и МакТавиш.       Джон задержался не намеренно. Он не спешил. Мыл инструменты, вытирал доску — аккуратно, почти машинально. Без суеты, но сосредоточенно. Как человек, который ещё не готов выйти обратно.       Саймон не мешал. Лишь смотрел — не в упор, а через отражение в окне. После окончания первого занятия МакТавиш вылетел, словно за ним собаки гнались. Словно боялся, что, если задержится ещё хоть на секунду, что-то треснет внутри.       Сейчас он не бежал. И это было больше, чем просто прогресс.       На столе перед Джоном стояла вторая форма. Неровная, немного косая, но уже с чёткой геометрией. Стенки держали. Она была уже не просто усилием.       Саймон заметил, как Джон потянулся к глине — с тем же выражением, с каким раньше разминал её. Уже занёс руки — с тем самым жестом, в котором больше разочарования, чем желания начать заново.       — Не стоит, — Саймон заговорил, прежде чем МакТавиш коснулся стенки.       Джон замер.       — Что?       — Эта форма лучше, чем ты думаешь. Не идеал, да. Но уже держится, — Саймон подошёл ближе, кивнул на заготовку. — Её можно просушить. Оставить, — он немного помолчал. — Как первый шаг.       Джон посмотрел на последнюю форму снова, уже чуть иначе. Как будто не видел её до этого.       — Думал, всё в один ком, в переработку, — пробормотал он.       Саймон покачал головой.       — Не всё, что несовершенно, нужно уничтожать, — сказал Райли ровно. Как факт.       МакТавиш кивнул и не стал спорить.       Прежде чем Соуп покинул мастерскую, Саймон сказал:       — До понедельника, МакТавиш, — спокойно, не поднимая голоса.       — До понедельника, — отозвался Джон. В голосе не было злости. Только лёгкая хрипотца — и то ли усталость, то ли… слабая, пока неоформленная надежда.       

***

      Прошло четыре недели. Ещё восемь занятий.       В мастерскую Джон теперь заходил без пауз у двери. Всё ещё по привычке оглядывался — не от тревоги, а чтобы просто сориентироваться. Он знал, где стоят инструменты, где лежат тряпки и глина. Привык.       Занятия проходили вечером, когда улицы пустели, а старое здание мастерской дышало теплом и глиной. Тишина здесь не пугала. Она обволакивала. Становилась частью ритуала.       Соуп не стал внезапно «своим», но и чужаком уже не был. Он больше не вылетал сразу после занятий, больше не ломал глину с первой попытки. Формы всё ещё выходили грубоватыми, но держались. Он чувствовал, когда нажимал слишком сильно, а когда — не дожимал. Иногда получалось, и это чертовски бодрило.       Тремор никуда не делся. Но злость ушла. Почти.       Теперь, если пальцы срывались, он выдыхал и пробовал снова. Без проклятий, без едкого кома под рёбрами. Джон даже пару раз пошутил над этим сам — Марта, к примеру, теперь называла его «танцором джиги» после того, как заметила, что глину он месит так, словно пляшет. Соуп ухмылялся, подыгрывал.       С Мартой он вообще охотно болтал. Ей было за шестьдесят, но она держалась бодро, с юмором, и легко принимала его насмешки — иногда даже отвечала тем же.       Саймон... Саймон, конечно, не участвовал. Но слушал.       Соуп подозревал, что тот слышал вообще всё. Даже то, что не должен был.       С Райли говорить было сложнее. Он не рубил на корню, но и не сближался. Соуп намеренно не хотел лезть — ведь Саймон ничего не спрашивал, не пытался вытянуть из него всю подноготную.       Но желание знать больше игнорировало доводы разума. Особенно когда МакТавиш замечал, что взгляд Саймона иногда цепляется за него. Под лампой карие глаза казались почти янтарными. Джон не знал, почему замечал это. Или — точнее — не хотел знать.       А ещё были руки.       Соуп начал смотреть на них сначала машинально. Чтобы понять, как делать правильно. Чтобы подглядеть. Чтобы уловить ритм.       Движения Саймона завораживали. Чёткие, неторопливые, уверенные. Глина будто слушалась его, ластилась, как кошка.       Когда Соуп поймал себя на том, что смотрит не потому, что надо, не потому, что хочет научиться, а потому что это просто красиво — он так сжал пальцы, что мягкая глина тут же смялась, расплывшись в бесформенный ком.       С каждой неделей Соуп всё отчётливее понимал, что ждёт этих вечеров. Что подмечает, как у Саймона двигаются руки, как он говорит.       И, что особенно его бесило, всё чаще думал: «А что под маской?»       Он не спрашивал. Пока. Но вопрос уже прижился в голове, как сорняк.       

***

      Прошло четыре недели. Ещё восемь занятий.       Иногда прогресс сложно увидеть. Но лейтенант Райли, несмотря на отставку, не растерял снайперской точности.       Джон больше не был похож на зажатую, заржавевшую пружину. Он двигался иначе. Скованность и неуверенность ещё были, но неосознанная враждебность и колючая осторожность пропали.       Формы по-прежнему выходили кривыми. Пальцы всё ещё дрожали. Но в том, как МакТавиш ставил глину на круг, была разница. Он больше не боролся с ней, а пробовал договориться. Медленно. С натугой. Иногда через стиснутые зубы. Но уже не в режиме «напролом».       С каждым занятием Джон становился тише. Точнее — эмоции, кипевшие в нём, как вода в чайнике, начали стихать. Он начал слушать. Реагировать. Иногда кивал, даже когда замечания были не к нему. Отзывался на шутки Марты, шёл с ней на контакт.       Саймон не мог не заметить этого. Он вообще замечал многое. Слишком многое. И всё чаще это касалось именно МакТавиша.       Сначала это было привычное внимание: взгляд на руки, на форму, на то, насколько точно тот следует инструкции. Профессиональная привычка.       А потом Саймон заметил, как Джон теперь смотрит на него. Он знал этот взгляд. Сам так смотрел много лет назад — на тех, кто казался целым, когда он был разбит.       Внимание Саймона и то, что он начал замечать, выходили за рамки его наставнической роли. Он уже работал с ветеранами, сам таким был. Но тогда это не цепляло.       Саймон не давал себе объяснений. Просто продолжал смотреть. Слушал, но не вмешивался. Не нарушал границ.       Теперь Райли знал, как Джон поджимает губы, если заметил ошибку, но не хочет её признавать. Помнил, как у него двигаются плечи, когда тот смывает глину с рук.       Саймон стал ощущать Джона рядом. Не физически — просто в поле внимания.       Он не должен был замечать таких вещей. Не должен отвлекаться.       Но он знал, что иногда взгляд МакТавиша цепляется за него — не в упор, а по касательной. Соуп не смотрел в глаза напрямую. Просто слишком долго, слишком внимательно следил за руками, чтобы это можно было списать на изучение техники.       Может, именно поэтому Саймон не чувствовал угрызений совести, когда сам тоже смотрел не по делу. Смотрел просто так.       МакТавиш не задавал вопросов. Но иногда Саймон чувствовал, что они висят в воздухе. Особенно один конкретный. Чувствовал это в том, как Джон замирал, когда он был рядом. В том, как напрягался, когда замечал, что Саймон смотрит. Ощущал в очередном взгляде, задержавшемся на его лице. На маске.       Саймон всегда знал, что она вызывает вопросы. Раньше это злило. Сейчас беспокоило по-другому.       Это ощущение стало частью рутины. Той самой, что удерживала Райли на плаву. Не спасала, не лечила — но собирала. Когда армейская структура исчезла из его жизни, её место заняла мастерская: порядок, повторяющиеся действия, предсказуемость. Всё, что позволяло не срываться.       И теперь, почти незаметно, в эту отлаженную систему встроился Джон МакТавиш. Новая деталь. Не лишняя. Просто иная.       Она не сбивала механизм — наоборот, он работал так же ровно. Только с новым звуком.       И именно этот звук Саймон стал ждать. По понедельникам и пятницам. Как часть распорядка.       Как будто так было всегда.       

***

      Понедельник решил «порадовать» типичной для Англии погодой. Ливень шёл с самого утра — тяжёлый, тягучий. Накрыл весь город, как влажное одеяло. Отвратительная погода сказывалась на ноге: хромота усилилась, вернулась привычная ноющая боль при каждом шаге. Саймон чувствовал это с самого утра, но, как всегда, не подавал виду.       Влажность проникала в старое здание мастерской даже несмотря на закрытые окна. Сегодня группе предстояло работать с другой глиной — более устойчивой к влаге.       Ливень не нарушил устоявшийся порядок. Саймон приготовил рабочие места и инструменты. Звук дождя делал атмосферу в мастерской даже более уютной.       Марта пришла первой. Пожаловалась на боль в суставах, сняла промокший плащ, заправила седые волосы под платок.       Вскоре появился вечно угрюмый студент в наушниках. Группа постепенно собиралась. К началу занятия пришли все.       Кроме одного.       Джон так и не появился.       МакТавиш не опаздывал. Он приходил вовремя или — иногда — слишком рано. Входил в мастерскую, как в привычное пространство. Без суеты. Без пафоса.       Сегодня он не пришёл.       Саймон отметил это — как отмечал всё.       Занятие началось. Райли озвучил тему: сегодня — форма с лёгким изгибом и широким горлышком. Марта уже заговорщицки переглянулась с соседом, кто-то пожаловался на скользкие руки. Всё как обычно.       Кроме одного: один стол пустовал.       Саймон не думал об этом сразу. Он начал занятие, как всегда. Мял глину. Следил за движениями учеников. Направлял, поправлял.       Но снова и снова взгляд скользил в сторону.       Он не смотрел на место Соупа прямо. Просто ощущал — боковым зрением, всем телом: пусто. Ткань не тронута руками. Инструменты лежат чисто, ровно. Чёртово пятно пустоты в привычной системе координат.       Саймон не был из тех, кто тревожится. Он знал: за пределами мастерской у каждого своя жизнь. Кому-то занятия надоедают, у кого-то появляются дела. А те, кто приходят на реабилитацию, могут не выдержать и сорваться.       Он работал с такими. Он сам был таким.       И всё же за прошедшие недели у него сложилось ощущение: Джон — не из тех, кто уходит, если остался.       Саймон не позволял себе думать, почему МакТавиш не пришёл. Не позволял волноваться.       Но это не отменяло тишины, которая звенела именно там, где обычно шуршала ткань и мерно крутился гончарный круг. Не отменяло того, что Саймон ждал.       Время шло.       Райли сделал круг по мастерской. Исправил пару перегибов, указал пальцем на неправильно поставленный угол давления. Но мысль, как вездесущий сквозняк из старых рам, возвращалась: «Не пришёл».       Джон не просто ходил. Он встраивался. Для Саймона это было так. МакТавиш — как шестерёнка в системе: чуть скрипучая, но уже работающая. Он не стал частью группы, занимающейся по понедельникам и пятницам.       Он стал частью структуры. Той самой системы, на которую Саймон опирался.       Той, что держала его в норме.       И теперь механизм дал сбой. Незаметный, но ощутимый. Словно зубцы не совпали. Словно сбился ритм.       Райли не подавал виду. Говорил с учениками. Продолжал работу.       Но всё это происходило в тишине. Не внешней — внутренней.       Он не знал, почему Джона нет. Это незнание, вместе с ноющей ногой, превратилось в росток раздражения.       Саймон не знал, должен ли ждать. Не знал, можно ли волноваться.       И всё равно ждал.       Неосознанно. Просто ждал.       Когда занятие подошло к концу, и Райли уже начал прощаться с группой, раздражение и взгляд, всё ещё цепляющийся за пустой стол, не отпускали.       Тело всё ещё держало напряжение. Как будто было некому отдать сигнал «сброс».       И только тогда, когда никого не осталось, когда Саймон закончил уборку, коротко щёлкнул замок и раздался скрип открываемой двери.       Джон стоял в проёме. С по-идиотски яркого зонта капала вода. Щёки покраснели — то ли от холода, то ли от быстрой ходьбы. Он дышал так, будто от остановки до мастерской бежал. На одной из рук — повязка. Пальцы слегка подрагивали.       Но не это было главным. Главное — как он стоял. Слишком прямо. Слишком замкнуто. Слишком… виновато.       — Не сдох, если ты вдруг волновался, — хрипло сказал Джон, игнорируя формальное приветствие. — Просто у меня нет твоего номера. А в такие моменты это чертовски неудобно. Особенно если ты хочешь… ну, не знаю… предупредить, что ты не сбежал. Просто облажался.       Он говорил резко. Сухо. С насмешкой. Словно чувствовал себя обязанным оправдаться.       Саймон ничего не сказал.       Просто медленно кивнул. Потянулся к телефону. Нажал кнопку. Повернул экран.       — Вбей свой, — тихо.       Джон подошёл. Не сразу — но подошёл. Вбил цифры. Рука всё ещё дрожала. Когда Саймон перезвонил, он молча внёс номер Райли в контакты.       После этого Саймон почувствовал, как система встала на место. Скрипнула и механизм снова заработал.       

***

      Джон понял, что облажался, когда проснулся утром не по будильнику, а из-за тянущей боли в руках. Хотя, скорее, ещё раньше — когда накануне даже не глянул прогноз погоды.       Вчера всё было под контролем. Джон чувствовал себя нормально весь день, поэтому вечером решил немного дополнительно поработать с руками. Он и без того ежедневно выполнял упражнения для разработки моторики. Отсутствие тремора и целый день без мыслей о ноющих пальцах внушили оптимизм. Поэтому вечером Джон решил потренироваться.       У него не было гончарного круга, но на прошлой неделе Соуп купил в художественном магазине глину для лепки.       Он работал медленно, методично. Сначала мял глину пальцами, затем ладонью, тренируя давление. Даже приговаривал себе под нос всё то, что обычно говорил Райли на занятиях. Может, это и было глупо, но точно немного помогало.       МакТавиш не спрашивал себя, зачем ему это. Он просто знал, что хочет показать прогресс. Если Райли увидит, что он не сдался, не халтурит, всё делает сам — и у него выходит... тогда он довольно кивнёт. Так, как делал, когда у кого-то получалось всё как надо. Для Джона этого было бы достаточно.       Соуп понял, что перебрал, уже когда всё закончил. Пальцы жгло. Суставы ныли. Пульс бился в запястьях. Это был знакомый дискомфорт после лишнего усердия. Он принял ванну, отмочил руки в горячей воде, а перед сном втер мазь, прописанную врачом. Джон знал, что к утру должно было отпустить.       Не отпустило. Дождливая погода тоже сказалась.       Джон снова использовал мазь. Весь день старался беречь руки, смирившись с вернувшимся тремором. Никакой лишней нагрузки. Всё ради того, чтобы к вечеру быть в форме.       МакТавиш почти справился.       Как обычно, поставив кофе, он дождался, когда тот закипит, и взял турку в руки. Он не держал её как-то по-особенному — просто сжал, как обычно. Но в момент, когда начал наливать, ладонь конвульсивно дёрнулась, за ней дрогнули пальцы. Горячий кофе ошпарил руку.       Боль — мгновенная и резкая.       Джон чертыхнулся. Отшатнулся. Кружка со звоном упала в раковину. Ручка отлетела. Капли кофе стекали со столешницы на пол. Соуп включил холодную воду, сунул ладонь под кран, стиснул зубы. Не из-за боли — из-за ярости на себя.       Вот и всё. Достаточно одного неверного движения.       Джон знал, что не пойдёт. На хрена? Чтобы опять облажаться? Или просто смотреть, как работают другие?       Он стоял, опустив голову, с пульсирующей болью в руке. Злой. Хотелось разбить что-то. Кинуть.       Вместо этого Джон просто сел на пол, облокотился спиной о шкаф и закрыл глаза. Он был так опустошён, что сил не оставалось даже на злые слёзы. Только стыд, злость, усталость. И ещё — чёртова беспомощность. Как в госпитале, как в первую неделю после выписки.       Взяв себя в руки, Соуп обработал ожог мазью — не с первой попытки, но наложил повязку. Нашёл себе фильм на вечер. Потому что с такой рукой в мастерской делать нечего.       Решил, что не пойдёт. Плевать. Пропустит занятие. Никто от этого не умрёт.       Он уже почти сказал себе «и ладно», почти заказал пиццу… когда вспомнил, что даже не может никого предупредить.       У него нет номера Райли. Потому что не спрашивал. А тот не предлагал. Потому что они оба вели себя так, будто всё официально. В рамках терапии.       От этого стало только хуже.       Джон не знал, что в итоге заставило его выйти.       Он накинул куртку, взял зонт, вышел в дождь.       Мокрое, вязкое небо не помогало. Несмотря на зонт, он промок почти сразу. В метро было душно, в автобусе — не лучше. Голова гудела, обожжённая ладонь ныла, но хотя бы не дрожала. Мелкое утешение.       Когда Соуп вышел на остановке, до конца занятия оставалось меньше пяти минут.       Он почти развернулся. Почти передумал. А потом, выругавшись, направился к мастерской.       Когда МакТавиш дошёл до двери, ноги были ватными. Он остановился. Посмотрел на всё ещё горящий в окнах свет — и толкнул дверь.       Мастерская встретила его знакомым запахом мокрой глины и теплом.       Райли стоял у стола. Повернулся. Из-за маски нельзя было понять, удивлён он или нет.       Джон стоял с по-идиотски ярким зонтом — только сейчас обратил внимание, какой схватил. Щёки горели. Он дышал тяжело, будто бежал от остановки до двери, хотя это было не так. Он просто не знал, зачем пришёл.       Он не хотел оправдываться. Но и молчать не мог.       — Не сдох, если ты вдруг волновался, — хрипло выдал он. — Просто у меня нет твоего номера. А в такие моменты это чертовски неудобно. Особенно если ты хочешь… ну, не знаю… предупредить, что ты не сбежал. Просто облажался.       Райли кивнул. Прихрамывая, подошёл к Джону.       — Вбей свой, — сказал, протягивая телефон.       Пока Джон набирал номер, рука дрожала, и он злился на это.       Когда Саймон перезвонил, Джон молча сохранил контакт.       — Я… пойду, — пробормотал он. — Пока совсем не замёрз.       Он уже повернулся к выходу, когда услышал:       — Тебя подвезти?       — У тебя есть машина? — отозвался Соуп, обернувшись.       Саймон слегка кивнул.       — Стоит за углом. Я с ней почти не расстаюсь. Особенно в такую погоду.       Джон автоматически опустил взгляд к ноге Саймона.       Он хотел отказаться. Сказать что-то остроумное. Но просто кивнул.       — Буду в долгу.       — Уже нет, — тихо ответил Райли. — Уже всё нормально.       

***

      Салон «Форда Рейнджера» оказался на удивление тёплым. Воздух внутри не пах дешёвым освежителем — чувствовался приятный аромат табака и почему-то смолы. Машина была не новой, но выглядела так, будто её только что забрали из сервиса. Ухожена до мелочей: ничего лишнего, всё на своих местах. Лобовое стекло чистое, а на ковриках под ногами — ни крупицы грязи.       Джон провёл пальцами по ремню безопасности и фыркнул:       — Конечно у тебя чёрный пикап. Удивился бы, если б это оказался красный «Мини».       Саймон не ответил. Только завёл мотор — мягко, с лёгким урчанием.       — Ты на автобусе доезжаешь? — спросил он.       — Ага. Сначала на метро по Виктории, потом на Джубили, выхожу на Канада-Уотер, а дальше автобусом до вас.       — Живёшь где-то в Уолтем-Форест? — задал новый вопрос Саймон.       — В районе Уолтемстоу, — ответил Джон. Ему стало неловко, будто раскрыл что-то лишнее. — Хорошо знаешь город?       — Приходится, когда ты за рулём, — Райли кивнул, будто прокручивал маршрут в голове. — Могу подкинуть до Джубили. Но если хочешь пройтись пешком, могу высадить на ближайшей автобусной остановке.       — Ну, если учитывать, что я и так уже залил твой идеальный салон водой, не откажусь выйти на Джубили, — хмыкнул Джон.       Пока они выруливали из-за угла, Соуп вдруг поймал себя на том, что не знает, о чём говорить. Обычно в транспорте он молчал. Но тут тишина была какая-то другая. Внимательная. Та, от которой ощущаешь чужое присутствие кожей.       — Ты всегда ездишь так? — спросил Соуп, не глядя. — В тишине. Без радио, — поспешно добавил, когда понял, что вопрос мог прозвучать несуразно.       — А тебе хочется включить его? — спокойно переспросил Райли, не отрывая взгляд от дороги.       — Нет. Просто отметил, — пожал плечами Джон. — Мне тишина не мешает.       Хотя сам в этом не был до конца уверен.       Саймон не комментировал повязку. Но Джон чувствовал взгляд. Острый, оценивающий. Почти физически ощущал, как он скользит по его руке, пальцам, бинту.       В какой-то момент Райли всё-таки спросил:       — Что с рукой?       Соуп чуть поморщился, взгляд зацепился за капли на стекле.       — Хотел сварить бодрящий кофе. Получился бодрящий ожог, — выдал он небрежно. — Бывает. Всё не так серьёзно. За пару дней пройдёт, — добавил, не глядя на собеседника.       Саймон молчал чуть дольше, чем обычно. Потом всё-таки сказал:       — Если к пятнице будет хуже — напиши. Или позвони. Не стоит напрягать руку, если она не готова.       — А если будет лучше?       — Тогда напиши всё равно. Чтобы я знал.       Это прозвучало так просто, так по-человечески, что у Джона внутри что-то на мгновение сжалось. Простой факт — кто-то хочет знать, как он себя чувствует. Ничего особенного.       Они проехали пару кварталов, прежде чем Райли добавил:       — Занятия заканчиваются в полвосьмого. Когда рука заживёт — если не хочется терять оплаченный урок — можешь подойти после. Индивидуально.       — Ты всем такое предлагаешь? — с лёгким прищуром спросил Джон.       — Нет. Только тем, кто упорно лезет на рожон.       Тон был спокойным, почти равнодушным. Но в нём сквозила тёплая ирония.       — Ну раз я официально признан самым упрямым участником кружка, отказываться будет невежливо, — фыркнул Соуп.       Он хотел сказать ещё что-то, но замолчал. Вместо этого снова отвёл взгляд к окну. Лужи, мокрые фонари, стекло, размывающее свет. Всё вдруг стало слишком ярким.       «Он ведь просто предложил помочь, — подумал Джон. — Это ничего не значит».       Но сердце стучало иначе. Будто услышало в этих словах что-то большее. Или просто слишком давно никто не говорил с ним так.       Оставшийся путь до станции они молчали. Радио так и не включили. Только стук дождя, ритм поворотников и тёплый воздух внутри салона.       Саймон плавно затормозил у входа в метро. Свет фар отражался в лужах, капли на стекле размывали фонари в мягкое сияние.       — Не забудь написать, — сказал Райли, будто между делом. Он не сразу перевёл взгляд с дороги, как будто боялся посмотреть.       Джон кивнул, уже отстёгивая ремень. Потом замер, повернулся к водительскому креслу. Посмотрел прямо — впервые за весь вечер.       Саймон тоже посмотрел на него.       Мгновение повисло в воздухе, как несказанное слово. Всё выглядело обыденно: два человека в машине, обычный понедельник, обычный дождь. Но было в этом взгляде что-то другое. Слишком прямое. Слишком настоящее. Как щелчок, который услышал только один из них.       Джон первым отвёл глаза.       — Спасибо за... за всё, — пробормотал он, хватая зонт. — Надеюсь, из-за моей мокрой куртки обивка не очень пострадала.       Саймон чуть усмехнулся.       Джон вышел. Дождь ударил в лицо почти сразу — тот самый вязкий, тяжёлый ливень, который не щадит никого. Он закрыл дверь, и на секунду ему показалось, что внутри теплее не только физически, но и в каком-то другом, странном смысле. Он не мог бы это объяснить. Да и не стал бы.       Оглянулся.       Саймон сидел за рулём, смотрел вперёд. Свет от панели мягко подсвечивал его руки на руле.       Джон задержался ещё на секунду. Потом всё же шагнул в сторону метро. Зонт хлопнул над головой, почти скрыв его фигуру. На обратном пути шаг стал чуть легче.       

***

      Телефон оповестил о новом сообщении где-то между чашкой чая и привычным утренним молчанием. Саймон краем глаза взглянул на экран. Среди уведомлений, дежурных писем и спама от поставщиков глины было новое сообщение с вложением от Джонни М.       Он открыл диалог и первым делом увидел гифку, на которой терминатор в чёрных очках, в огне и дыму, поворачивал голову и с ледяной решимостью произносил: «I'll be back.»       Саймон пару секунд смотрел на картинку. Уголки губ едва заметно подрагивали. Чего-то такого от МакТавиша и следовало ожидать. Сначала дурацкая гифка, а потом уже сообщение — будто между делом.       Джонни М.       > С рукой вроде всё в порядке. Она на месте и трясётся от нетерпения.       В комнате всё так же тихо. Только часы продолжали тикать. Но утро уже казалось немного другим.       Райли посмотрел в окно. Пасмурно. Облака висели низко, снова обещая дождь.       Он и сам не мог толком объяснить, почему после этой глупой гифки чай показался слаще. Ничего не изменилось, но день будто окрасился в новый оттенок. Тонкий — как налёт пепла от сигареты, как след пальца на поверхности глины.       Телефон снова пиликнул.       Джонни М.       > Отмазаться от меня не получится. Так что я сегодня приду.       Соуп, очевидно, был из тех, кого нервировали сообщения без ответа.       Саймон хмыкнул. «Отмазаться не выйдет» звучало как заявление. Почти вызов.       Райли напечатал короткий ответ, состоящий из лаконичного: «После основной группы».       

***

      Вечерняя мастерская гудела привычными звуками: глина шлёпалась о доски, мерно шуршали гончарные круги, пальцы лепили и мяли, кто-то тихо матерился над неудавшейся формой. Саймон, обходя столы, поправлял и подсказывал. Люди негромко переговаривались, смеялись, кто-то жаловался на холодные пальцы.       Снаружи шёл дождь. Не ливень, а мелкая монотонная морось. Капли барабанили по стеклу — равномерно, однообразно.       Всё бы было как всегда, если бы Саймон не ловил себя на том, что слишком часто поворачивал голову к двери и смотрел на часы.       Это было глупо, и именно поэтому раздражало его самого. Но раздражение не отменяло того, что взгляд снова и снова возвращался к стрелкам часов.       Саймон вёл занятие ровно, точно, двигался от одного участника к другому — как вдруг раздался звонок.       Это был не рингтон по умолчанию. Это была одна из стандартных мелодий, но Саймон выбрал её сам.       Не то чтобы специально. Не то чтобы сидел и перебирал. У него обычно всё было одинаково: один сигнал на всех. Без привязки.       Но для Джона захотелось выбрать что-то другое. Просто чтобы знать. Чтобы различать. Копаться в этих порывах он не собирался. В его системе всё оставалось на месте.       Однако для других — не так. На секунду в мастерской повисла слишком громкая тишина.       Саймон спокойно отошёл к раковине, чтобы вымыть руки.       — Ого, — прошептал кто-то.       — Разрыв шаблона, — вторил ещё один голос.       Райли развернулся и хмуро оглядел притихшую группу, пока вытирал руки полотенцем. Все тут же вернулись к работе.       Разблокировав телефон, Саймон увидел новое сообщение от МакТавиша.       Джонни М.       > Ты пьёшь кофе или чай?       > Если что, это не подкуп       После шёл ряд подмигивающих смайликов. Их было, на взгляд Саймона, слишком много.       Он на миг прикрыл глаза, а потом напечатал ответ:       < Чай. С молоком.       Отправив сообщение, Райли убрал телефон в карман фартука.       — Это было не стандартное «бип». Мы все слышали, если что, — протянула Марта с усмешкой, когда Райли остановился проверить, как у неё идёт работа.       — Следи за силой нажима, Марта, — сухо произнёс Саймон, отворачиваясь.       — О, ответил. Значит, точно задело, — хихикнув, прошептала себе под нос — так, чтобы он точно услышал.       Группа, как всегда, закончила вовремя. Последние работы выложены на полки.       Постепенно мастерская опустела. Осталась только Марта — задержалась, убирая за собой.       Саймон проверял полки, убирал вымытые инструменты — как будто не замечал Марту, хотя она стояла у него прямо за спиной.       — Не буду отвлекать, — не выдержав, произнесла женщина. — Просто… один вопрос.       Райли не обернулся. Только едва заметно замер.       Марта сделала шаг ближе. Голос опустила до шёпота. В нём не было насмешки, но отчётливо слышалось деликатное любопытство:       — Она красивая? — немного помолчала. — Или он? Я ж не против. Просто… интересно, кто там на отдельном рингтоне.       Саймон медленно выпрямился и развернулся. Он посмотрел на Марту из-под бровей — не сердито, но очень внимательно. Молча.       — Не отвечай, если не хочешь, — Марта подняла ладони в защитном жесте. — Но, знаешь… ты сегодня смотрел на дверь, как собака, ждущая хозяина. А звук был не обычный. Ну и ты ответил, — женщина пожала плечами. — Я ведь хожу к тебе на занятия уже больше года, Райли. Помнишь? Может, мне показалось, но в тебе что-то изменилось. Чуть-чуть. Как в глине, когда она наконец начинает слушаться руки.       Саймон ничего не ответил, только хмыкнул и вернулся к своим делам.       — Ты почти начал походить на человека, которого можно пригласить на пиво, — добавила Марта в привычной своей манере и с почти довольной улыбкой вернулась к сборам.       Саймон так ничего и не сказал. Это было бы лишним. Но слова Марты застряли в голове. Сравнение с глиной было слишком точным. Слишком близким. Он действительно чувствовал в себе это: то ли податливость, то ли трещину интереса.       Саймон знал, что Марта права.       Он поймал себя на том, что не пытался объяснить. Не оправдывался.       И это само по себе было признанием.       Саймон как раз развешивал полотенце, когда дверь скрипнула.       Он обернулся.       На пороге — Джон.       Чуть растрёпанный, с зонтом, с которого капало, с картонным подстаканником в руках — и с тем самым выражением лица, которое сложно разобрать. Смесь неловкости, уверенности и какого-то слишком живого огонька в глазах.       Марта замерла напротив Джона, а потом обернулась и посмотрела на Саймона.       Райли видел её взгляд. Видел, как её губы чуть растягиваются. Как поднялась одна бровь.       — Оу.       Коротко, но весомо.       Он не слышал, что она говорила дальше. Джон отвечал. Губы шевелились — он явно отпустил какую-то шутку в ответ.       Марта легко и тепло рассмеялась.       Прежде чем скрыться за дверью в мастерскую, она кинула на Саймона ещё один мимолётный взгляд. Не колкий. Скорее почти одобрительный.       

***

      Джон толкнул дверь плечом, потому что руки были заняты зонтом и картонным держателем с двумя стаканами. Ощущение было такое, будто он шёл на переговоры со старшими офицерами. Только вот вместо формы — промокшая куртка и кроссовки, которые давно стоило выкинуть.       Внутри тепло, пахнет глиной — ощущение, к которому он успел привыкнуть.       МакТавиш сделал шаг внутрь и сразу столкнулся взглядом с Мартой, уже почти вышедшей. На ней был ярко-фиолетовый дождевик.       Она смерила его пристальным взглядом, широко улыбнулась.       — Оу, — крайне многозначительно протянула Марта.       Джон открыл рот, чтобы сказать что-то обычное, но вместо этого вышло натянутое:       — Эм… привет.       — Возвращение блудного сына? — женщина прищурилась. Взгляд цепкий. Уголки губ подрагивают. — Даже с подношением, — взгляд замер на картонной подставке для стаканов. — Райли будет впечатлён. Хотя виду не подаст.       Джон изобразил лёгкую ухмылку, чувствуя, как предательски горят уши.       — Хотел его задобрить.       — Хороший план, — кивнула она и прошла мимо. — Удачи, герой. Глина тебя ждёт.       С этими словами Марта ушла. Соуп растерянно смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Ощущение было таким, словно с уходом Марты в мастерской стало вдвое тише.       — Джонни, — раздался голос из глубины мастерской.       Соуп замер.       Просто потому что... не ожидал.       Саймон ещё не обращался к нему по имени. На самом деле, кроме делового МакТавиш в первый день, он никак его и не называл после. Несмотря на месяц занятий.       Спокойное, чуть глухое «Джонни», будто имя выскользнуло случайно, выбило из колеи. Сердце точно пропустило удар.       Саймон стоял у полок. Спокоен. Сдержан. Внимательный взгляд.       Соуп вскинул подстаканник:       — Про сахар ты ничего не написал, так что я на всякий случай взял несколько пакетиков.       — Несколько? — насмешливо фыркнул Саймон при виде восьми пакетиков, которые Джон вытащил из кармана куртки.       — Вы, британцы, очень серьёзно относитесь к чаю. Слышал, что некоторые без сахара перестают функционировать.       Саймон молча взял протянутый ему стакан, а потом так же молча высыпал в него четыре пакетика сахара.       — А я думал, это я перегибаю, — Джон уставился на него, приподняв брови. — Спасибо, что вернул мне чувство меры.       Саймон только бросил в его сторону короткий взгляд — без слов, но с тем самым еле уловимым прищуром, который мог бы предшествовать язвительному комментарию.       Райли покрутил стакан в пальцах, будто оценивая вес, и развернулся, уходя вглубь мастерской — к дальнему столу.       Чай отпил там, стоя боком к Джону. Незаметно поднял маску — ровно настолько, чтобы не облиться, но и не показать ничего лишнего. Всё это происходило почти беззвучно. Ритуально.       Джон ничего не сказал. Просто наблюдал.       Саймон поставил стакан на стол, повернулся обратно и только тогда заговорил:       — Рука?       Соуп поднял левую, разогнул пальцы.       Движение вышло аккуратным, почти демонстративным — как у школьника, доказывающего, что он в порядке и готов к уроку.       — Жива, — ответил он. — Пальцы слушаются. Даже кружку могу удержать без драмы. Ну… почти.       Саймон подошёл ближе. Не касался — просто осмотрел. Внимательно. Долго.       — Если начнёт ныть — говори.       — А если ныть начнёт не рука, а я? — Джон прищурился. — У тебя есть план на такие случаи?       Саймон вместо ответа положил перед Соупом ком свежей глины.       — Сегодня попробуем форму с изгибом у горлышка. Переход от шейки к телу должен быть плавный. Единым движением. Без заломов. Это потребует терпения, — последнее прозвучало теплее, почти как дружеская подначка.       — Решил меня не щадить, — пробормотал Джон и потянулся к глине.       Соуп чувствовал, как Саймон наблюдал за каждым его движением. Его концентрированное внимание оказалось тем, к чему МакТавиш был не готов.       Джон вдавил пальцы в глину. Движения были точными, даже выверенными. Слишком выверенными.       Он неосознанно щадил руку. Чуть сильнее работал правой, а левую — будто держал на поводке. Не жаловался, не морщился — но каждый раз, когда материал начинал сопротивляться, он будто отступал.       Хотя Джон готов был признать: дело, может, было вовсе не в руке.       Саймон стоял напротив, наблюдал, как Джон сжимает глину.       — Не получается, — пробормотал Соуп. Он чувствовал необходимость чем-то наполнить тишину — сбить чужой взгляд, слишком сосредоточенный.       Иронично, но первое, что пришло ему в голову, это признание собственного провала.       Копилку «в первый раз» на сегодняшнем уроке пополнило честное признание того, что Джон не справляется.       МакТавиш не привык жаловаться. На групповых занятиях он молчал, даже когда ничего не получалось. Он не просил помощи — просто сжимал челюсть и делал вид, что всё по плану.       А сейчас — сказал. Признал, что не выходит. Признал, что что-то не работает. Что-то не слушается.       Признал и сказал это вслух.       Саймон не ответил сразу.       Затем подошёл ближе, обогнул стол и остановился рядом.       — Ожог болит?       — Нет, — ответил Соуп, уже жалея о том, что вообще раскрыл рот.       — Тогда почему щадишь руку?       Джон не сразу отреагировал. Сделал вид, что не понял.       — Осторожность — это не преступление, — всё-таки произнёс Соуп.       — Ты не доверяешь ей, — Саймон не улыбнулся. Но голос стал чуть мягче.       — Я не... — Джон не нашёл подходящих слов, чувствуя стыд и досаду.       — Тогда будем учиться заново. Без спешки.       Саймон опустил ладонь поверх руки Джона — осторожно, коснулся только кончиками пальцев.       — Не дави. Просто почувствуй, — сказал он тихо.       Голос был ближе, чем обычно. Рядом, почти у самого уха. Джон даже почувствовал почти незаметный древесный аромат парфюма Райли. В машине пахло так же. Оказывается, это был не дорогой ароматизатор, а запах самого Саймона.       Это было первое прикосновение. Осознанное и направляющее.       Стыд и досаду смыло — их вытеснили новые, непрошеные ощущения. Внутри всё замерло. Внимание сосредоточилось точно в точке соприкосновения. Джон словно стал приёмником, ловящим каждый жест, впитывающим чужое тепло.       Кожа Саймона была сухой, чуть шершавой, но давление — едва заметное. Рука большая, крепкая, а касание — наоборот, мягкое, почти бережное.       Джон затаил дыхание, боясь даже пошевелиться.       Глина, руки, слова — всё отступило на второй план. Было только это: тёплая ладонь на его коже и сердце, которое вдруг стало биться громче, чем нужно.       Саймон повёл ладонью, чуть надавив, задавая вектор движения. И глина, будто почувствовав это, начала поддаваться.       Джон машинально повторил движение правой рукой. Уловил ритм. И, ещё не осознавая, как именно, попал в него.       Саймон убрал руку. Молча.       Отошёл на шаг назад. Оставил Джона наедине с процессом.       Несколько секунд Джон не двигался.       В теле ещё ощущалось прикосновение — точное, уверенное. Будто мышцы запомнили вектор, прежде чем мозг осознал, что делать.       Соуп снова коснулся глины. Движение пошло мягче. Он не давил, не заставлял — просто следовал. Форма выстраивалась не сразу, но уже не сопротивлялась. Переход к горлышку вышел почти плавным.       Всё получилось.       Джон выдохнул. Глубоко. Тихо. Словно с него сбросило слой напряжения, который он даже не заметил.       Он поднял взгляд — и застал Саймона, смотрящего не на глину, а на него.       Райли не дрогнул, когда его взгляд перехватили, а лишь медленно моргнул, продолжая смотреть внимательно, прямо и без слов.       Это было слишком.       Джон быстро отвёл взгляд. Потом, чтобы сбить всё — и ощущение тепла в пальцах, и глупый стук сердца — пробормотал:       — Ты же понимаешь, что теперь обязан будешь касаться меня каждый раз, когда я начну косячить?       Фраза повисла в воздухе — тёплая, неловкая, чересчур откровенная.       Голос прозвучал хрипловато. Не так, как Соуп рассчитывал. Не играючи, а… чуть тише. Чуть ближе к чему-то настоящему.       Саймон не ответил сразу.       Молча подошёл, снова проверил положение глины — уже без касания.       И только потом сказал, почти не глядя:       — Только если будешь делать вид, что это тебе не нравится.       Джон недоверчиво хмыкнул. Поднял бровь. А потом рассмеялся. Нерезко, не громко, но искренне. В смехе сквозили удивление и благодарность.       — Не знал, что мистер Райли умеет флиртовать, — проговорил Соуп, чуть прищурившись. — Удивительное открытие, если честно. Я думал, общаешься только через угрюмые прищуры и короткие команды.       — Отдавать команды я умею профессионально, — в глазах Саймона мелькнула озорная усмешка. — Можешь звать меня Саймоном, Джонни.       

***

      Когда Саймон коснулся МакТавиша, он знал, что тот затаил дыхание. Не потому что услышал, а потому что почувствовал. Пальцы Джона дрогнули в тот самый момент, когда он ощутил прикосновение, — дрогнули и застыли. А потом рука расслабилась, и Соуп уступил.       Саймон нечасто кого-то касался. Тем более намеренно.       Райли запомнил не только тепло кожи. Он запомнил, как Джон поддался движению, последовал за ним. Как выдохнул, окончательно расслабляясь.       Саймон чувствовал удовлетворение и почти учительскую гордость, когда у Джона начало получаться. Когда он вошёл в ритм — без паники и без злости. Тремор куда-то исчез, но не потому, что прошёл, а потому, что Джон про него забыл.       Райли нравилось наблюдать за Джоном.       Он запомнил взгляд Соупа, когда тот поймал его на том, что Саймон смотрит вовсе не на глину. Казалось бы, Саймон должен был смутиться, почувствовать себя неловко — это ведь непрофессионально, это что-то личное. Но в голове не появилось упрекающих мыслей, желания спрятаться не возникло. Он спокойно встретил удивлённый взгляд, в котором мелькнули уязвимость, а затем — смущение.       Саймону нравилось смущать его. Он понял это в тот же миг, когда Джон первым отвёл взгляд, и краска смущения залила не только уши, но и скулы.       Ему нравилось говорить «Джонни» — вслух, с чуть большей теплотой, чем позволительно. Он не собирался произносить это имя. Не планировал. Просто захотел — и имя само прорвалось наружу. Мягкое, ласковое.       Саймону понравилось, как оно прозвучало.       Джону удалось самостоятельно повторить форму из нового куска глины. Определённо, результаты сегодняшнего занятия были самыми удачными. И не только в контексте терапии — это был лучший показатель прогресса из всех возможных.       Саймон просто наблюдал, как Джон доводил вторую форму до конца — с тем самым изгибом у горлышка. Она вышла чуть грубее, чем хотелось бы. Но — чисто. Уверенно.       Когда занятие подошло к концу, Райли почувствовал досаду. Он не сказал бы этого вслух, но ему не хотелось, чтобы Джон уходил.       — Подвезти до метро? — произнёс Саймон так буднично, как только мог, пока убирал глину. — В качестве благодарности за чай.       Джон, мывший руки, замер.       — Вообще-то чай был благодарностью за сегодняшний урок вне расписания.       — Сегодня был урок за пропущенный понедельник, — хмыкнул Саймон. — А вот пятничный ты ещё не отработал.       Джон прищурился:       — Если ты так ведёшь дела, я искренне поражён, как ты до сих пор не разорился.       Саймон закрыл крышку контейнера и неспешно вытер руки о тряпку.       — Обычно я так не делаю, — сказал он так, чтобы фраза звучала как признание.       Саймон солгал бы, сказав, что не выбрал этот тон намеренно.       Джон снова немного смутился.       МакТавиш отвернулся обратно к раковине, машинально вытирая руки дольше, чем нужно. И всё равно не смог придумать ничего лучше, чем тихое:       — Ясно.       — Так что, — Саймон сделал паузу, — подвезти до метро?       Джон выдохнул, развернулся, скомкал бумажное полотенце и кинул его в корзину.       — Да. Хорошо… я был бы благодарен за это.       Саймон слегка качнул головой. Усмехнулся. Никаких лишних слов не потребовалось.       

***

      Дождь всё ещё моросил. Он не лил стеной, а рассыпался по стеклу тонкой дробью, будто кто-то осторожно стучал по кузову машины пальцами. Саймон включил дворники.       Джон устроился на пассажирском сиденье, запах улицы всё ещё держался на его куртке. Он молчал, пока пристёгивался. Потом выдохнул и откинулся назад — спокойно, не зажимаясь. Усталость в нём была тёплой, отработанной. Саймон чувствовал это, не глядя. Просто ощущал рядом.       Саймон тоже молчал. Ему не нужно было заполнять тишину. Она была правильной. Спокойной. Полной. Машина мягко тронулась, колёса шуршали по мокрому асфальту.       Свет фар выхватывал из темноты силуэты деревьев, столбы, мокрые тротуары. Всё, что мчалось мимо, казалось чуть менее реальным, чем человек рядом.       — Саймон, — вдруг сказал Джон.       Голос был тихий. Он словно просто проверял, звучит ли имя так же, как в его голове.       Саймон бросил взгляд вбок, не отрывая рук от руля. Не улыбнулся, но уголки губ чуть дрогнули.       — Джонни, — спокойно ответил Райли.       — Непривычно, — пробормотал Соуп. — Меня так только мать называла.       — Против?       — Нет.       Больше слов не потребовалось.       Они свернули на улицу пошире, и свет стал ровнее. Машина скользила по асфальту, как по воде. Саймон смотрел на дорогу, но краем глаза следил за Джоном: тот смотрел в окно, щёку подсвечивали уличные фонари. Было в этом что-то почти домашнее.       Райли подождал, пока они остановятся на красный, и сказал, будто между прочим:       — Насчёт пятничного занятия.       Джон перевёл взгляд — бровь чуть приподнята, будто ждёт подвоха.       — Мастерская завтра свободна, — продолжил Саймон. — Если ты не занят, можем встретиться днём и закрыть вопрос с пятницей.       — У меня завтра приём у врача в час, — слегка помедлив, сказал Джон. — А потом я свободен. Где-то с трёх, думаю, точно.       Саймон отметил время в уме. Просто кивнул. Договор был заключён, и, казалось, на этом разговор мог закончиться.       Но через пару кварталов, когда дорога выровнялась, Джон вдруг повернулся к нему:       — Саймон?       Райли посмотрел вбок, не отрывая рук от руля. Взгляд спокойный.       — Хочу всё же отблагодарить, — сказал Джон, чуть натянуто, но с упрямо вскинутым подбородком. — За уроки. За... ну, всё.       Саймон не перебивал. Просто ждал.       — Не люблю быть у кого-то в долгу, — продолжил Джон. — Поэтому... если ты не против... завтра после урока выпьем по пинте? Где-нибудь. В пабе или баре.       Саймон не сразу ответил. Он перевёл взгляд на дорогу, повернул на перекрёстке, а потом сказал:       — Если это жест в духе «мы квиты», то можешь не утруждаться. Но если это просто приглашение — я не против.       Джон хмыкнул, и в этом звуке было облегчение.       — Приглашение, — коротко подтвердил он.       Саймон кивнул, не глядя:       — Тогда я согласен.       В машине снова повисла тишина. Она не была неловкой. Скорее — спокойной. Уверенной.       Когда Райли притормозил у метро, Джон не спешил выходить.       — Завтра после трёх, да?       — Подойдёт, — подтвердил Саймон.       МакТавиш уже собирался открыть дверь, но вдруг замер, будто хотел что-то добавить.       — Спасибо за сегодня, — сказал он тихо.       — Всегда пожалуйста, Джонни.       Джон покачал головой, усмехаясь, и выскользнул наружу. Закрыл за собой дверь. Постоял пару секунд — потом всё же оглянулся.       Саймон всё ещё был за рулём. Смотрел на него, через стекло.       Секунда. Другая. Кивок.       И машина медленно тронулась с места.       

***

      После врача Джон вышел на улицу с ощущением, будто уже устал от дня, который едва начался. Диагноз не изменился. Доктор отметил положительную динамику, посоветовал продолжать заниматься лепкой, но «без фанатизма». Улыбка у врача была вежливой, рекомендации — стандартными.       Выйдя из больницы, МакТавиш сел на ближайшую скамейку и достал телефон.       Он не был уверен, зачем именно решил позвонить. Можно было просто прийти в мастерскую, как договаривались. Но, возможно, это был способ дать себе ещё один шанс передумать. Или дать этот шанс Саймону.       Гудки шли ровно, один за другим, пока в трубке не раздалось короткое:       — Джонни.       Соуп чуть сильнее сжал телефон в руке.       — Привет. Я освободился. Если предложение на сегодня ещё в силе…       — Уже в мастерской, — перебил Саймон спокойно. — Приходи, когда будешь готов.       На секунду Джон замолчал.       «Когда будешь готов».       Фраза прозвучала словно небрежно, но зацепила. Что это было? Просто вежливость? Или время, чтобы собраться? Шанс передумать?       Саймон ведь сам сказал, что занятие можно провести сегодня. И всё же... в этих словах слышалось больше. Словно Райли давал возможность не приходить — и показывал, что не осудит.       — Минут через сорок буду, — быстро сказал Джон. — Клянусь, без опозданий. Даже если придётся штурмовать Джубили-лэйн.       Секундная пауза. Кажется, Соуп уловил лёгкий выдох — может, усмешка. А может, померещилось.       — Тогда увидимся, — произнёс Райли и отключился.       Джон остался с телефоном в руке, глядя в чёрный экран. У него почему-то пересохло в горле.       Дома, когда Соуп собирался к врачу, он потратил на это больше времени, чем обычно. Он не волновался. Абсолютно. Просто чуть дольше выбирал, какую футболку надеть. Просто дважды проверил, чистая ли на нём пара носков. Подумаешь, выбрал джинсы, которые особенно хорошо сидели. Он просто держал в голове, что после урока они могут пойти куда-нибудь, поэтому выглядеть надо было прилично.       Ехидный голос в голове называл это свиданием. Соуп его игнорировал.       «Не свидание. Просто пара пинт. Просто паб. Просто я не люблю чувствовать себя должным».       Джон знал, что это враньё. И знал, что это всё равно не свидание.       Потому что если бы это было свидание, то… что? Он надел бы рубашку с пуговицами, с которыми вечно воюет? Захватил бы цветы? Признался бы, что думает о Саймоне чаще, чем стоило бы?       Нет. Не свидание.       Но и не совсем просто пиво.       Путь до мастерской прошёл на автопилоте. Ноги вели сами.       Когда МакТавиш дошёл до мастерской, он остановился на пару секунд перед дверью, не толкая её сразу. Он стоял здесь уже в который раз. Но сейчас в голове билась только одна мысль:       «Я всё ещё не знаю, как он выглядит».       Джон видел руки — сильные, точные, уверенные. Видел глаза — карие, пронзительные, спокойные, с тем самым прищуром, от которого у него что-то внутри дрожит. Он слышал голос. Чувствовал ладонь на своей руке. Запомнил, как звучит собственное имя, когда его произносит Саймон.       Но лица не видел.       Маска всегда была на Райли. Часть образа, щит или привычка — Соуп не знал. В мастерской она казалась естественной, но сейчас, перед дверью, Джону это вдруг показалось… несправедливым.       Он хотел знать, каков Саймон — целиком. Не ради любопытства. Просто чтобы запомнить. Джону казалось, что Райли видел всю его подноготную.       МакТавиш глубоко вдохнул, опустил руку к дверной ручке и толкнул дверь внутрь.       Тепло мастерской окатило его привычным запахом глины, влаги и чего-то терпкого, древесного.       Саймон сидел за одним из гончарных кругов и работал. Рядом, на деревянном листе, стояли чашки и несколько ваз — или, может, кувшинов. Они явно отличались от простых, учебных форм, которые лепили на занятиях. Были выше, крупнее, изящнее — с резными краями.       При виде Джона Саймон уже привычно кивнул ему.       Соуп подошёл ближе. Как всегда, движения Райли были точными, уверенными — и при этом почти медитативными. Глина будто сама шла под руку, не сопротивляясь.       — Творишь для души? — не удержался Джон, и в голосе прозвучала лёгкая улыбка.       Саймон не поднял головы. Только плечи чуть качнулись в подобии смешка.       — Частный заказ, — ответил он спокойно. — Комплект для какого-то арт-кафе. Всё в одном стиле. Строгом, но «вдохновляющем», как выразился заказчик.       Он отодвинулся от круга, провёл по ободку пальцем, проверяя толщину.       — Декоративные? — уточнил Джон, кивая на готовые чашки.       — И да, и нет. Формально — использовать можно. Заказчик хотел, чтобы выглядело как «ручная работа с характером», — в голосе Саймона слышалась лёгкая ирония.       Джон присмотрелся. Одна из чашек имела еле заметный излом в линии — не дефект, а намеренный штрих. Сделано будто нарочно — чтобы запомнилось.       — Красиво, — произнёс он тише, чем планировал. — Это... не похоже на то, что мы делаем. Тут... ну, тут уже чувствуется рука. Стиль.       Саймон всё-таки оторвал глаза от работы. Взгляд был спокойным, но в нём проскользнуло что-то едва заметное. Будто Джон задел важное.       — Большая форма — другой ритм, — сказал Райли. — Тут важно не только что ты делаешь, но и как долго можешь держать внимание. Она требует ещё больше терпения.       — О, терпения у меня с избытком, — усмехнулся Джон, явно с сарказмом.       — Хочешь попробовать? — неожиданно спросил Саймон.       — Что?       Саймон выпрямился, потянулся за полотенцем. Движение было плавным, немного ленивым.       — Я почти закончил. Остался последний сосуд. Круглый, без резких переходов. Можешь попробовать ту же форму, только с меньшим объёмом глины. Отличный вариант для тренировки.       — Прямо сейчас? — Джон не ожидал приглашения в середине чужой работы. — Я думал, ты сейчас в режиме художника, которому не следует мешать. Я могу подождать. Пока место приготовлю и…       — Джонни, ты не мешаешь, — перебил его Райли. — Ты ведь смотришь, как я показываю на уроках.       — Я... Ну, да. Смотрю.       — Тогда попробуй, — Саймон достал из ящика кусок глины — в два раза меньше, чем тот, с которым работал сам. — Просто повтори.       Он указал на круг напротив. Джон сел, слегка развернувшись, чтобы видеть руки Саймона. Пространство между ними было небольшим — всего стол, доски, пара кусков глины. Но ощущение близости стало почти осязаемым.       Саймон начал работать, как всегда — спокойно, ровно. Пальцы двигались в точном ритме. Он не объяснял вслух, просто показывал. Джон повторял.       Сначала шло неплохо. МакТавиш задал форму, начал вытягивать. Центровка получилась с первого раза — скорее случайность, чем опыт, но всё равно приятно. Даже края удалось выгладить. Джон чуть расслабился.       Но как только подошёл этап округления — переход от тела к плечу формы — глина начала сопротивляться. То ли не хватало нажима, то ли наоборот Джон давил слишком резко.       Соуп стиснул губы. Пальцы замерли. Глину слегка повело, изгиб начал уводиться в сторону. Ещё секунда — и всё развалится.       Он уже хотел выругаться, когда услышал:       — Не отпускай. Я помогу.       Джон не успел ничего ответить.       Он знал, что Саймон подошёл — услышал шаг, почувствовал перемену в пространстве, но всё равно не был готов к тому, как близко тот окажется.       Саймон не просто встал рядом. Он сел вплотную, сзади. Заполнил собой пространство вокруг Джона. Бёдра по бокам. Грудь едва касалась лопаток — но этого было достаточно, чтобы тепло от тела Райли ощущалось сквозь ткань футболки. От этого у Джона по спине пробежала дрожь.       Руки Саймона опустились на его — уверенно, не властно, но так, как будто он точно знал, что делал. Ладони крупные, сухие, с огрубевшими подушечками пальцев. Они накрыли руки Джона полностью — от запястья до кончиков пальцев, и лёгкое давление направляло.       — Расслабь пальцы, — прозвучало прямо у уха.       У Джона перехватило дыхание.       Не от неожиданности — от тона. Голос Саймона стал ниже, мягче, почти интимным. В нём не было приказа. Было что-то другое — спокойная уверенность, как будто Райли держал не только его руки, но и весь остальной мир.       Тёплое дыхание коснулось кожи под ухом. Нежное, невесомое. Как будто Саймон говорил не словами, а прикосновением воздуха.       Джон боялся даже моргнуть.       Всё внутри сжалось в пружину. Не от тревоги — от острого, ослепительного ощущения близости, которая была слишком живой, чтобы её игнорировать.       Саймон направлял его пальцы — медленно, точно рассчитывая усилия. Ладони Джона больше не скользили, а двигались в заданном ритме, и этот ритм задавало чужое тело, плотно прижатое сзади.       Джон чувствовал слишком многое.       Вес бёдер Саймона, фиксировавших его в пространстве. Давление грудной клетки на лопатки. Шероховатость ткани рубашки, когда она цеплялась за локоть.       И — самое отчётливое — как при каждом слове голос Райли вибрировал не в воздухе, а внутри его собственной груди.       — Не дави. Просто веди, — произнёс Саймон. Ладони двигались мягко, без спешки, контролируя вектор. Джон подчинялся.       Они тянули форму вместе.       — Вот так, — негромко сказал Райли. — Движение в одну линию. Без рывков.       Когда форма выровнялась, движение остановилось.       Но Саймон не убрал рук. И не отстранился. Не сразу.       Только потом — медленно. Тело всё ещё было рядом. Он не ушёл. Просто замер, как будто что-то в нём тоже не хотело двигаться.       Джон остался сидеть, не поворачиваясь. Ладони всё ещё лежали на глине. Пальцы слегка дрожали. Однако сейчас виноват в этом был не тремор.       Глина перед ним была почти идеальной. Но это совершенно перестало иметь значение.       Он сглотнул. Потом сказал:       — Знаешь, если ты и дальше будешь учить так, прогресс у меня будет чертовски впечатляющим.       Джон попытался пошутить, но голос его подвёл, и фраза прозвучала тише, чем хотелось бы.       Райли за спиной лишь хмыкнул.       — Она держит форму, — сказал Саймон, вставая. — Осталась последняя часть. Помочь перенести?       Джон кивнул.       Саймон поднёс деревянную доску, и вместе они осторожно перенесли свежую вазу на просушку. Райли повернул её, осмотрел с боков, проверил баланс, затем коротко кивнул.       — Надёжно. Пусть сохнет, — немного помолчал. — Хочешь попробовать сделать декоративную форму? Что-нибудь без задачи. Просто поиграть с тем, как материал отвечает.       — Урок продолжается? — уточнил Джон, но в голосе не было иронии. Только лёгкая хрипотца.       — Время ещё есть, — отозвался Саймон. — Форма ради формы. Не ставь никаких целей перед собой.       Райли достал новый кусок — чуть больше, чем прошлый.       — Без техники? — спросил Джон, разминая пальцы.       — С техникой, — уточнил Саймон. — Но без задачи. Просто дай рукам делать то, что они хотят.       — Они, как правило, хотят разбить кружку, — буркнул Джон, но всё равно принялся за работу.       — Не наговаривай зря, — фыркнул Саймон, возвращаясь к своему гончарному кругу.       Джон чувствовал его взгляд. Не тяжёлый, не оценивающий. Просто присутствующий.       Глина под ладонями была податливой. Мягкой. И в этот раз Джон не торопился. Он не знал, что делает. Просто давил, крутил, подтягивал вверх. Получалась странная, изогнутая форма — нечто между раковиной и полураскрытым лепестком. Никакого замысла. Только ощущение.       Саймон не комментировал.       В воздухе всё ещё стояла тишина. Не напряжённая — густая.       Джон продолжал работать. Он не придавал форме смысла — просто следовал движению. Где-то выдавил, где-то поджал пальцами край, где-то позволил глине самой лечь под ладонью. В какой-то момент показалось, что это уже не «вещь», а жест, замерший в материале. Складка. Завиток. Поворот шеи. Что-то почти телесное.       Он не знал, сколько прошло времени. Только когда остановился, понял, что плечи немного ноют, а в пальцах ощущается усталость. Не болезненная, когда суставы сводит и тремор усиливается. А ровно тот уровень усталости, когда ты понимаешь, что сделал всё и теперь следует отдохнуть.       — Готово, — выдохнул МакТавиш и чуть отодвинулся.       Саймон подошёл ближе, не торопясь. Осмотрел форму. Не прикасался — только провёл взглядом по линии изгиба. В какой-то момент прищурился. Наклонился чуть ниже.       — Интересно, — тихо сказал он.       — Слишком криво? — уточнил Джон, натягивая полуулыбку.       — Очень живо, — сказал Саймон. — Это хорошо.       Он взял деревянную доску, аккуратно подвинул к Джону.       — Перенесём на сушку?       — Я думал, просто попробую, а не…       — Нет, — перебил Саймон. — Она хороша. Стоит оставить.       Они вдвоём осторожно перенесли форму на доску. Джон поддерживал снизу, Саймон придерживал сверху. Глина чуть поддалась, но её не повело. Даже изгиб остался точно таким, как был — спонтанным и странно гармоничным.       Саймон поставил доску рядом с остальными заготовками.       Форма Джона казалась там чужой. Но не лишней.       — После просушки и обжига покажу, как работать с глазурью. На сегодня, думаю, всё, — произнёс Саймон и опустил взгляд к немного подрагивающим ладоням Джона.       — Я действительно исчерпал свой лимит на ближайшие двадцать четыре часа.       — Приглашение ещё в силе? — невзначай спросил Райли, убирая инструменты и глину.       — Да, конечно, — поспешно закивал Джон, занявшись своим рабочим местом. — Шотландцы редко шутят, когда дело доходит до выпивки. И ещё реже отказываются.       — Кстати, — негромко произнёс Джон спустя некоторое время, — я, эм... с утра успел погуглить пару мест по району. Но, если ты знаешь что-то получше — не стесняйся. Буду только рад.       Соуп пожал плечами, стараясь, чтобы фраза прозвучала буднично. Но всё равно взгляд скользнул в сторону, а в голосе прозвучала смущённая усмешка:       — Я не был в местных барах.       Саймон не сразу ответил. Закрыл контейнер с глиной, поставил его на место, выпрямился.       — Есть одно место, — спокойно сказал он. — Без шумных компаний и телевизоров с футболом. В трёх кварталах отсюда.       — Прозвучало как описание идеального укрытия, — хмыкнул Джон.       — Там хороший эль, — отозвался Саймон.       Джон поднял бровь, но ничего не сказал. Он снял фартук, повесил его на крючок, чуть замешкался, накидывая куртку.       Саймон потянулся к выключателю. Свет в мастерской мягко погас.       — Ты сегодня без машины? — уточнил Джон.       — Да, — спокойно ответил Саймон. — Решил, что безалкогольное пиво ты сочтёшь личным оскорблением.       Джон хмыкнул, слегка повернув голову.       — Определённо. В Шотландии за такое можно лишиться семьи, — весело протянул Соуп. — А идти будет нормально? Я про... — он замялся.       Саймон остановился в дверном проёме. Легко обернулся, не делая резких движений. Черты его лица терялись в тени.       — Сегодня повезло с погодой. Сухо. Давления нет. Так что всё нормально.       Джон чуть нахмурился, всматриваясь, будто хотел уточнить, но Саймон сам продолжил — без нажима, как будто речь шла о чьей-то истории, не его собственной:       — Службу я закончил не по собственному желанию. Хромаю иногда, особенно в дождь. Но глина не требует строевого шага, так что…       Он пожал плечами. Сказал это ровно, без горечи. Но с той ясностью, от которой у Джона внутри что-то дрогнуло.       — Тоже значит, отставка по состоянию здоровья, — тихо сказал Джон.       — Мне предлагали остаться в штабе. Я отказался.       — Не любишь бумажную работу?       — Бумажки не для моих рук. Я привык к делу. К вещам, которые надо держать, чинить, собирать. Штаб — это другое. Там слишком много слов и слишком мало дела.       Саймон не сказал «я не смог». Он сказал «не моё». Но Джон всё понял.       Молчание, окутавшее их после ответа Саймона, было не тягостным — просто глубоким. В нём отзывалось что-то похожее, знакомое, слишком личное. И всё же Джон почувствовал — сейчас Саймон допустил его ближе.       Это была скрытая от остальных сторона жизни Саймона Райли, который обучал гончарному искусству. Джон почти не сомневался, что об этом больше никто не знал. Честный ответ стал для него большим, чем он мог ожидать.       МакТавиш не стал ничего говорить. Только кивнул, как будто подтверждая сказанное — или просто принимая его как есть.       — Пошли, — тихо сказал Саймон и вышел.       На улице было свежо. Сумерки только начинались, и район казался тише, чем обычно. Лёгкий ветер носил по воздуху запах камня и нагретого днём асфальта. Сегодняшний день действительно баловал отсутствием дождя и туч.       Фонари только начинали загораться — один, потом другой, — и свет от них падал тёплыми пятнами. Тротуары ещё оставались пустыми — люди только собирались нырнуть в субботнюю вечернюю суету.       Джон держался рядом, шаг в шаг, но время от времени чуть поворачивал голову в сторону. Ему было любопытно, он хотел спросить, но стоически держал язык за зубами.       На третьем перекрёстке Саймон хмыкнул:       — Джонни. Ты очень шумно молчишь.       Джон фыркнул. Шутливо, но нервно. Левую руку он убрал в карман, правая сжалась в кулак — почти незаметно.       — Я просто... — начал Соуп и замолчал. Потом выдохнул. — Просто не хочу лезть. Это не моё дело. Но…       Саймон чуть обернулся. Не полностью. Ровно настолько, чтобы видеть обращённое к нему лицо МакТавиша.       — Спрашивай уже, — сказал Райли спокойно. — А то лопнешь, как кружка без обжига.       Джон усмехнулся — коротко, но тепло.       — Я хотел спросить… давно ли ты ушёл. Из армии.       — Почти шесть лет, — ответил Саймон. — А ты?       — Год. Иногда кажется — целая жизнь. Иногда — что вчера. А глиной сколько занимаешься? — осторожно задал вопрос Джон.       — Лет пять. Врач советовал арт-терапию. Друг, которого я знал ещё по службе, предложил лепку.       — Ты сразу согласился? — тихо спросил Джон. В голосе всё ещё слышалась осторожность.       — Сначала выкинул брошюру, — хмыкнул Саймон. — Потом всё-таки пришёл. Хотел доказать, что это чушь. В итоге остался.       Джон не знал, что именно зацепило его больше — само признание или то, с какой простотой Саймон его произнёс. Без оправданий, не защищая себя. Просто как факт.       — Значит, всё-таки помогает, — негромко сказал Соуп.       Саймон кивнул.       — Иногда. Особенно если не торопиться.       Джон хмыкнул. Шагнул через невысокий бордюр, потом добавил — будто между делом:       — Я сначала тоже считал это чушью, — немного помолчал. — Не знаю, изменилось ли моё мнение полностью.       Саймон не ответил. Только повернул голову чуть в сторону, не ускоряя шаг.       — Но, — продолжил Джон, — скажу честно. Мне нравится проводить время в мастерской, — пауза была дольше предыдущей. — Может, дело не в глине.       МакТавиш не смотрел на Саймона, когда сказал это. Просто вглядывался в свет фонаря, в чью-то спину на другом конце улицы. Он не ждал ответа. Даже не знал, хочет ли его.       Но через пару шагов уловил, как Саймон слегка повернулся в его сторону. Не резко — просто сместил вес, как будто хотел что-то сказать.       Не сказал. Только выдохнул — чуть глубже, чем обычно. И в этом выдохе было что-то странное: не облегчение, но тишина, в которой тебя услышали.       Потом Саймон положил ладонь Соупу на плечо — на секунду, не дольше. И убрал руку, прежде чем Джон успел повернуться.       Остаток пути они прошли молча.       

***

      Когда Джон наконец сказал, что дело не в глине, внутри Саймона что-то дрогнуло.       Он не стал отвечать. Что тут скажешь? Райли просто выдохнул. Чуть глубже, чем обычно. Почти по-звериному — как тогда, когда тело само выпускает напряжение, прежде чем его осознает разум.       Он коснулся плеча Джона — ровно на секунду. Не чтобы поддержать. Не чтобы прижать к себе. Просто чтобы подтвердить: я здесь, я понял, я рядом.       Они свернули за угол, и бар наконец показался чуть дальше по улице. Низкая неоновая вывеска, чуть стёртые буквы. Это не место с претензией. Скорее — укрытие. Саймон не раз бывал здесь с Прайсом. Местный бармен знал, что он пьёт, и не задавал вопросов.       У входа курили двое — женщина в кожанке и парень в худи. Кто-то тихо смеялся внутри. Но лишнего шума и толкотни не было.       Саймон на секунду задержался у входа, оглядывая зал.       Обычно он выбирал стол в глубине зала — у окна, но в тени, где свет от фонаря снаружи не бил прямо в глаза. Место было привычным. Стратегически правильным.       Спина к стене. Обзор на весь зал. Выход в пределах прямой видимости. Никаких зеркал за спиной. Привычка, которая, несмотря на то, что оружия в руках он давно не держал, оставалась с ним.       Угол — привычное место. Но слишком уединённое. Сегодня рядом был Джонни. И в нём ощущалась ещё не сброшенная настороженность.       Саймон обвёл взглядом помещение и кивнул в сторону стойки. Два высоких стула — чуть сбоку от основного зала, у конца барной стойки. Уютная полутень, но не глухой угол.       Спина прикрыта стеной, вход в поле зрения.       — Там, — коротко сказал он, и Джон с лёгкой усмешкой кивнул, как будто знал заранее.       Они заняли приглянувшиеся места. Саймон дождался, пока бармен подошёл к ним, кивнул в знак приветствия.       — Позволишь выбрать? — усмехнулся Райли, глядя на Джона.       Тот только вздёрнул в удивлении брови.       — Пинту Бельхейвенского, — сказал Райли, не отводя взгляда от Соупа, — и стаут для меня.       Бармен кивнул, уже наливая густую, тёмную пену в бокал.       — Что-нибудь поесть? — спросил он, вытирая руки.       — Что-то хочешь? — спросил Саймон у притихшего Джонни. — Или просто что-нибудь солёное к пиву?       — Без изысков, — ответил Джон. — Что-нибудь, что можно есть руками. И чтобы не выглядело, как свадебная закуска.       — Два пирога с мясом, чипсы и луковые кольца. На двоих.       — Любишь брать инициативу на себя? Вообще-то это я тебя пригласил, — пробормотал Джон и сделал первый глоток. — Хороший выбор. Прямо как дома.       Саймон усмехнулся — взгляд ленивый, но внимательный.       — Я просто... уточнил маршрут, — он отпил стаута, неторопливо. — Ты позвал, я выбрал место. Командная работа.       Джон фыркнул, но уже мягко. В углу губ появилась тень улыбки.       Он снова глотнул пива, потом покосился на бокал.       — Откуда вообще знаешь про Бельхейвен?       Саймон поставил свой бокал на деревянную подставку.       — Был в Эдинбурге. Пару недель на задании. Нужно было не светиться, — пожал плечами Райли. — На брифинге советовали заказывать правильное пиво, чтобы оскорблённый шотландец не вышвырнул из паба.       — Значит, у тебя была мотивация выжить, — хмыкнул Джон.       — Была. И, как видишь, осталась, — спокойно добавил Саймон, медленно скользнув по Джону взглядом.       — А что из крепкого пьёшь? — спросил МакТавиш, а Саймон про себя отметил, как покраснели кончики его ушей.       — Предпочитаю бурбон.       — Ну ты и деревенщина, — рассмеялся Соуп.       — Я люблю Кентукки, — фыркнул Саймон.       — Ты не в своём уме.       — Это точно, — серьёзно сказал Райли и сделал глоток стаута.       Джон некоторое время смотрел на него поверх пинты, потом чуть покачал головой и отпил из своего бокала.       — Всё-таки ты не совсем безнадёжен, — пробормотал он, будто про себя. — Эль выбрал правильный.       Им принесли еду. Некоторое время оба молчали, жуя.       После второй пинты разговор стал свободнее. Они обсудили футбол — Джон вспоминал, как в начальной школе мечтал быть вратарём. Саймон слушал. Почти не перебивая. Улыбался, кивал. Он удивлялся, насколько приятно было просто слушать Джона.       Потом пошли армейские байки. В основном говорил МакТавиш. Он рассказывал бойко, с интонацией, выверенными паузами и хрипотцой в голосе, от которой становилось теплее.       Саймон не чувствовал ни усталости, ни раздражения. Не было ощущения, что от него что-то требуют. Обычно болтливые люди утомляли его. Особенно те, кто не выдерживал пауз. Но Джон был другим.       Говорливый шотландец, сам того не зная, встроился в ритм Саймона так плавно, что тот заметил это не сразу. Как будто метроном, который всегда отбивал один и тот же ровный такт, вдруг поймал другую мелодию — и это не выбивало, а успокаивало.       Саймон понимал, что не делал ничего особенного, чтобы подпустить Джона ближе.       Но факт оставался фактом: он стал частью пространства, которое Райли охранял особенно тщательно.       И ещё одно: обычная жизнь — та самая гражданская, о которой столько говорили психотерапевт и Прайс, и от которой всегда воротило — сегодня чувствовалась как никогда настоящей.       Не из-за еды. Не из-за пива.       А потому что рядом сидел человек, которого он мог — хотел — слушать.       И с которым он хотел, чтобы вечер не заканчивался слишком быстро.       Когда их тарелки опустели, а третьи пинты были почти допиты, разговор постепенно стих. Джон откинулся назад, полулёжа на высоком стуле, и какое-то время молчал, крутя в пальцах свой бокал.       Саймон уже знал эту тишину. Она не означала, что у Джона закончились мысли. Наоборот — что-то зрело. Он терпеливо ждал.       — Ты не снимаешь маску, — вдруг сказал Джон. Голос был тихим. Не обвиняющим. Просто утверждение.       Саймон не сразу отреагировал. Поднёс бокал, слегка задрал маску вверх, отпил — и снова опустил на лицо. Несколько секунд он слушал гул зала, стук посуды, чей-то смех от соседнего столика.       Потом медленно выдохнул:       — Так привык, что уже не думаю об этом, — сказал он. — С маской проще. Она держит меня в форме… собранным.       Джон не ответил. Только смотрел. Спокойно. Открыто.       Саймон снова заговорил, но тише:       — Когда ты смотришь — я не чувствую угрозы. Не хочется прятаться, — он чуть повернулся. — Джонни, ты ведь не просил меня её снять.       Если бы Джон сказал — по-настоящему, вслух, — Саймон бы снял её. Не задрал, а снял. Только для него. Потому что Райли чувствовал: Джонни — это не все. Это исключение.       Джон опустил взгляд, быстро сделал глоток. Казалось, он хотел что-то сказать, вдохнул, даже повернулся чуть ближе, но передумал.       Он провёл ладонью по затылку, будто стряхивая что-то лишнее, и пробормотал:       — В общем... да. Понятно.       Секунда паузы. Потом — с неловкой попыткой переключиться:       — Чипсы у тебя остались?       Саймон не ответил сразу. Отметил, как Джон смутился. Не впервые — но каждый раз это трогало. В этом было что-то удивительно живое: как человек, такой сильный, прямой, умеющий шутить и держать удар, вдруг сбивался на полуслове и уходил в сторону.       Райли подтолкнул к нему тарелку с остатками чипсов. И тихо, почти нейтрально, но с ноткой тепла, произнёс:       — Бери. Пока я сам не доел.       И этого было достаточно. Всё, что он хотел сказать, уже звучало в его тоне.       

***

      Джон проснулся раньше будильника, как от толчка. Чувство было такое, будто он всю ночь не спал. Отчасти это было правдой.       Вернувшись домой после не-свидания с Саймоном, Джон долго не мог заснуть. Он крутился, сбрасывал одеяло, снова накрывался — то холодно, то душно, то не туда легла подушка. Казалось, вот-вот он провалится в долгожданный мир Морфея, как в голове снова всплывали жесты, фразы, интонации. Сердце грохотало, будто Соуп пробежал милю. Слишком жарко. Слишком тихо. Он переворачивался, менял сторону, подминал под себя край одеяла — бесполезно.       Слова Саймона повторялись в голове, как заевшая пластинка. Только голос каждый раз звучал чуть иначе.       Иногда — мягко.       Иногда — почти насмешливо.       Иногда — серьёзно до дрожи.       И всё это — один и тот же голос, один и тот же вечер. Только внутри Джона — десять разных интерпретаций. Он их прокручивал, как видеозапись, ставил на паузу, отматывал обратно. Смотрел на каждый кадр словно под лупой.       Если бы я попросил… — мысль крутилась волчком.       Он тогда только думал? Или нет? Намекнул? А может, Саймон сам всё понял? Или, наоборот, ничего не понял. Или понял не то. Или просто вежливо ответил, не желая обидеть.       А если он просто подыграл, потому что… что? Жалко стало?       Джон так и не заметил, как провалился в сон.       Проснувшись, МакТавиш пытался начать день по расписанию — пробежка, душ, завтрак, кофе. Попробовал фоном слушать новости. Выключил. Поставил музыку. Выключил. В итоге просто сидел с чашкой в руках, пока кофе не остыл.       Джон не мог успокоиться. Слово «маска» цеплялось в мыслях, как заноза.       Он попробовал заняться домашними делами. Уборка отлично помогла — на время.       Джон закончил. Мысли вернулись. Даже тот факт, что тремор почти не беспокоил, не порадовал.       После уборки он решил сходить в магазин. Домой вернулся с пакетами продуктов, хотя не понимал, зачем: холодильник и так был забит.       Попытался поработать. Сел за ноутбук, открыл вкладку с документами. Через десять минут понял, что смотрит в экран, не двигаясь.       После обеда решил прогуляться до парка.       Весь день Джон метался. Стоило остановиться — и мысли жалили, как пчёлы, которых он сам же разозлил.       К семи вечера он уже почти сдался. Решил не писать. Дал себе слово. Держался минут двадцать.       А потом открыл чат. Прочитал историю переписки. Ничего лишнего. Всё сухо, спокойно. Последнее сообщение — насчёт субботней встречи.       Джон положил телефон. Потом снова взял. Уронил. Поднял.       — Лучше сделать, — пробормотал он, уставившись в тёмный экран телефона. — Чем вот так. Как с зубом, чёрт побери. Вырвать — и всё.       Он открыл чат с Саймоном. Никаких глупых смайлов. Всё строго. Деловито. Отстранённо. Так проще.       Он несколько раз перепечатывал сообщение. Удалял. Снова набирал текст.       Саймон 🏺       > Я всё думаю про вчерашнее. Про маску. И про то, что ты сказал.       Джон отправил сообщение. Откинул телефон. Потом вскочил и почти побежал в спальню. Кинулся к ящикам рабочего стола. Наконец нашёл старую, полупустую пачку сигарет. Он не курил. Вернее, почти не курил. Делал это очень-очень редко. Сейчас случай был подходящим.       Нервно затянувшись, Соуп выкурил сигарету до фильтра и вернулся к телефону, оставленному на журнальном столике в гостиной.       Сообщение было доставлено, но не прочитано. Будто адресат подспудно знал: Джон не закончил. Не решился. Не написал именно то, что хотел.       Джон снова набрал:       Саймон 🏺       > Если бы я попросил…Ты бы снял?       На этот раз отправил без сомнений.       Джон оставил телефон в руках. Вертел его в ладонях, бессмысленно глядя в экран телевизора, где крутили какое-то ток-шоу.       Он вздрогнул, когда раздался сигнал входящего сообщения.       Саймон 🏺       < Адрес?       Соуп замер.       Простое слово из пяти букв, а ощущение — будто удар в солнечное сплетение. Сердце сбилось. Во рту пересохло. Джон даже не сразу понял, что смотрел на экран, не моргая.       — Блядь, — прошептал МакТавиш.       Рука с телефоном дрогнула.       Это был не просто ответ. Это был шаг вперёд. Саймон не спросил зачем, не стал уточнять. Он уже всё решил.       МакТавиш не сразу понял, что делает. Пальцы сами начали печатать домашний адрес.       Сообщение было отправлено.       Джон смотрел на экран, как будто мог выдернуть слова обратно, пока они не долетели.       Нельзя. Поздно.       — Ох ты ж, блядь, — выдохнул он и встал с места резко, будто подпрыгнул.       Он начал метаться по квартире. Туда-сюда. Пошёл на кухню, открыл холодильник. Закрыл. В ванной поправил полотенце. Без причины.       Проверил, закрыта ли дверь. Проверил ещё раз. Встал посреди комнаты и уставился на пол.       — Что ты, мать твою, делаешь, МакТавиш? — ругался сам с собой. Вслух. На автомате. — Зачем я это отправил? Он же… он же может приехать. Нет, он едет. Он точно едет. Маска. Я про маску писал, идиот. Я вообще понял, что спросил?       Джон остановился перед зеркалом в прихожей, посмотрел на себя — волосы растрёпаны, футболка мятая, щёки горят.       — Ты что, хочешь, чтобы он прямо сейчас… прямо здесь… снял её? — пробормотал он, глядя в собственное отражение.       Джон не знал, чего ждать. Что Саймон сделает? Просто покажется без маски?       Останется? Уйдёт? Скажет: «Ты хотел — вот. Доволен?»       Он схватил с комода щётку, начал приводить волосы в порядок, потом бросил. Переоделся. Понял, что это глупо, — и снова надел домашнюю футболку.       Он не знал, что за чувства переполняют его. Не готов? Или просто не может найти себе места от нетерпения?       МакТавиш заставил себя сесть. Слишком резко — почти плюхнулся, как будто хотел приказом остановить себя. Ноги поджал, локти — на колени, телефон лежал экраном вниз, но он всё равно смотрел на него.       Он пытался сделать вид, что спокоен. Что всё в порядке. Что вообще-то он просто сел отдохнуть. Случайно. Время подходящее. Чего вдруг.       Ток-шоу по телевизору прервалось на рекламу. В ушах бил пульс.       Прозвучал звонок. Короткий. Один раз.       Джон вздрогнул. Звук прошёл сквозь него, как ток.       Руки вспотели.       — Нет… — выдохнул он. — Уже?..       Он не двинулся. Прошла секунда. Другая.       Он знал, кто там. Кто ещё? Никто не приходил просто так. Никто не должен был приходить.       Соуп резко встал. Протёр ладони о штаны. Прошёл к двери, как в тумане. Почти на цыпочках.       Рука зависла над ручкой. Снаружи не доносилось ни звука.       Он медленно вздохнул — и открыл дверь.       

***

      Саймон вышел из душа, вытирая лицо полотенцем, когда телефон на тумбочке издал сигнал, который был привязан только к одному, определённому контакту.       Саймон удивился. Он был уверен, что вестей от Джонни не будет до группового понедельничного занятия. МакТавиш — человек упрямый, сложный. Любит прятаться за шутками, как за маской.       Но когда Саймон увидел текст — короткий, сбивчивый, будто вырванный из горла, — ему не понадобилось ни секунды на размышление и анализ.       Он ещё вчера всё для себя решил.       Ответ на его сообщение пришёл быстро. Райли прочитал его один раз, чтобы запомнить.       Не стал сушить волосы. Только пальцами пригладил. Слишком много шума внутри, чтобы думать о полотенце и фене. Быстро надел привычную тёмную одежду. Маска легла на лицо, как вторая кожа.       Уже через десять минут Райли был в машине.       Саймон позвонил в дверной звонок один раз. Потом просто ждал.       Дверь открылась спустя минуту.       Его встретил немного настороженный взгляд. Но страха в нём не было. Только открытая, честная тревога. И что-то ещё.       Саймон вдохнул. Медленно впитывал взглядом образ домашнего Джонни.       Растрёпанные волосы не уложенного могавка. Старая, мягкая, вытянутая футболка. Босые ноги, ступни чуть развернуты, как будто МакТавиш в любой момент готов был сделать шаг или отступить. Запястья немного напряжены. А губы приоткрыты.       Без стыда, без спешки. Саймон просто смотрел. Как человек, который видел Джона сотню раз — и всё равно хотел задержаться на каждом новом штрихе.       МакТавиш моргнул, потом неловко усмехнулся, будто не выдержал тишины:       — У тебя отключили электричество за неуплату? — произнёс Соуп, глядя на влажные волосы.       Саймон только молча пожал плечами.       Это был ответ. Он приехал сразу.       Джон отвернулся, приглашающе махнув рукой:       — Заходи. Чай будешь?       Саймон не ответил сразу. Сделал шаг внутрь. Закрыл за собой дверь.       В квартире пахло мятой. Из гостиной доносились звуки какого-то телешоу.       — Могу сварить кофе, если хочешь, — сказал Джон, выглянув из кухни.       — Чай, — наконец ответил Саймон. Голос всё такой же ровный.       Но внутри у него всё звенело. Он видел, как Джон суетится на кухне. Занимает себя ненужными действиями. Райли знал — МакТавиш оттягивает момент. Видимо, ему снова нужно собраться.       На кухне грохнула кружка — поставлена слишком резко.       Саймон подошёл ближе. Не впритык. Просто так, чтобы быть рядом.       — Не спеши, — сказал он тихо. — Я не уйду, если ты не попросишь.       Джон стоял к нему спиной. Райли видел, как поднялись и опустились в глубоком вдохе и выдохе его плечи.       — Просто… дай мне секунду, ладно?       — Хорошо, Джонни, — отозвался он спокойно и направился в гостиную, давая столько времени, сколько Соупу может понадобиться.       Саймон сидел в гостиной, опершись локтями о колени. Маска всё ещё была на нём. Он ждал. Не навязывался. Просто был рядом.       Через пару минут Джон появился в дверях, осторожно неся две кружки. Внимательно, почти деликатно, он поставил одну из них на журнальный столик перед Саймоном. Вторая осталась в его руках.       — Не пролил, — пробормотал МакТавиш, будто отчитывался сам перед собой.       Он опустился на диван. Не вплотную, но рядом. Кружку держал двумя руками, как щит.       Саймон перевёл взгляд на лицо Джона.       Свет был тёплым, рассеянным, боковым — как раз таким, каким Саймон его любил. В нём лицо Джонни выглядело мягче, уязвимее. И в то же время крепче. Сдержанность давалась с трудом, и от этого была особенно настоящей.       Саймон заметил, как кадык Джона дёрнулся. Тот сглотнул. Тонкая кожа натянулась на горле, и Саймон с трудом оторвал взгляд.       Он видел, как взгляд на мгновение скользнул по его маске — и тут же убежал в сторону.       Это было почти невыносимо трогательно.       Саймон позволил тишине ещё немного повисеть между ними. Дал Джону шанс. А потом желание подтолкнуть, подразнить стало сильнее.       Саймон откинулся немного назад. Рука скользнула вдоль колена — свободная, спокойная.       — Джонни, — прозвучало тягуче и медленно. — Тебе нужно просто попросить, — Саймон произнёс это почти ласково.       Слово «просто» было самой наглой ложью в комнате.       Саймон знал, что делает. Он видел, как у Джона замерла грудная клетка, как пальцы на кружке слегка дрогнули.       «Ну давай, — подумал Райли. — Скажи. Многого не надо. Я уже здесь».       Молчание снова повисло между ними, но теперь оно было другим. Наполненным, дрожащим. Густым, как воздух перед грозой.       Джон поставил кружку на стол. Осторожно, будто боялся нарушить хрупкий баланс.       Сделал вдох.       Повернулся лицом к Саймону.       Его лицо горело. Скулы алели, румянец окрасил даже уши. Этого не скрыл бы никакой полумрак. Саймону очень хотелось прикоснуться. Почувствовать жар покрасневшей кожи.       Он поймал взгляд Джона.       Соуп сглотнул, но теперь уже не прятался. Смотрел в упор. Глаза горели, дыхание было неровным. Когда он заговорил, охрипший и севший голос выдал всё:       — Саймон, — короткая пауза в один удар сердца, — сними маску.       Слова Джона повисли в воздухе, как заклинание.       Тихие. Простые. Бесконечно смелые.       Медленно — будто выплывал из глубины, будто каждый миллиметр этого движения должен быть осознанным — Саймон поднял руки к лицу.       Пальцы коснулись ткани на скулах. На мгновение замерли. А потом потянулись к лямкам маски.       Ткань скользнула по коже, еле слышно — как шелест страниц, как дыхание в темноте.       И всё это время глаза Саймона не отпускали Джона.       Именно в этом взгляде было всё: доверие, тяжесть прожитых лет, страх быть увиденным, а ещё желание быть увиденным именно им.       Маска соскользнула полностью. Саймон опустил руки.       Джон смотрел. Быстро скользил по лицу взглядом, будто боялся, что сейчас Райли передумает и спрячет лицо снова.       Вдох застрял где-то между диафрагмой и горлом. Он не дышал. Не мог отвести глаз.       Саймон чуть склонил голову, безмолвно спрашивая: «Вот он я. Ты всё ещё хочешь смотреть?»       Райли не знал, сколько прошло секунд. Минута? Вечность?       Они просто сидели — лицом к лицу, и Джон смотрел.       А потом Соуп потянулся. Саймон не двинулся. Не сделал ни шага навстречу, ни жеста. Просто замер, позволяя Джону делать всё, что ему вздумается.       Пальцы Джона коснулись лица — осторожно, словно это была хрупкая вещь, которую он боялся сломать. Тёплые подушечки провели по левой скуле. Затем по горбинке на носу, неровной, ломаной.       Джон изучал не торопясь. Словно пытался запомнить. Коснулся надбровной дуги. Провёл по коже у виска, которая была грубее из-за старого шрама. Скользнул пальцем по другому шраму — у самого глаза, опускающемуся по щеке.       Саймон чувствовал каждое движение. Пальцы были нежные, но касались без опаски, уверенно. Они не дрожали. Тремор не бил руки Джонни. Пока Соуп изучал лицо Саймона, он не говорил ни слова.       Райли тоже молчал. Тоже изучал лицо напротив. Не мог отвести глаз. Он чувствовал едва уловимый мятный аромат от Джонни. Он видел, что в глазах напротив не было жалости или страха. Была лишь жажда понимания. Было желание видеть.       Пальцы Соупа скользнули к губам. Задержались на шраме, пересекавшем нижнюю губу. Саймон непроизвольно выдохнул, опаляя кончики горячим дыханием. Тёмный зрачок затопил синюю радужку глаз Джонни.       Саймон чувствовал пальцы Джона у губ и знал, что они оба дошли до края.       Этот момент тянулся между ними давно. Он медленно рождался в жестах, во взглядах, в несказанных словах. Он был в той тишине, когда Джон уходил с занятия позже всех. Он был в отдельно подобранном сигнале на телефоне.       Райли знал, что всё шло к этому.       Без предупреждения и без слов Саймон подался вперёд. Осторожно, очень медленно. Как будто всё ещё проверяя — можно ли. Не из страха, нет. Из уважения к Джонни и его желаниям.       Когда их губы встретились — это не было стремительным столкновением. Это был ещё один вопрос. И Джон ответил на него.       МакТавиш не отпрянул, не напрягся. Только выдохнул коротко, и чуть потянулся навстречу.       Саймон не испытывал робости. Но он чувствовал её в Джонни — тонкую, дрожащую, как поверхность воды. И потому был бережным.       Он чувствовал, дрожащие губы. Джон будто всё ещё не верил, что это происходило на самом деле.       Райли углубил поцелуй самую малость. Ощутил, как дыхание Джона сбилось.       А потом Джонни вдруг поднял руку и коснулся ещё влажных волос Саймона, притягивая ближе.       В этот момент всё изменилось.       Саймон почувствовал, как Джон отпустил себя. Поддаваясь разгорающемуся внутри пламени. Поцелуй тут же стал другим — жадным, живым, настоящим.       Руки Джона сжались крепче. Тело подалось ближе. Поцелуй стал требовательным.       Они уже не ждали. Они просто горели. И в этом огне было всё: страх, и жажда, и доверие. Вся неясность, что копилась между ними, сгорела за один миг.       Джон отвечал уже без тени сомнения. Саймон чувствовал, как его пальцы сжимали затылок, как грудь прижималась к его груди — он больше не сдерживался.       Райли отпустил контроль.       Он подался вперёд, перехватил инициативу. Одна рука обхватила Джона за талию, вторая — уверенно, но не грубо — скользнула под край его футболки.       Кожа была горячей. Саймон чувствовал, как под его ладонью дрожит живот Джонни.       Соуп тихо застонал. Звук был проглочен губами Саймона. Он поцеловал его жаднее, смелее, позволил себе чуть прикусить губу, а потом сразу провёл языком — мягко, почти извиняясь.       Джон отозвался коротким всхлипом, впился пальцами в плечи Саймона.       Рука Райли скользнула выше по рёбрам. Задержалась на груди. Пальцы огладили соски, сжались на одном. Вторая рука ласкала бока, спину. Саймон притянул Джона к себе так, что между ними уже не осталось ни воздуха, ни тени.       И поцеловал снова — глубоко, почти болезненно.       И только когда у обоих начало срываться дыхание, когда поцелуи стали короткими, рваными, они остановились.       Саймон замер, тяжело дыша, прислонившись лбом к влажному и горячему лбу Джонни.       И тогда Соуп, всё ещё прижатый, с закрытыми глазами, хрипло выдохнул:       — Это что, типа… бесплатное дополнительное занятие?       Саймон чуть усмехнулся.       — Нет, — выдохнул Райли, проведя носом по скуле Джонни, оставляя целомудренный поцелуй на виске. — Это практическая часть. За неё, между прочим, положен сертификат.       Соуп, тихо рассмеялся, снова потянулся за поцелуем. Саймон не смог бы ему отказать.       Поцелуи вспыхивали снова. То в уголок губ, то вдоль скулы, то ниже, на шее.       Руки скользили. Жаждали. Искали.       Джон опалил дыханием ухо Саймона. Мягко укусил за мочку, а потом остановился. Замер, будто что-то вспомнил.       — Ты… — Соуп чуть отстранился, глядя в глаза. — Нога.       — Что с ней? — прошептал Райли, ещё не отдышавшись.       — Она болит, когда ты долго сидишь. Или когда ты стоишь слишком долго. Я заметил, — в голосе неожиданно зазвучало смущение, хотя, казалось бы, Соуп должен был его давно отбросить. — Пошли в спальню, а?       Саймон улыбнулся краем губ.       Он не ожидал такой фразы в пылу, в огне захвативших эмоций и желания. Не ожидал такой мягкости и заботы.       — Только если ты поведёшь, — шепнул Саймон.       Джон фыркнул, но сам взял его за руку.       И они пошли.       Медленно. Не как спешащие любовники, а как двое, которым уже не нужно торопиться. В коридоре — один поцелуй. На полпути — ещё один, длинный и глубокий.       Они добрались до кровати, будто в тумане.       Джон лёг первым, тяжело дыша. Саймон устроился рядом, склонился над ним — лицо к лицу, почти касаясь, но не прижимаясь. Посмотрел на него — глаза блестели, губы припухли от поцелуев, щеки алели. Саймон чувствовал себя потрясающе живым.       Их губы снова нашли друг друга. Пальцы Саймона скользнули под футболку Джона. Он помог стянуть её через голову. Когда Райли стягивал мягкие домашние штаны, он игриво укусил Джонни за коленку, потом за щиколотку — и рассмеялся, когда тот вздрогнул и попытался отдёрнуть ногу из-за щекотки.       Соуп, не теряя ни секунды, перехватил инициативу. Потянул Саймона на себя, руками скользнул под рубашку. Он прошёл ладонью по груди, по шрамам, по рёбрам.       — Сними, — прошептал Джон, касаясь пальцами пуговиц. — Сними всё.       Саймон подчинился. Ткань упала на пол, и теперь оба были на равных — обнажённые, горящие.       Джон впился взглядом в обнажённое тело. Он вёл пальцами по коже Саймона, медленно, внимательно. Сначала ключицы. Потом шея. Потом грудь.       Он остановился на одном из шрамов, поцеловал его. Потом — ещё один. И ещё.       Соуп изучал тело Саймона так же внимательно, как и его лицо.       Саймон запрокинул голову, когда Джон наклонился к его животу. Губы прошли по косым мышцам вниз. Руки Джона легли на бёдра.       МакТавиш поднял взгляд — глаза встретились с глазами Саймона.       — Хочу тебя, — выдохнул Соуп. — Хочу всё.       Саймон почти застонал от этих слов. Но не ответил. Только положил ладонь ему на щёку. И Джон склонился ниже.       Он взял член в рот. Медленно, аккуратно, с чуть дрожащим вдохом.       Саймон вцепился в простыню, пальцы побелели.       — Джонни… — голос сорвался. — Чёрт… так хорошо…       Поцелуи, движения языка и рук с тем же исследовательским интересом касались Саймона. Джон исследовал его с почтением, с любопытством, с голодом.       Когда Саймон был уже на грани, он с усилием положил руку на плечо Джона, отстраняя его.       — Иди ко мне.       Они снова встретились в поцелуе — мокром, глубоком.       Саймон перевернул Джона на спину, уложил его на подушки. Поднялся над ним. Сел рядом. Теперь была его очередь изучать.       Райли начал с груди. Обвёл языком контур соска, нежно прикусил. Джон вздрогнул. Вдох сорвался с хрипом. Саймон поцеловал его в солнечное сплетение.       Он ласкал губами, ладонями. Языком щекотал впадину пупка. Джон весь плавился, тело дрожало.       Саймон скользнул рукой ниже. Пальцы погладили бедро, нежно прошлись по внутренней стороне. Вторая рука легла на живот, удерживая.       — Сай… — выдох МакТавиша затерялся в простынях.       Саймон склонился ниже. Он поцеловал нижнюю часть живота, потом ближе к паху, и, не отрывая взгляда, взял член Джонни в рот.       Сначала только головку, осторожно, с влажным, мягким движением губ. Потом чуть глубже. Язык обвёл вену снизу, прошёлся по чувствительной уздечке. Губы сомкнулись плотно, уверенно.       — Блядь… — протянул хрипло Джон. — Саймон, ты… чёрт…       Саймон слушал его. Пил каждый звук. Ему нравилось, как Джонни извивался. Ему нравилось, как его голос ломался, как он стонал, шептал что-то на шотландском, тянулся к нему.       Райли выпустил член изо рта. Собрал рукой смазку и поднял глаза. Он поймал взгляд Джонни — влажный, расфокусированный, полный огня. Не отводя глаз, Саймон медленно облизал пальцы, смачивая их слюной ещё больше.       Джон задышал чаще.       Саймон скользнул рукой между ягодиц.       Палец коснулся входа. Погладил, провёл подушечкой по краю, и только потом осторожно надавил. Медленно, ласково.       Саймон снова взял член в рот. Он сосал, ласкал, держал рукой у основания, одновременно двигая пальцем внутри.       Райли чувствовал, как Джон плавился. Как его бедра дрожали. Как живот дёргался в ответ на каждое касание.       Саймон двигался уверенно. Рука работала в такт рту.       Он оторвался лишь на миг. Поцеловал внутреннюю сторону бедра — медленно, с нажимом. Задержался губами, оставил след, красный, яркий.       Потом снова вернулся и добавил второй палец. Медленно, растягивая с нежностью и вниманием.       — Ты… ты сведёшь меня с ума, — простонал Джон, почти беззвучно, захлёбываясь дыханием.       — Именно так, Джонни, — хрипло произнёс Райли, оторвавшись от члена. — Именно этого я и хочу.       Саймон чувствовал, как тело Джона уже почти подошло к краю, как всё в нём звало к тому, чтобы сорваться, получить долгожданное облегчение.       Он продолжал двигать языком и пальцами. Когда Джон судорожно дёрнулся, выгибаясь, распахнув глаза, беззвучно открыв рот, Саймон понял, что нашёл нужную точку.       Райли ласкал простату мягко, но уверенно. Пальцы кружили с нажимом, отстранялись и снова возвращались к цели.       Рот не прекращал движения: губы сомкнуты плотно, язык скользит вдоль ствола, обводит головку, рука сжимает основание, играет с мошонкой и снова сжимает.       — Са-а-ай... — Джон сорвался, стон высокий, почти молитвенный.       Тело его изогнулось дугой, бёдра дёрнулись вверх, пальцы вцепились в простыню с такой силой, что под таким напором ткань могла и порваться.       Он надавил чуть сильнее, втянул глубже, и в этот момент Джон взорвался.       Оргазм прошёл сквозь него, как волна, как взрыв. Удовольствие конвульсивно прошило тело, отдалось спазмом в животе и лёгкой судорогой, скрутившей пальцы на ногах.       Саймон держал Джонни. Не давал вырваться. Не убирал ни рта, ни рук. Сглатывал, ловил, чувствовал чужую дрожь.       Он смотрел вверх, взгляд словно прикипел. Зрелище Джонни, распалённого с затуманенными удовольствием глазами, раскрытыми алыми губами, пылающим лицом, подтолкнуло Саймона к краю.       Он разомкнул губы, выдохнул резко, тяжело, потянулся вниз. Рука соскользнула к собственному члену. Движения — быстрые, грубые, голодные. Саймона потряхивало, дыхание вырывалось с хрипами.       Он смотрел только на Джона — на тело, на судорожно вздымающуюся грудь, на лицо, на всё ещё мелко подрагивающие бёдра.       Стон Саймона был больше похож на рык. Его накрыло быстро, резко. Сперма залила руку, брызги попали на живот Джонни, на простыни. Саймон не почувствовал стыда. Только пульсирующее удовольствие, сытый жар и спокойствие, как после шторма.       Он рухнул рядом с Джоном, притягивая его ближе, мягко целуя в лоб.       Они в молчании выравнивали дыхание, нежась в отголосках удовольствия.       Саймон, положив ладонь на грудь Джонни, мысленно отсчитывал удары его сердца       — Это… это типа… бесплатный мастер-класс? — сипло поинтересовался МакТавиш.       Саймон усмехнулся, не открывая глаз.       — Нет, Джонни, это оформление бессрочного абонемента на индивидуальные занятия.       — Надеюсь в нём предусмотрены бонусные занятия по выходным. И... ночные смены, — добавил Джон, расплываясь в игривой улыбке. — Я, знаешь ли, очень прилежный ученик.       Саймон ответил не сразу. Тёплая улыбка тронула его губы.       — Тогда мне придётся быть хорошим наставником, — тихо сказал Райли. — Никаких поблажек.       Он наклонился и поцеловал Джона в висок. Затем в уголок губ.       Джон задержал дыхание. А потом вытянулся вдоль тела Саймона, обнял крепко, как будто боялся, что тот исчезнет, если ослабить хватку.       — Мне просто хорошо с тобой, — добавил Джонни почти шёпотом. — Без шуток. Без всех этих выкрутасов. Просто хорошо.       Саймон молчал какое-то время, просто гладил Соупа по спине — от лопаток до поясницы, медленно, почти убаюкивающе. Потом наклонился ближе, коснулся губами уха.       — И мне, Джонни.       — Значит, оставайся.       — Я и не собирался уходить.       Они лежали, не говоря больше ни слова. Только редкие прикосновения — то пальцы Джона пройдут по позвоночнику, то ладонь Саймона сожмёт бедро.       Ночь окончательно вступила в свои права. Где-то за окном проехала машина, напомнив, что есть другой мир — шумный, быстрый, яркий. Но он был там, а здесь было только тепло, дыхание, и размеренно биение сердца под ладонью.