Прихватите зонтик. Будет шторм

Разумеется, Элизабет знает, что капитан Джеймс Норрингтон скоро станет командором. Она — дочь губернатора, а в Порт-Ройале всё, что происходит в порту, на балу или в сердце чиновника, рано или поздно доходит до неё. Иногда даже раньше, чем до самого виновника событий. Она знает, что он просил её руки у отца. Знает, что отец кивнул с довольным блеском в глазах, будто заключил выгодную сделку. Как будто она — не дочь, а приз в лотерее добродетели и карьерного роста. Но Элизабет хотела бы, чтобы Джеймс спросил у неё. Хоть раз. Хоть одним взглядом. Хоть одним жестом, который не выглядел бы как часть плана. Она хочет, чтобы он хотел её. Она знает, что он чувствует. Не потому что он говорит. Он никогда не говорит. Но она замечает: как дрожат его пальцы, когда он подаёт ей веер. Как он задерживает дыхание, когда она проходит мимо. Как его щёки становятся цвета тропического заката — не от жары, а от неё. Как он теряет речь — не часто, нет, он слишком дисциплинирован для этого, — но в эти редкие мгновения его глаза становятся тёмными, как море перед штормом. И этого почти хватает. Почти. Она хочет, чтобы он сказал. Хоть раз. Хоть слово. Хоть вздох, который не похож на доклад. Хочет, чтобы он нарушил правила. Хочет, чтобы он сделал что-то безумное. А раз он не может — значит, это сделает она. Она не откажет ему. Конечно, не откажет. Отец его обожает. А он сам — красивый, как парадный портрет, добрый, как детская сказка, и, что самое странное — он не смеётся над её мечтами о кораблях, штурманских картах и узлах. Он слушает. Он кивает. Он говорит: «Вы бы прекрасно смотрелись на капитанском мостике, мисс Суонн», и говорит это как констатацию. Как будто верит, что женщина может править кораблём. Как будто верит, что она может. И это… приятно. Очень. Приятно знать, что джентльмен его положения считает её человеком. А не просто украшением гостиной. Сегодня бал. Воздух густой. Веер в её руке — бесполезен. Платье — пышное, золотисто-кремовое, с кружевом, которое царапает шею. Музыка — скрипучая, как старые такелажные канаты. Всё слишком: слишком пышно, слишком жарко, слишком много людей, которые смотрят, но не видят. И в этом зале, где всё должно быть на своих местах, как на боевой диаграмме корабля, Элизабет решает стать штормом. Решает — она сама подойдёт к Джеймсу. Так не делают. Девушки не подходят к офицерам. Девушки ждут. Девушки терпеливы. Девушки позволяют ухаживать. Девушки — не охотницы. Но она не просто девушка. Она — Элизабет Суонн. И сегодня она ухаживает. Она берёт два бокала лимонада с подноса у слуги, не спрашивая разрешения. Один — для него. Второй — чтобы держать в руке, будто это просто случайность. Будто она не идёт к нему, а он — к ней. Джеймс стоит у колонны. Его мундир — безупречен, поза — выверена до дюйма, но глаза блуждают. И когда они находят её, на мгновение он замирает. — Добрый вечер, капитан Норрингтон, — говорит она. Мило. Вежливо. Но глаза сверкают. Протягивает бокал. Не слишком близко. Но и не слишком далеко. Ровно на расстоянии, где он должен сделать шаг. — Не желаете? Его глаза расширяются. Он смотрит на бокал. Потом на неё. Потом — снова на бокал, будто ожидая, что из него выскочит краб. Пальцы его дрожат, когда он берёт стакан. Он кланяется. Глубоко. — Мисс Суонн… — шепчет он, и голос у него срывается. — Вы… весьма любезны. Я как раз… мне действительно хотелось освежиться. Он делает глоток. Но Элизабет видит: он не чувствует вкуса. Он чувствует её. Её близость. Её запах — жасмин и соль. Её взгляд, который не отступает. — Вечер выдался… необычайно жарким, не находите? — выдавливает он. Она едва сдерживает улыбку. Жарко? Это же очевидно. Это же ад в бальных перчатках. Но он говорит это, потому что должен сказать что-то. Потому что она сбила его с ритма. Потому что она — здесь. С ним. По своей воле. Элизабет улыбается. Пытается сделать это мило — как учат в академии для дочерей губернаторов: уголки губ вверх, глаза — в полумесяцы, дыхание — ровное. Но на мгновение улыбка выходит не той. Хищной. Острой. Как будто она — не девушка в кремовом платье, а акула, впервые почувствовавшая кровь в воде. Она тут же поправляется. Но уже поздно. Он заметил. — Да, очень жарко, — говорит она, и это не ложь. Это платье — не наряд, а пыточное устройство. Каждый вдох — это победа. Каждый выдох — предупреждение: ещё немного, и она упадёт в обморок. Она делает несколько маленьких глотков лимонада. Хочется выпить всё залпом, как ром на корабле, но она знает: в этом платье лимонад не останется внутри. Он вернётся. С позором. Так что она пьёт понемногу. Как леди. А думает — как пират. — Итак, капитан Норрингтон, — начинает она, — я слышала, что вас можно поздравить? Она произносит это с легким наклоном головы, с чуть заметным блеском в глазах. Джеймс замирает. Бокал в его руке дрожит чуть, почти невидимо. Но Элизабет всё видит. Она знает, как дрожат руки у мужчин, когда они теряют контроль. Он ставит его на стол поспешно. Его взгляд метается: она — пол — она — снова пол. Где безопаснее смотреть? На женщину, которая смотрит на него? Или вниз, где мраморный пол не улыбается хищно и не задаёт вопросов? — Поздравить? — говорит он, и голос звучит чуть резче, чем нужно. Потом он моргает. Вспоминает, кто он. Кем должен быть. — То есть… вы, вероятно, говорите о моём предполагаемом повышении? Он сжимает пальцы за спиной. Старается выглядеть невозмутимо. Но Элизабет знает. Она всегда знает. Его дыхание сбилось. Его левая бровь дёрнулась — признак, что он врёт или нервничает. А может, и то, и другое. — Если так, то… да, слухи не врут. Но это ещё не окончательно, — добавляет он, и в этом «не окончательно» она слышит надежду. Или страх. — Хотя ваш отец… был столь любезен, что уже выразил свою поддержку. Его губы дрожат в смущённой полуулыбке. Но в глазах — напряжение. Он думает: она знает? О том втором разговоре? О том, как он стоял перед губернатором, сжимая шляпу, и говорил не о службе, а о ней? О том, как он сказал: «Я прошу руки вашей дочери не только ради чести…» — и голос предал его на слове «не только», будто признание в чувствах было тяжелее, чем дуэль на шпагах? Элизабет медленно, нарочито медленно, поднимает бокал к губам. Делает ещё один глоток. Пусть он ждёт. Пусть потеет. Пусть гадает, кто здесь ведёт игру. — Да, поздравляю, — говорит она. Искренне. Нарочито. С оттенком детской невинности, которую никто в Порт-Ройале не покупает уже лет десять. — Вы это заслужили. Она не врёт. Он действительно заслужил. Он честный. Он храбрый. Он не стреляет в пленных. Он не пинает собак. Он даже однажды спас котёнка с корабля контрабандистов. (Она знает. Она всё знает.) Но потом она слегка хмурится. — Или… я должна поздравить вас с чем-то ещё? Она произносит это тихо. Простой вопрос. Простые слова. Но в них — всё. В них — обручальное кольцо, которого ещё нет. В них — её имя, произнесённое в кабинете губернатора. В них — будущее, которое она должна принять, но всё ещё может украсть. Она смотрит на него. Не моргая. Ждёт, когда он скажет: «Это не только о карьере». Ждёт, когда он бросит вызов не только морю, но и себе. Она проверяет, осмелится ли он назвать это вслух. Осмелится ли он выйти за пределы протокола. Осмелится ли он быть не капитаном, а просто Джеймсом перед ней. Он замирает, затем кашляет в кулак. Его взгляд, обычно прямой, как линейка геодезиста, скользит в сторону — к цветочному вазону, к танцующим парам, к любой точке, только не к ней. Но она чувствует, как он смотрит. Даже когда не смотрит. — Мисс Суонн, — начинает он, и голос звучит слишком осторожно. — Если бы у меня были иные поводы для поздравлений… я, безусловно, сам поспешил бы сообщить вам о них. Он замолкает. Сжимает зубы. Элизабет знает этот жест. Так сжимают челюсти перед атакой. Или перед признанием. Она ждёт. Как акула у рифа. — Впрочем, — добавляет он, и в голосе вдруг прорывается что-то новое — почти отчаяние, — если вы догадываетесь о чем-то… то, возможно, мне следовало бы… Он запинается. И в этом запинании — всё. Всё, что она ждала. Он знает, что она знает. А теперь боится, что слишком много знает. — …спросить вас лично? — выдыхает он. И в его глазах — надежда. Она нарочито строго кивает. — Да, я думаю… вы должны объясниться. Её голос звучит почти серьёзно. Но внутри она смеётся. Внутри — шторм в груди. Она ждала этого. Она планировала это. Но теперь, когда он стоит перед ней, с трясущимися руками и её именем на губах, ей вдруг становится… страшно. Потому что если он скажет это, она не сможет отшутиться. Не сможет убежать. Не сможет притвориться, что играет. И тогда он делает шаг. Неловкий. Порывистый. Он оглядывается. Убеждается, что их не слышат. Что ни одна пара, ни один слуга, ни один любопытный офицер не стоит слишком близко. Потом наклоняется к ней. Голос падает до шепота — тёплого, дрожащего. — Мисс Суонн… Элизабет, — он произносит её имя, и оно звучит иначе. Его губы дрожат на её имени. Элизабет чувствует это дрожание. Оно проходит по её шее. — Если бы я был уверен, что моё… предложение… не покажется вам лишь расчётом, игрой в карьеру и связи, я бы давно… Он резко выпрямляется. Как будто вспомнил, кто он. Капитан. Офицер. Мужчина, который не должен трястись перед девушкой в кружевах. — Но я не хочу, чтобы вы думали, будто это просто… амбиции. Да, ваш отец дал своё благословение. Но я… — Он замолкает. И в этот момент вся его броня — мундир, дисциплина, честь — рассыпается. На его лице — уязвимость. Чистая. Голая. Как у мальчишки, который впервые признался в любви и теперь боится, что его пошлют прочь. — Я хотел услышать ваш ответ. Только ваш. Элизабет молчит. Она не улыбается. Она думает. Не о том, что он сказал. А о том, как он сказал. О том, что он рискнул. О том, что он дрожал. О том, что он назвал её по имени. Она не ожидала, что он скажет это. Не ожидала, что скажет так. Не ожидала, что захочет услышать её. Она смотрит на него. На его идеально зачёсанные волосы. На каплю пота, стекающую по виску. На руку, сжатую в кулак. И в этот момент она понимает: «Я его хочу. Но не как мужа. А как тайну. Как корабль. Как шторм, в который можно войти и не вернуться». И вдруг ей хочется сделать невозможное. Схватить его за руку. Увести с бала. Бежать. Не к пиратам. А просто с ним. Но она не делает этого. Элизабет щурится. Она вздыхает. Глубоко. И произносит первый настоящий вопрос в своей жизни: — А я вам вообще нравлюсь? Джеймс Норрингтон замирает. Его лицо вспыхивает. Так, что Элизабет почти чувствует жар. Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает. И из него вырывается звук — между стоном и смехом. — Боже правый… — шепчет он, проводя рукой по лицу. Но румянец не исчезает. Он въелся. — Мисс Суонн, я… Он обрывает себя. Вдох. Глубокий. И вдруг его голос меняется. Становится ниже. Темнее. — Если бы вы знали… сколько раз я не подходил к вам только потому, что боялся сказать что-то не то. Сколько писем написал и сжёг. Сколько раз стоял у вашего дома в три часа ночи, как последний дуэлянт-неудачник, и уходил, так и не постучав… Потому что боялся, что вы откроете дверь, и я не смогу сказать ничего, кроме: «Вы прекрасны». Он делает шаг. Один. Твёрдый. И шлейф её платья касается его ботфорта — тонкий шелк, грубая кожа. Контраст, как между Порт-Ройалом и морем. Между долгом и желанием. — Да, — говорит он. — Бесконечно. И тут же отпрыгивает. Его глаза полны паники. Элизабет стоит. Внутри — шторм. Потому что она играла. Она хотела вызвать реакцию. Она хотела почувствовать власть. Но теперь она чувствует. Что он серьёзен. Что он не шутит. И впервые за весь вечер ей хочется не убежать. А остаться. Она смотрит на него. На его дрожащие пальцы. На пот, стекающий по виску. На то, как он не может поднять глаза. И в этот момент она понимает: он не просит её руки ради карьеры. Он боится просить. Потому что боится потерять. И в ней вспыхивает что-то новое. Она делает шаг вперёд. Туда, где только что стоял он. Туда, где край подола касается его сапога. Элизабет поджимает губы. Скептически. Она прикрывается веером. — Ну, прошу прощения, что сомневаюсь, — говорит она, и голос звучит чуть резче, чем нужно, — но вам нужно было больше это… показывать. Она взмахивает веером. Для акцента. Для драмы. Для того, чтобы он понял, что она не играет. — Что я ещё должна думать? Вы приходите не ко мне — к моему отцу. Вы говорите со мной о штормах, о картах, о кораблях, о честной борьбе с пиратами… обо всём интересном, но не важном. Она указывает веером — тонкой спицей, обтянутой шёлком — на него. Потом на себя. — А это — важно. И в этом «это» — всё. Его взгляд, который задерживается. Её дыхание, которое сбивается. То, как он не может не смотреть, когда она смеётся. То, как она не может не замечать. И тут он делает шаг. Так резко, что Элизабет инстинктивно откидывается назад, и упирается спиной в мраморную колонну. Холод камня. Жар его тела. Никакого выхода. Он прижимает её к колонне. Его рука в белой перчатке хлопает по мрамору рядом с её головой. Она вздрагивает. Он наклоняется. Близко. Так близко, что она чувствует его дыхание на щеке — прерывистое, горячее. — Вы хотите, чтобы я показывал? — его голос больше хриплый. — Хорошо. Тогда слушайте внимательно, мисс Суонн. Он снимает перчатку. Зубами. Совершенно неприлично. Совершенно по-пиратски. Совершенно не как капитан Норрингтон. Совершенно… восхитительно. Белая перчатка падает на пол. Он не смотрит на неё. Он смотрит только на Элизабет. И потом медленно, нарочито проводит тыльной стороной пальцев по её руке. Там, где лента веера обвивает запястье. Где кожа тонкая. Кожа вспыхивает. — Я просил руки у вашего отца, — шепчет он, — потому что боялся, что если подойду к вам с этим взглядом в глазах… Он смотрит на неё. И в его глазах — голод. — …то не смогу остановиться. Что сорвусь. Что скажу что-то вроде… Он делает паузу. Сглатывает. И произносит: — Чёрт с приличиями. Я хочу вас так сильно, что это сводит меня с ума. И тут же отдергивает руку. Его лицо искажает боль. Не физическая. А моральная. Боль человека, который только что сорвал с себя форму, выбросил честь за борт и теперь стоит голый перед штормом. — Довольно «важно»? — спрашивает он. Голос дрожит. Он смотрит на неё. И в его глазах — сдача. Он сдался. Не битве. А ей. Элизабет стоит. Не дышит. Не моргает. Её веер повис в воздухе. Музыка — где-то далеко. Свечи — дрожат. Жар — больше не давит. Он проходит сквозь неё, как волна. Она не ожидала, что он скажет это. Не ожидала, что скажет так. Не ожидала, что осмелится. Она смотрит на него. На его дрожащие пальцы. На перчатку, лежащую на полу. На его губы — всё ещё слегка приоткрытые. На глаза, в которых больше нет капитана. Только мужчина. И вдруг ей хочется смеяться. Хочется плакать. Хочется ударить его в грудь и обнять. Хочется сбежать и остаться. Элизабет краснеет. Потом она улыбается. Всё в ней дрожит. — Да, капитан Норрингтон, — говорит она. Голос звучит хрипло. — Я хочу, чтобы вы показывали. Она смотрит на него сквозь ресницы. Джеймс Норрингтон замирает. На его лице — война. Между тем, кем он должен быть, и тем, кем он хочет быть. Шок. Торжество. Ужас. Всё это — в одном взгляде. Он оглядывается. Зал переполнен. Губернатор — у фонтана, с бокалом в руке. Коммодор — у стола с устрицами. Весь Порт-Ройал — в пределах видимости. Вся его карьера — на волоске. И всё же. Его пальцы сжимают её руку. — Тогда мы уходим. Сейчас же. Он почти тащит её. Мимо ошеломлённых гостей. Мимо старых дам, роняющих веера. Мимо офицеров, перешёптывающихся: «Неужели?» Через боковую дверь — в ночной сад. Где пахнет жасмином и солью. И вот они — под луной. Под пальмами. Под звёздами. Луна освещает его лицо. Перекошенное. Яростью. Желанием. Отчаянием. Он прижимает её к стволу пальмы. Кора впивается в её спину. Она не замечает. — Вы хотели, чтобы я показал? — его голос срывается. — Вот вам: я забросил рапорт о повышении на три дня, потому что не мог писать, думая о вас. Я знаю каждый ваш маршрут по городу. Каждый раз, когда вы проходите мимо доков, я вижу вас. Я знаю каждый ваш любимый цвет лент. Зелёный — для моря. Синий — для шторма. Красный — для того, что вы скрываете. Я… Он резко замолкает. Потому что она — она — хватает его за воротник и тянет вниз. Их первый поцелуй — это столкновение. Как два корабля в тумане. Со скрежетом. С треском. С полным отсутствием навигационных правил. Язык, зубы, дыхание — всё перемешано. Когда она отрывается, её губы дрожат. Глаза — широко открыты. Губы — припухшие. Грудь — вздымается. — Я всё правильно делаю? — спрашивает она. Джеймс Норрингтон издаёт звук — где-то между смехом и стоном. Его руки дрожат на её талии, мнут шёлк платья. — Вы сводите меня с ума — вот что вы делаете, — шепчет он. Прижимает лоб к её плечу. — И да. Божественно правильно. Потом резко отстраняется. Глаза горят. — Но если вы сейчас скажете, что это просто эксперимент… Он не договаривает. Голос ломается. А пальцы впиваются в её руки. — …я, пожалуй, пойду и утоплюсь в гавани. Как положено джентльмену в моём положении. В его тоне — половина шутки. Остальное — чистая, обнажённая правда. Правда, от которой хочется смеяться. И плакать. И обнять его. И сбежать. Элизабет стоит. Под пальмой. Под луной. С пылающим румянцем, растрёпанными волосами и сердцем, которое бьётся не как у дочери губернатора, а как у пиратки. Она смотрит на него. На его дрожащие руки. На его горящие глаза. На то, как он боится, что она скажет: «Это было интересно». Она смеётся. — В гавани? — она качает головой, и один локон выбивается из прически. — Но я здесь. И я не русалка. Она приближается, почти касаясь его губ. — А значит, не смогу жить с вами, утопленником, на дне моря. Её голос падает до шепота. — Как бы романтично это ни звучало. Джеймс Норрингтон прикусывает губу. Его пальцы скользят вверх по её рукам. Останавливаются у локтей. Держат. — Значит, выбираю другой вариант, — говорит он. Голос — низкий. Чёткий. — Я не тону. Я добираюсь до берега. Беру вас — законно, при свидетелях, с благословения вашего отца… или без. И увожу на своём корабле так далеко, что ни один дурак не посмеет сказать, что это неприлично. Он замирает. Осознаёт. Он только что предложил бегство. Не как офицер. Как пират. Его веко нервно дёргается. — …если, конечно, — добавляет он, и голос дрожит, — вы сами этого захотите. И в этом «если» — вся его жизнь. Все бессонные ночи. Все сожжённые письма. Все взгляды, которые он прятал за формой. Вся агония последних месяцев — в одном слове. Элизабет восторженно смотрит на него. — Разумеется, захочу, — говорит она. И поднимается на цыпочки. И целует его. Джеймс замирает. Потом взрывается. Его руки обвивают её талию. Поднимают её почти над землёй. Его губы отвечают с такой яростью, что она чувствует вкус крови то ли от его прикушенной губы, то ли от своей. Когда он наконец отпускает её, они оба дышат так, будто только что выбрались из тонущего корабля. — Тогда слушайте внимательно, мисс Суонн, — говорит он, прижимая её ладонь к своему сердцу. Оно бьётся. Бешено. — Завтра в семь утра «Интрепид» отплывает с приливом. Мой катер будет ждать у старого пирса за маяком. Если вы появитесь там, мы исчезнем до того, как ваш отец допьёт утренний чай. Если нет… Он резко замолкает. Гладит её разгорячённую щёку большим пальцем. Совершенно недопустимая вольность. И вдруг ухмыляется. Не как офицер. Как пират. — …значит, мне придётся вернуться. И украсть вас по-настоящему. Элизабет восторженно пищит. Как девчонка, которая только что получила карту сокровищ. — Украдите! — говорит она. — Я требую! Джеймс внезапно хватает её за талию и кружит. Так, что пышные юбки взлетают, как паруса на ветру. Так, что локоны выбиваются из прически. Так, что смех срывается с её губ — звонкий, чуть испуганный, свободный. Когда он ставит её на землю, его глаза горят. Слишком ярко. Слишком дико. Для примерного офицера Её Величества. — Клянусь моей шпагой и честью, которой у меня вот-вот не останется, — он целует её пальцы один за другим, — вы получите лучшее похищение в истории Карибского моря. На последнем он прикусывает больно. — Будет и погоня. И пистолетный залп над головами. И ваш отец, орущий что-то про «проклятого корсара»… Он улыбается. — А я скажу: «Сэр, я не корсар. Я влюблён». Внезапно — движение в окнах особняка. Гости расходятся. Свет гаснет. Реальность возвращается. — Чёрт, — шепчет он. Отступает. Поправляет мундир. Но ухмылка не сходит с лица. — До завтра, моя будущая преступная совесть. Он уже почти в тени, когда оборачивается в последний раз: — И… Элизабет? Она замирает. Ждёт. — Прихватите зонтик. Он смотрит на горизонт, где собираются тучи. — Будет шторм. И исчезает. Элизабет остаётся одна. Губы пересохли. Локоны растрёпаны. Платье помято. Она смотрит на море. На тучи. На маяк. На пирс, где завтра будет ждать катер. И вдруг улыбается. Широко. Нагло. — Шторм, говоришь? — шепчет она. — Тогда пускай идёт.