verlorene liebe im bernsteinlicht

1. ,,Первая заметка сюда. Психиатр посоветовал мне писать каждый раз когда эмоции накипают, сейчас кажется происходит именно это. Я опять видел ИХ рядом с НИМ. С МОИМ человеком. Моим, понятно тебе? ein idiotischer Priester. Будь ты прокляты. Вообще, с каких это пор все должны к тебе обращаться именно так, как ты хочешь? Будто бы ты этого заслуживаешь. Забрал то, что принадлежит мне и делаешь вид что ничего не произошло. Ты действительно настолько туп или просто не видишь в этом ничего такого? Привык забирать чужое, ага? Так я и думал. Ты просто пустая шлюха. Он тебя совсем не любит. Он меня любит, меня, ясно? Ясно тебе, мразь?” Опять сорвался, опять. Обещал ведь сотни тысяч раз что не будет больше такого. Показал себя полнейшим мудаком, хотя хотел чтобы все было совсем наоборот. Теперь, похоже, он даже не посмотрит в мою сторону ближайшую неделю. А может две. А может мы больше вообще никогда не пересечемся. Может, так будет лучше. Если мы больше никогда не увидимся. - Па? – ох. Малышка Амалия совсем не поймет почему он так себя чувствует. Вообще никто сейчас его не поймет. И никогда больше не поймет, если они никогда больше не увидятся. Где то там, в глубине комнаты лежит новомодный телефон со слегка треснутым экраном. Ломать в порыве злости дорогие вещи – его плохая привычка. Но точно не худшая. Да и вообще, где ценность этих вещей, если они никогда больше не увидятся? – Пап, я есть хочу… - Да, да, Амалия, сейчас папа приготовит тебе покушать, сейчас… - он совсем не хочет ни вставать ни идти на кухню ни вообще жить, но ради дочери. Ради единственной самой дорогой и хорошей маленькой девочки, комочка счастья ростом по пояс, который утром любит поспать подольше, а потом попить вкуснейшего какао с молочной пенкой и закусить разноцветными хлопьями из коробочки с веселым единорогом. Которая рисует папу с улыбкой до ушей, говоря что так он выглядит еще лучше, а после своими сладко пахнущими пальчиками осторожно тянет уголки губ, словно повторяя рисунок, при этом улыбаясь своей самой искренней и милейшей из всех возможных улыбок, которую отсутствие некоторых передних зубов лишь красит. Которая подолгу не может уснуть без сказок от любимого папы и ночных поцелуев в детский, мягкий и теплый лоб. Иному может показаться что у девочки температура, но это совершенно точно любовь, такая согревающая и неиссякаемая. Но иногда даже сделать тарелку хлопьев с молоком бывает сложно. - Поймите, пожалуйста, я не могу излечить вас от всех проблем лишь дав совет, вам нужны медикаменты, как бы вам не хотелось с этим соглашаться. Вы явно нестабильны и… - Мне плевать, что там написано в вашем скрипте. Я не больной. Я не буду ложиться в психушку, меня дочь дома ждет. Если вы настолько некомпетентны, что не можете просто помочь человеку, то у меня к вам вопрос, за что вам вообще платят? – Юлик берет свою легкую, но элегантную кофту со спинки кресла, вставая с него. На самом деле, он делает это, по большей части, чтобы было не заметно, как он держится за стул, пытаясь не упасть от усталости и резких движений. - Может вы просто не хотите чтобы вам помогли?... – последняя обрывчатая фраза, которую он слышит перед тем как захлопнуть дверь с громким, характерным хлопком. Он молча рассчитывается с девушкой в вестибюле, стараясь не замечать, как она почти сразу принимается обсуждать его, перешептываясь со своим коллегой. Кто вообще придумал таких дебильных специалистов? - СУКА. Как же заебало это состояние, этот священник, этот уебок, который не видит как я мучаюсь, любя его, вообще вся эта ЖИЗНЬ. – он садится не на водительское сидение, а на заднее. Ударившись посильней об кресло впереди головой он спускает рукав кофты, открывая левое запястье. Вены выступают на руке, из за недоедания, прошлые порезы еле зажили, полосы все еще покрыты тонким слоем запекшейся крови. Он достает бритвенное лезвие, как бы ему не хотелось этого делать, но все это слишком тяжело и такая участь будет справедлива. Первый. Крови выходит не так много. Сначала он белый, а потом по краям начинает стекать. Второй. Уже слегка набив руку получается сделать глубже. Кровь капает на сиденье. Хорошо что оно темного цвета. Нужно провести химчистку в машине. Третий. Крови все больше. К горлу подступают невольные слезы и слова раскаяния во всем, он уже не держит их. Вот бы он слышал. Вот бы он видел. Нет. Фу. Это противно, ужасно. Фу быть таким слабым. Телефон жалобно гудит в кармане. Дрожащей рукой он достает его, готовясь уде отклонить вызов от очередного рекламного агента или мошенника, но каково его удивление, когда на половину экрана высвечивается знакомое лицо, прикрываемое с одной стороны фиолетовыми кудряшками, которые пахнут дорогим вином при каждой встрече лично, но даже сейчас пьянят. Руки дрожат еще сильнее, капли крови падают на экран и звонок автоматически принимается, пока Юлик прочищает горло от слез. - bonsoir, Юлик. – он взял эту дурацкую привычку говорить французские слова от него, от идиота-священника. Будь ты проклят, пропади пропадом. – Ты в порядке? Мне кажется, я видел твою машину, по направлению к психиатрической лечебнице. - Аа… Д-да, все хорошо… Тебе просто показалось, наверное. - Что с голосом? Ты плакал? – Беспокоится? Его обеспокоенный голос такой милый... Слушал бы и слушал. Был бы ты рядом… - Нет, просто простудился. Горло болит, все такое. – оправдание трещит по швам. Только бы он поверил и не задавал больше вопросов. Нет, пусть лучше задает. Пусть задает кучу вопросов. Говори со мной всю ночь, всю жизнь, всегда. И никогда больше не возвращайся к этому священнику. У тебя есть я, у меня есть ты, не нужно больше лишних людей здесь. Только мы. Только вдвоем. - Ох, нужно быть осторожнее. Полощи горло, пей больше теплого. Выздоравливай. - А... Ты не хочешь прийти, проведать меня? – он изо всех сил пытается поговорить еще хотя бы на полчаса подольше. Хотя бы пару минут будет достаточно... - Нет, прости. Я довольно занят в последнее время, а ты перестал звонить первым. Если хочешь, мы можем созваниваться. Будет неплохо? Слезы опять подступают к горлу. Опять темнеет в глазах и все расплывается. Становится ужасно плохо и хорошо одновременно. - А чем ты занят? – ну поговори со мной ну немного ну еще пару секунд… минут… часов… вечность. - Работа. Ты прекрасно знаешь что у меня тяжелая работа, еще и Витторино на голову свалился, звонит и орет в трубку, хоть бы заткнулся. Даже сейчас на второй линии наверное вновь будет дышать в динамик и глушить его. Он наверное злится. Он точно злится. Черт бы побрал и Витторино и этого тупого священника. Кажется, я слышу его голос. Нахуй священника, нахуй Аккарди, нахуй Витторино. Всех вас нахуй. - Ясно. Если бы ты звонил почаще, а не тратил свое время на этого ебучего… На работу. Мне бы было получше. Он кладет трубку. На том конце Аккарди что то говорил но слушать вообще не хотелось. Ебутся пусть сами на своей «работе». - SCHEIßE. Еще порез. Еще. Еще. ЕЩЕ. Ты ведь никогда не успокоишься? Всю жизнь проведешь в своих рыданиях, ревности, на которую не имеешь права? Всю жизнь будешь как жалкая сучка сжимать в руках лезвие и резать себя? Это ведь никогда не закончится. И ты это прекрасно знаешь. Он никогда не будет снова твоим, у него есть священник. На худой конец он замутит с Витторино. Кто угодно будет лучше чем ты. Фу блять. Даже представить противно. Когда он в последний раз мылся? А когда ты в последний раз мылся? Когда в последний раз ты спал? Когда ел? Удивительно, раньше эти вопросы задавал Аккарди. Но сейчас то никто не спросит тебя об этом. Не поинтересуется и вообще не вспомнит о тебе. Жалкий, мелкий, ревнивый, тупой и рыдающий как маленькая девочка. Блять, Амалия. - Папа? – ее голос сейчас как теплый чай на ноющие гланды. – Где ты был, папа? Точно. Он не придумал оправдание чтобы оставить Амалию одну дома. Да и на такое время… Сам прием длился около получаса, а вот прорыдал в машине он точно не меньше двух часов. Придерживая тонкими пальцами левой руки рукав, который так и норовит задраться, обнародовать его слабость, его никчемность, его ревность, он начинает говорить. - Да просто ездил в один магазин. Хотел присмотреть себе новую шапку, скоро зима ведь, не хочу замерзнуть. – отвечает несостоявшийся отец, беря дочку на руки. Раньше она будто была легче. Или он был сильнее? - Папа! У тебя тут кровь… - блять. Только не это, только не это… - Ты поранился? - Э-э… Нет, наверное это просто джем капнул, а я не заметил. Надо застирать. Правильно ты подметила, моя деточка. – нужно улыбаться, улыбаться, чтобы она поверила. – А за твои зоркие глазки, я сделаю и тебе бутерброд с джемом! - Ура! Только на этот раз будь аккуратнее! – Амалия улыбается. Должно быть она и правда поверила. Черт с ним, главное чтобы никто из них не узнал. Окно в его комнате прекрасно открывает вид на весь ближайший город. Одинокие фонари пытаются осветить этот мир, как похоже на Амалию. Она ведь всегда веселит его, радует своими смешными выходками. Только она и осталась с ним, одна во всем этом мире. Делать бутерброд было довольно сложно, после выходок в машине держать нож и использовать по назначению, а не как обычно. Дым выходит изо рта, опаляя сухие, потрескавшиеся губы. Курить в доме нежелательно, но сейчас об этом не хочется думать. Вообще ни о чем не хочется думать. Удивительно что даже живот от голода не болит. Он сам не помнит когда ел в последний раз. Наверное, он превращается в Витторино. Опять противно. Но от кого на этот раз, от него или от себя? На телефон поступало несколько сообщений. Проверять их не хотелось, не хотелось видеть это дурацкое лицо с фиолетовыми волосами поверх него. Странно, раньше было так приятно смотреть на него часами. Сейчас кое кто другой занят рассматриванием этой прелестной темной кожи, харизматично изогнутых бровей, этих губ, которые всегда были горько-сладкими, в такт дорогому, выдержанному вину, ведь ничто другое не смело проникать в его организм. И этих янтарных глаз в которых Юлик когда то заблудился и никак не может выбраться.