Любимчик Фронтмена

Время не шло — оно расползалось. Ни часов. Ни изменений в тусклом свете над головой. Ни намёка на то, прошло ли несколько часов или дней. Ги Хун, может, и задремал. Раз или два. Но каждый раз резко просыпался, сердце билось, словно что-то изменилось. Ничего не менялось. Те же четыре серые стены. Та же холодная бетонная плита. Время здесь двигалось по кругу — медленно, тяжело, как старый ключ, поворачивающийся в двери, которая больше не открывается. Ремни не ослабли. Наоборот, будто бы стали туже. Специально или это казалось ему — он уже не понимал. Он перестал отслеживать время. Или боль. Сон не приходил. Отдых не предлагали. Только тишина — ещё одна форма оков. Потом вернулись шаги. Ровные. Гулкие. Уже знакомые. Высокомерие, замаскированное под терпение. Глухой гул в каждом шаге — медленном, выверенном. Дверь открылась. На мгновение в проёме мелькнул розовый цвет, а потом он заполнился чёрным. Маскированные фигуры за его спиной — неподвижные, выжидающие. Человек в чёрном вошёл. Один. Но безоружный. У Ги Хуна на глазах не было ни оружия, ни угрозы в руках, но опасность не обязана быть видимой. Она входила вместе с ним, слышалась в каждом шаге. Его ботинки не издавали звука по полу. Но присутствие его было оглушительным. Фронтмен двигался, как тень, отбрасываемая слишком близко — высокий, резкий, поглощающий. Его плащ поблёскивал, как чешуя змеи, обвивающей добычу. Маска ловила свет осколками, словно забирая последнюю надежду на свободу. Он остановился в двух шагах. Чуть склонил голову. —Насладился игрой в героя, четыреста пятьдесят шестой? Пауза. Ровно настолько длинная, чтобы ранить. У Ги Хуна в животе всё сжалось. Не от страха — ещё нет. От узнавания. Если раньше и оставалась хоть ниточка сомнения — она порвалась. Это не был хаос. Это была хореография. Сценарий, спущенный сверху. —Теперь пора ответить за свою маленькую игру. Ги Хун смотрел на маску. Что-то сжало изнутри под рёбрами. Горло было слишком сухим, чтобы засмеяться. Он лишь смог выдохнуть — медленно, резко, тяжело. Тишина, что последовала, не заполняла комнату. Она давила на неё. Фронтмен изучал его молча. Отмечал синяки под глазами, сутулые плечи. Медленный наклон в сторону истощения. —У тебя было время подумать. —О твоей лжи? — Ги Хун не моргнул. —О своей истории, — Фронтмен чуть склонил голову. —И о том, как она закончится. Один шаг. У Ги Хуна перехватило дыхание. Тело ответило раньше, чем он смог солгать. —Тебя предупреждали. Всё, что тебе нужно было сделать — исчезнуть. Он отвёл взгляд чуть в сторону, будто осматривал комнату — хотя знал её каждый сантиметр. Потом маска снова повернулась к нему. —Но теперь ты не просто угроза. Ты обуза. — За прорезью маски мелькнуло что-то. Не гнев. Холоднее. —Им нужна коррекция. Чистая. —Дай угадаю, — сухо произнёс Ги Хун. —Заявление? По готовому сценарию. С парой удачно пролившихся слёз. —Вот что будет дальше. Пауза. Не ради эффекта — ради контроля. —Ты признаешься. Скажешь, что всё выдумал. Что твоя травма породила бред. Что жалеешь, что ввёл людей в заблуждение. Маска — просто костюм. Поблагодаришь власти за заботу. Челюсть Ги Хуна напряглась. Он покачал головой. —Нет. —Ты дашь им завершить историю, — сказал Фронтмен. —И взамен спасёшь жизни. —Чьи? —Тех, кто сбежал, — ответил он. —Некоторые прячутся. Некоторые пытаются говорить. Большинство просто ждут. Всё ещё наивные, думают, что кто-то их слышит. —Ты их не отпустил. —Верь во что хочешь. — Лёгкий наклон маски. Последний вдох свободы — перед тем, как всё обратится в пепел. —Но знай: каждые семьдесят два часа один исчезнет. Кто-то тихо. Кому-то повезёт меньше. Випам всё равно, чем это закончится — лишь бы это развлекало. —И никто не заметит? —Никто не смотрит. Молчание стало таким плотным, что почти погасило свет. —Ты скажешь реплики на камеру. Или они исчезнут. Пока вместе с ними не исчезнет твоя история. —Почему просто не убить меня? — голос Ги Хуна дрогнул. —Потому что они не хотят, чтобы ты умер. — Он подошёл ближе. Маска почти коснулась кожи. —Они хотят смотреть, как ты распадаешься. Он выпрямился. Поправил перчатки — медленно, точно. —Не как герой, — пауза. —Как просто лжец, который слишком много шумел. Он обернулся — как раз перед тем, как дверь захлопнулась. —А потом и вовсе не останется даже этого. Не было громкого удара. Лишь тихое шипение уплотнителя, как будто рот захлопнулся на последнем вдохе надежды. А потом зазвучала музыка. Бодрая. Детская. Она просочилась в комнату, как лифтовая мелодия — созданная для того, чтобы её не замечали, пока она не станет невыносимой. Она оборвалась. Без плавного затухания. Просто исчезла. Тишина навалилась — густая, неправильная, как давление перед носовым кровотечением. Ги Хун не двинулся. Дышать было больно. Кожу покалывало. Желание двигаться — драться, швырнуть что-то, разбить — царапало затылок, как зуд, до которого не дотянуться. Ножка стула. Тарелка. Что угодно. Но не было ничего. Даже грязного окна, чтобы впустить щёлочку свободы. Только тишина. И медленное осознание, что его не наказывают. Его забывают — намеренно, как пыль, подмётанную под ковёр.

***

Время шло — хотя сколько именно, он сказать не мог. Ни часов. Ни солнца. Ни изменения света, чтобы понять, что там, снаружи. Но что-то изменилось. Он больше не был связан. Ремни сняли, пока он спал — или был без сознания. Запястья всё ещё ныли от давления, лодыжка болела, когда он шевелился — тугая, ободранная. Теперь он мог двигаться. Если это была милость, на вкус она походила на насмешку. Комната осталась той же, но появилось кое-что новое. Лоток. Его, должно быть, просунули внутрь, пока он не смотрел — или не приходил в себя. На лотке стояла миска риса. Простой. Липкий. Почти серый. Лишённый запаха и тепла. Рядом — ложка. Тупая, металлическая, как в больнице. Он долго смотрел на это, решая, еда это или лишь имитация. Когда-то он жевал бумагу во время ночной смены, чтобы не уснуть. У бумаги было больше вкуса. Он не двинулся. Просто сидел. Глаза на рисе, на ложке, на стене. Дышать было больно. Думать — ловушка. Потом пришла мысль — быстрая, острая, холодная: самоубийство руками охраны. Дождаться у двери. Ударить лотком по следующему, кто войдёт. Вынудить реакцию. Заставить их выстрелить. Пусть потом убирают. Быстро. Громко. И всё. Он оставался на месте не из-за страха — а потому что не знал, кого накормит такая смерть. Это сомнение гнило быстрее, чем рис. Так он и остался. Лоток оставался нетронутым. В конце концов камера заметила это — где бы она ни была. Не нужно было поднимать глаза. Она смотрела. Он чувствовал её взгляд. Если он исчезнет, то не с громом. Он мог бы бросить еду. Разбить лоток. Дождаться охранника и сделать всё кроваво. Мог бы заставить их действовать. Это было бы шоу. Он не собирался его давать. Только голод. И тело, слишком тихое, чтобы кому-то служить. Ни борьбы. Ни зрелища. Даже не удовлетворение от крика.

***

Он не помнил, как уснул. Мгновение назад — пепельные стены. Цвет, который напоминал, что он давно не курил. Потом — резкий щелчок. Металл о металл. Замок поворачивается. Уплотнитель дал слабину. Дверь заскрипела, открываясь. Ги Хун не пошевелился. Полускрученный в углу, спиной к стене, колени подтянуты так высоко, что болели. Сон укрыл его, как что-то, что бросили и забыли. Он щурился от тусклого света, не понимая, кто погаснет первым — он или лампочка. Глаза были сухими, будто в них попал песок. Сначала вошёл Фронтмен. За ним — двое охранников. Розовые костюмы. Чёрные маски. На каждой — идеальный квадрат, жирный, пустой. Как двери, что никогда не открываются. Ни слова. Лишь мягкий щелчок перчаток и шагов. Контроль, отрепетированный до тишины. Дверь закрылась за ними. Не громко, но окончательно. Вдох, который не вернулся. Фронтмен молчал. Стоял в центре комнаты, неподвижный. Маска ловила свет сверху, как осколок отполированного обсидиана. Потом медленно — почти нарочито — он двинулся к лотку. Рис засох по краям. Холод чувствовался, даже не касаясь. Он поднял миску в одну руку, ложку в другую. Повернул их, медленно, будто осматривал улику. Наконец взглянул на Ги Хуна. —Разочаровывающе. Он начал кружить. Неторопливо. Намеренно. Как зверь, взвешивающий, стоит ли нападать. Его ботинки не издавали звука — но воздух смещался. Комната будто слегка сжалась. В его шагах была точность. Что-то отрепетированное — как мысль, ещё не произнесённая. Он присел перед Ги Хуном. Близко. Маска слегка склонилась. —Если ты не будешь есть, — сказал он, голос ровный, как шипение статики, —пойдёт через иглу. Так или иначе, ты останешься жив. Тон не повышался. Не угрожал. Он был плоским и отточенным, как отчёт, прочитанный слишком много раз, чтобы что-то значить. Не предупреждение. Скорее прогноз погоды — ожидаемый, безличный, уже в действии. Ги Хун не дёрнулся. Фронтмен двинулся без слов. Без церемоний. Без предупреждения. Только медленный скрип кожи о кожу — одна перчатка, потом другая, снятые с осторожностью, будто он прикасался к чему-то личному. Палец за пальцем. Словно рис мог оставить на нём след. Словно здесь имела значение ритуальность. Ткань не упала. Он сложил её — раз, потом ещё раз и положил в сторону с чрезмерной аккуратностью для такой комнаты. Его руки под всем этим были бледными. Голыми. Уверенными. Делали всё не как человек, готовящий еду, а как тот, кто готовит лезвие. Он подошёл ближе. Настолько, что Ги Хун мог рассмотреть линии на его костяшках. Настолько, что мог уловить его запах — чистая ткань, острый аромат под ней. Он не опустился на колени. Просто стоял, глядя. Голова чуть склонена — скорее осмотр, чем забота. Ги Хун не двигался. Всё так же ссутулившись там, где спал. Спиной к стене, ноги спутаны, как у заброшенной куклы. Фронтмен переложил миску с рисом в одну руку. Другой сделал небольшой жест — два пальца, лёгкий взмах власти. Охранники отреагировали. Без слов. Без рывков. Они схватили Ги Хуна за руки и подняли — твёрдо, механически. Он не сопротивлялся. Не мог. Всё в нём обвисло. Не только от усталости, но от чего-то холоднее, чем голод. Охранники усадили его без усилия. Без силы. Без заботы. Просто по инструкции. Фронтмен наклонился. Теперь на одном уровне с глазами. —Так то лучше. — Это не была похвала или доброта. Просто чистый, окончательный вердикт. Фронтмен остался неподвижен, маска всего в нескольких сантиметрах от лица Ги Хуна. Её острые грани ловили свет, как клинок. Из-под маски доносился запах — едва уловимый, дорогой. Мыло, которое продают в безымянных флаконах за закрытыми дверями. Острый цитрус. Намёк на белый перец. Тёплый янтарь, глубоко спрятанный внизу. Это напомнило Ги Хуну про лифты в высотках. Портфели. Часы на запястьях. Людей, которые могут позволить себе тишину. Богатство, которое не просит. Оно просто существует. Потом поднялась рука в перчатке — без намерения ударить. Просто чтобы поднять его подбородок. Не грубо, не мягко. Ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. Трудно было сказать, улыбается ли он под маской. Это не имело значения. Ложка коснулась его губ — не резко, а с тем терпением, что не спрашивает разрешения. Металл был холодным. Рис ещё холоднее. Он не имел вкуса. Крахмал и тишина. Как есть бумагу, пропитанную сожалением. Он проглотил, не подумав. Рефлекс, лишённый выбора. Зёрнышко прилипло к уголку его рта. Может, два. Сухие. Упрямые. Держались, словно собирались остаться. Фронтмен двинулся. Без колебаний, без игры на публику. Его большой палец задержался на секунду дольше, чем нужно, смахнув зёрнышко с уголка рта Ги Хуна. Тёплая кожа — человеческая — там, где всё остальное в нём было нечеловеческим. Одно движение, словно он счищал пыль с ценного предмета. Другая рука осталась неподвижной, ложка на месте, в чёрной перчатке. Не тронутая моментом. —Ты должен хорошо выглядеть на камеру, — сказал он. Ни жестокости. Ни веселья. Просто констатация факта. Словно этот момент — его палец у губ Ги Хуна, их дыхание между контролем и срывом — был просто частью спектакля. Каждое движение — с лёгкостью, с какой одевают манекен. Прикосновение задержалось ещё на полсекунды дольше, чем нужно. Потом исчезло. Он отступил. Костюм, весь в острых линиях и тихой угрозе не просто сидел на нём. Он ему подчинялся. Чёрный настолько глубокий, что не отражал свет, а поглощал его. Выкроенная пустота. Не одежда, а вторая кожа, сформированная самой властью. Тьма, которая не стремится к силе. Она её ожидает. Он надел правую перчатку. Гладкая кожа. Чёрная. Безупречная. Он разжал и сжал пальцы, проверяя посадку, как хирург перед разрезом. —Ты не победишь, — сказал Ги Хун, голосом почти шёпотом. Фронтмен не дрогнул. Тишина изгибалась вокруг него, подчиняясь без вопросов. Он снова разжал и сжал пальцы — кожа прошелестела сама по себе, потом отошёл назад. Свет обвёл его силуэт: маска, костюм. Фигура, вырезанная из тишины. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и пошёл к двери тем же размеренным шагом, ботинки почти не звучали о бетон. Розовые пошли следом. Ни слов. Ни взглядов. Двигались не как люди, а как его продолжение. Машины, созданные, чтобы повиноваться. Перед тем как дверь закрылась, он остановился. Мягкий щелчок. Что-то упало к ногам Ги Хуна. Часы. Маленькие. Чёрные. Стеклянный циферблат без цифр. Лишь две тонкие зелёные стрелки, разрезающие тишину — секунда за секундой. —Ты хотел их спасти, — сказал Фронтмен. —Теперь будешь слышать, как они исчезают. Секунда за секундой. Потом дверь закрылась за ним. Шипение воздуха. Щелчок. Та тишина, что приходит после новости, с которой нельзя смириться. Ги Хун не обернулся. Не было нужды. Каждая секунда тянула кого-то ближе к смерти. Время не шло — его отнимали. Тик. И вина пришла. Точно по расписанию.