Homme Fatale

Чон У включил кран, пока Мунджо за его спиной раздевался. Проверяя рукой температуру воды, он заметил на столешнице возле раковины кожаную дорожную сумку. Наверняка, она принадлежала Мунджо. Сам Чон У даже не задумался о том, что завтра придётся выходить из отеля в тех же вещах, в которых он приехал. Может, именно умение думать о таких мелочах и есть ключ к успешной взрослой жизни. Когда ванна наполнилась достаточно, Мунджо первым вошёл в воду. Он сел так же, как обычно стоял — как фоновой CGI-персонаж, которого забыли анимировать. Он занял дальнюю от крана сторону, и Чон У пришлось либо протискиваться мимо, либо сесть ближе к нему. Сесть со стороны крана означало бы ещё и постоянно ощущать взгляд Мунджо, поэтому Чон У сдался и устроился между его ног, спиной к груди. Даже не видя выражения лица, он чувствовал, что Мунджо доволен. Чон У был уверен: в его голове это засчитывается как «обнимание». Они сидели так, пока вода из «чуть горячей» не стала идеальной. Потом Мунджо взял с полочки мини-флакон шампуня и выдавил немного себе на ладонь. Прежде чем Чон У успел спросить, что он делает, тот начал намыливать ему волосы. От этой будничной интимности Чон У одновременно хотелось смеяться и плакать, а в реальности лицо само скривилось в драматическую гримасу. Всё это казалось несправедливым. Несправедливо, что именно в таких обстоятельствах он получает столько нежности от любовника. Несправедливо, что это так приятно. Несправедливо, что после этой ночи он не знает, когда и почувствует ли такое снова. — Держу пари, ты пользуешься очень дорогими средствами для волос, — сказал Чон У. — Стараюсь брать качественные, — ответил Мунджо. — Можешь смывать, чагия. Чон У окунул голову под воду и немного потер волосы, чтобы точно смыть пену. Когда поднялся, Мунджо нанёс что-то прозрачное и приятно пахнущее. — Это нужно держать как минимум три минуты, — пояснил он, глядя на этикетку. Чон У оглядел ванную уже не таким мрачным. Бирюзовые стены создавали впечатление, будто они под водой. — Ты прав, чаги, — с лёгкой усмешкой сказал Мунджо, и Чон У понял, что проговорился вслух. Он чуть поудобнее устроился, положив голову на грудь Мунджо. Пусть мажет его fancy-кондиционером — ему было всё равно. Он чувствовал: если не заговорит о чём-то, то может ляпнуть лишнее. — Читал что-нибудь интересное в последнее время? — спросил он. — Недавно начал «Превращение» Франца Кафки, — ответил Мунджо. — Удивительная книга. Впечатляет, как написанное больше ста лет назад в Европе до сих пор так актуально для нашего общества. Ты читал? Чон У как раз начинал перечитывать её в автобусе по пути в Сеул. Дошёл только до середины, а сейчас понял, почему не видел свою книжку — ответ был слишком очевиден. С того, как Мунджо завёл этот разговор, ситуация становилась откровенно жуткой и почти абсурдной. Чон У вдруг стал ближе к смеху, чем к слезам. — Читал ещё в университете, — сказал он. — Она произвела на меня сильное впечатление. — Да? Она напомнила мне о тебе, чагия. Ответов было слишком много, чтобы выбрать один. К счастью, в этот раз рот не заговорил сам. Чон У погрузился в тёплую воду чуть глубже, так что подбородок коснулся поверхности. В другой жизни они могли бы вести этот разговор без тревожных подтекстов. Мунджо был бы только привлекательной своей стороной, без пугающей. Он бы уже переехал в тот дом, о котором говорил, — в одном из холмистых районов подальше от центра Сеула. В холодильнике всегда было бы пиво, которое любит Чон У, а по вечерам они выходили бы на крышу и смотрели на огни города, как в тот первый раз в «Эдеме». — Это значит, я — знаменитый писатель или тот, кого капитализм превращает в насекомое? — ответил Чон У. — Ты не можешь сказать и то и другое сразу. Мунджо, конечно, счёл это смешным. — Это значит, что я люблю тебя, чагия. — Не увиливай, — проворчал бы Чон У, хотя и понимал, что тот имеет в виду. Они бы ещё немного помолчали, глядя на городские огни, спокойно и мирно, пока Мунджо не спросил: — Тебя всё ещё достают в общежитии? Удивительно, но «Эдем» за этот вечер всплыл впервые. Чон У на этот раз действительно сумел реализовать свой план — вытрахнуть стресс, а не выговориться о нём. И всё же, хоть он и не чувствовал себя так плохо, как обычно, жизнь там всё ещё давила, а работа только добавляла напряжения. — Да, — ответил Чон У. Мунджо и так знал подробности. — Как поиски нового жилья? Чон У вздохнул, допил пиво и смял банку: — Отстой. Всё дорогое, и потенциальный сосед съехал. Через минуту Мунджо сказал: — Если бы ты жил здесь, тебе бы не пришлось платить. Была бы разве что дорога, но ты можешь смывать, чаги. Сбитый с толку, Чон У окунул голову под воду. Когда поднялся, понял, что жидкость вокруг — густая, тёмно-красная. Вполне естественно, что всё это время они купались в крови. Оставалось только гадать, чья она. Под водой его обхватили руки. — Ты здесь со мной, чагия? — спросил Мунджо. — Всё это время, — вздохнул Чон У. Губы Мунджо коснулись его уха: — Это хорошо. Чон У нахмурился. А где же ему ещё быть? Мунджо был серьёзно самым раздражающим человеком на свете. Вскоре вода остыла, и Чон У решил исправить это. Он соскользнул с колен Мунджо, чтобы на секунду включить кран и добавить горячей воды. Повернувшись обратно, он встретился с Мунджо лицом к лицу и заметил: старший смотрит на него любопытно — и с сухими волосами. — Опусти голову в воду, — сказал Чон У. — На секунду, — добавил он, видя странный взгляд Мунджо. Мунджо сделал, как сказано. Поднявшись, он провёл рукой по мокрым волосам, и по шее и лицу тонкими ручейками побежала кровь. Это шло ему. Чон У вернулся на дальнюю сторону ванны, оседлал Мунджо, взял его лицо в ладони и поцеловал прежде, чем тот успел что-то сказать. Они целовались дольше, чем у Мунджо исчез вкус зубной пасты. Его руки обнимали Чон У за талию, иногда опускаясь ниже. Руки Чон У тоже со временем сдвинулись вниз, и он понял: если не акцентировать внимание на шрамах, Мунджо не возражает против прикосновений к груди. Сидя на его коленях, Чон У почувствовал, как член Мунджо начинает твердеть, упираясь ему в внутреннюю сторону бедра. От этого по нему прокатилась волна возбуждения, и скоро он сам начал наливаться. Мунджо издал приглушённый звук в его губы, почувствовав их взаимную тягу. Когда они прервались за воздухом, Мунджо без колебаний прижался к его шее. Чон У ахнул, когда тот стал лизать, целовать и слегка скрести зубами, мягко соблюдая правило «без укусов». Но зубы всё же надавливали достаточно, чтобы Чон У представил, как Мунджо вцепляется и не отпускает, впиваясь глубже… Это человеческое мясо. Громкий вдох — словно кто-то вырвался из кошмара. Чон У через секунду понял, что это он сам. Мунджо смотрел вопросительно, но Чон У опередил его: — В кровать. Чон У первым выбрался из ванны, Мунджо последовал за ним, не задавая вопросов. — Подожди, чаги. — Мунджо залез в дорожную сумку и достал лубрикант и презервативы. — Ты взял больше одной тюбика? — Хотел быть готов к любым твоим идеям. Чон У показалось, что это слегка оскорбительно, но со стратегией он поспорить не мог. Мунджо усмехнулся, наблюдая за его лицом. — Иди сюда, к стойке, — сказал старший. Чон У понял намёк и упёрся руками о край. Холодная плитка приятно охлаждала разогретую кожу. Он раздвинул ноги, проверил, чтобы коврик не скользил, и чуть прогнулся для пущего эффекта. — Молодец, — сказал Мунджо, покрывая пальцы лубрикантом второй раз за ночь. — Ты знаешь, что делать. Чон У выдохнул, когда Мунджо ввёл в него два скользких пальца. Он ещё не до конца «затянулся» после прошлой разрядки, но был заметно туже. Мунджо сразу принялся растягивать его, дразня простату нарочито непостоянными движениями. Добавление третьего пальца заставило Чон У стонать, даже когда он старался расслабиться, впуская их. — Ты так хорошо всё принимаешь, чагия. Посмотри на себя. По твоему лицу видно, как тебе это нравится, — прошептал Мунджо. Чон У до этого старательно избегал взгляда в зеркало, но не смог удержаться, когда Мунджо чуть согнул пальцы внутри него. В отражении его лицо было залито румянцем, губы полуоткрыты, жадно дышат. Мунджо за спиной выглядел слишком довольным, но хотя бы и сам покраснел, а мокрые волосы делали его менее собранным — правда, от этого он выглядел только ещё сексуальнее. — Смотри себе в глаза, чагия, — сказал Мунджо, изогнув пальцы так, чтобы задеть простату. Теперь, когда Чон У действительно смотрел, он видел, как расширились его зрачки, почти вытеснив тёмно-карий цвет, о котором он так часто забывал. Глаза в зеркале моргнули. — Подожди, остановись. Давай правда пойдём в кровать, — сказал Чон У. Когда Мунджо осторожно вынул пальцы, Чон У сразу направился к кровати, на которой они уже занимались этим раньше. Мунджо последовал за ним с тюбиком смазки и уже распакованным презервативом. Чон У устал разбирать выражения старшего, поэтому просто лёг на бок, спиной к Мунджо. Он закрыл глаза; звуки того, как Мунджо надевает презерватив и щедро смазывает его, немного возвращали ощущение реальности. Он знал, что делает. Он знал, что сейчас будет. Мунджо лёг сзади, сдвинул его ноги вперёд. Чон У понял намёк и подтянул колени к груди. Уже сама эта поза возбуждала его; его уже несколько раз трахали на боку, но все начиналось скорее как поза ложечки. Сдвинув ноги вместе и слегка согнув их,он почувствовал себя более открытым и уязвимым,когда Мунджо прижал головку члена к его входу. Мунджо вошёл, и Чон У приподнялся на локте. Мунджо потянулся к нему за поцелуем, но в этой позиции Чон У захотел большего. — Плюнь, — сказал он. Мунджо после короткой паузы послушался, ухватил его за челюсть и сплюнул в рот. Жизнь Чон У была адом, но в тот миг он оказался в раю. Рука, державшая его за челюсть, скользнула вниз, на торс, Мунджо упёрся и начал двигаться. Каждый толчок вызывал у Чон У сдержанный, но непристойный стон. Он ничего не мог с собой поделать. Член Мунджо был едва больше среднего размера, но в этой позиции Чон У казалось, будто его разрывают изнутри. Он почти застонал от досады, когда Мунджо изменил ритм и вынулся, но оказалось, что это лишь перестановка. Мунджо поднялся на колени, опёрся о приподнятое бедро Чон У и снова начал двигаться — теперь быстрее. Чон У опустился на локоть, положил голову на кровать и растворился в жёстких толчках. Его голова наконец опустела, оставив лишь удовольствие. Он смотрел, как Мунджо движется сверху, пока тот не поймал его взгляд. Тогда Чон У отвёл глаза, нахлынуло чувство стыда. Мунджо выдохнул полусмех: — Не стесняйся, чагия. — Я и не стесняюсь. Заткнись. — Тебе не нужно стыдиться того, что тебе нравится. Ты прирождённый. Чон У не сдержал стон. — Такой послушный мальчик, чагия. Принимаешь всё, что я тебе даю. — Ещё, — выдохнул Чон У. Он знал, что Мунджо может дать больше. Оргазма без прикосновений он вряд ли получит второй раз, но близко подойти мог. — Что ты сказал? — Дай мне больше, — он был слишком возбуждён и опьянён, чтобы добавить хоть оскорбление. Мунджо резко вошёл в него, замер глубоко внутри и наклонился к лицу. Чон У снова встретил его взгляд, рефлекторно широко раскрыв рот. Наградой стала ещё одна порция слюны. Мунджо поцеловал его, потом вернулся на бок. Его член вышел из Чон У, и он медленно ввёл его снова — теперь уже в позе ложки, постепенно вытягивая из Чон У все привычные всхлипы. Когда Мунджо вновь вошёл в него, он задал мучительно медленный ритм, заставив Чон У предельно остро ощущать каждый сантиметр члена, двигавшегося в нем. Чон У поднял верхнюю ногу и положил её на ногу Мунджо, давая тому возможность проникать глубже. Это действие вызвало у Мунджо стон, и, немного скорректировав положение, он смог легче добраться до простаты Чон У. Несмотря на то что он уже кончил этой ночью, Чон У быстро оказался на грани. Рука Мунджо с его бедра скользнула к паху, подталкивая ещё ближе. — Ещё со мной, чагия? — чуть запыхавшись, спросил Мунджо, начиная поглаживать забытый член Чон У. — Ага, — Чон У был слишком близок к экстазу, чтобы раздражаться на вопрос. — Хороший мальчик, — Мунджо провёл носом по пространству между ухом Чон У и его головой; этот необычно звериный жест пробежал по телу младшего дрожью. Мунджо взял мочку его уха между зубами — слишком легко, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы Чон У вновь подумал о рвущейся плоти, о крови, о человеческом мясе. Длинные, бледные пальцы, работавшие над его удовольствием… Ты играл когда-нибудь на пианино? — мог бы спросить Чон У, но не нужно было: он и так знал, что это руки его убийцы. С тихим, отчаянным звуком Чон У потянулся к запястью Мунджо, поднял руку убийцы к своей шее, накрыл её своей ладонью и надавил, давая понять своё желание. Дыхание и темп Мунджо сбились лишь на мгновение. А потом он сжал Чон У за горло, придавливая пальцами по бокам шеи, перекрывая кислород. Он стал трахать Чон У жёстче и быстрее, словно не мог остановиться даже если бы захотел. Это больно, всё больно — и так хорошо. Чон У хотел, чтобы Мунджо кончил, но слова застряли, когда зрение начало темнеть. Ещё сильнее он хотел знать, что тот чувствует, когда душит его: вспыхивает ли он сейчас до тысячи градусов, или всепоглощающий жар, который он ощущает, исходит от самого Мунджо — бледной руки убийцы, навеки, бесповоротно клеймящей Чон У как свою собственность? Только когда Чон У смирился, что вот-вот потеряет сознание, Мунджо с низким стоном кончил. Другой мужчина наполнил презерватив, и Чон У в полубреду подумал, как глупо, что между ними до сих пор есть хоть какая-то преграда, даже тонкий слой латекса. Рука Мунджо отпустила его горло, и Чон У жадно вдохнул. Когда лёгкие снова наполнились кислородом, а зрение прояснилось, Мунджо вернул руку к его члену. Пару грубых движений — и Чон У кончил, видя перед глазами звёзды. Он едва успел перевести дыхание, как Мунджо перекатил его на спину и поцеловал с такой страстью, какой Чон У ещё не чувствовал. Тот ответил как мог, больше на инстинктах, голова всё ещё кружилась. Наконец Мунджо отстранился ровно настолько, чтобы выбросить презерватив в мусорное ведро под тумбочкой. Чон У улёгся головой на подушку. Мунджо лёг рядом. Теперь Чон У уже не так трудно было смотреть ему в глаза. Взгляд Мунджо стал мягче. В нём всё ещё была привычная открытая нежность, но чего-то прежнего не хватало. — Чагия, — произнёс Мунджо, как молитву. — Ты почувствовал это? — спросил Чон У. — Вспыхнул до тысячи градусов? Мунджо улыбнулся: — Не в этот раз. Надо бы сильнее сжимать. Ответ не удивил Чон У, но сам он чувствовал только смутное, блаженное спокойствие. — Может, в следующий. — Может, в следующий, — эхом отозвался Мунджо. Они посмотрели друг другу в глаза, и старший вновь потянулся к его горлу. На этот раз не душил. Мунджо положил большой и указательный пальцы по бокам кадыка, с лёгким нажимом, чтобы показать, что это осознанный жест. — Я люблю смотреть на это место, — мечтательно сказал Мунджо. — На язычок. На язычок и мышцы, спрятанные в твоей шее. Он улыбнулся ещё сильнее, когда Чон У сглотнул. Даже сквозь туман в голове Чон У видел — это идеальный момент. Сейчас он мог спросить у Мунджо всё, что угодно; он мог попросить у него целый мир — и тот бы дал. Мунджо убрал пальцы от его кадыка, но не потерял мечтательного вида. — У тебя такие же глаза, как у меня, чагия, — сказал он. — Поэтому мы так хорошо знаем друг друга. Чон У положил руку на талию Мунджо, приглашая его придвинуться ближе. — Я хочу спросить кое-что, — сказал он. — Хорошо, — ответил Мунджо. — Ты же любишь меня, правда? — Больше всего на свете, чагия. Больше, чем словами выразишь. Чон У сократил расстояние между ними, прижавшись к груди Мунджо; в горле у него встал ком. — Тогда почему ты не сказал мне правду в прошлый раз? Ты говорил, что никто из жильцов не был в приюте, а близнецы ведь тоже там были. Чон У почувствовал, как Мунджо на миг напрягся, но тот быстро взял себя в руки и стал гладить его по спине. Длинные, бледные пальцы в этот раз не прижимались достаточно сильно, чтобы оставить клеймо. — Я не думал, что ты готов узнать, чагия, — сказал Мунджо. — Я не хотел тебя отпугнуть. Если бы Чон У не был так спокоен, этот ответ легко превратил бы разговор в ссору. Но он сумел держать себя в руках. — Ты меня не отпугнёшь, — сказал Чон У. — Ты мне нравишься. Мы бы не были здесь, если бы было иначе. Это явно выбило Мунджо из колеи, хотя он постарался виду не подать. — Моя ошибка, чаги. — Кажется, ты так много обо мне знаешь, — сказал Чон У. — Я хочу знать о тебе тоже. Рука Мунджо поднялась к его волосам. Теперь они высохли и стали мягкими от дорогих гостиничных средств. Он замолчал на миг, а потом: — Я попал в приют, который вела миссис Ом с мужем, когда мне было двенадцать. 306-й и 307-й уже были там. Их бросили. Моих родителей убили. Чон У тут же отметил слово «убили» вместо «умерли» — как мигающий неоновый знак. Пульс участился, но он заставил себя не отодвигаться. — Как ты их убил? Мунджо прижал его ближе, и Чон У почувствовал, что сердце у того бьётся тоже быстро. — Моя мать была садисткой, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Отец — жалкий пьяница, спившийся до потери работы. Когда дом сгорел, полиция решила, что он хотел провернуть страховое мошенничество и облажался. Были доказательства, что мать уже злоупотребляла снотворным, так что казалось естественным, что она не проснулась. Пожарные считали, что едва успели меня спасти. Даже если полиция что-то подозревала, в начале девяностых она была ещё менее компетентна. Всем было важно поскорее закрыть дела ради статистики и повышения. Расследовать ребёнка было бы слишком сложно. Мир поплыл под Чон У, и он вцепился в Мунджо крепче, чтобы удержаться. — Сколько времени заняло планирование? — Долго. Всё должно было быть идеально. У дальнего конца комнаты мужчина из бара сидел на полу, привалившись к ножке стула. Кровь растекалась по ковру. Его мёртвые глаза смотрели прямо на Чон У. — Я бы так не смог, — сказал Чон У. — Планировать. Рука Мунджо застыла, потом снова двинулась вниз по его спине. — Ты человек страсти, чагия. Чон У едва уловил эту фразу. В мыслях он уже стоял у той двери, что так долго была заперта. Дверь сорвана с петель. Он видел всё внутри — и не мог отвести взгляд. Чон У сел. Он посмотрел прямо в глаза мужчине на полу. Теперь он контролировал встречу, больше не был пойман этим взглядом. — Я не мог планировать, потому что мне было слишком тяжело думать об этом. Он подошёл к краю кровати и поднялся. Пол под ногами качнулся, как палуба корабля. — Так долго я просто старался не думать об этом. Запихнул всё вглубь и запер, думая, что ничего не могу сделать. — Он сделал шаг к залитому кровью мужчине. — Но когда перестал думать… Смог. Земля поднялась ему навстречу, когда зрение померкло. Последнее, что он ощутил перед полной потерей сознания, — это руки Мунджо, поддерживающие его, не давая упасть.