Разорванный Хоровод

«Иногда добро опаздывает. А иногда — приходит верхом и давит копытами. Главное — не вставай на пути». — надпись, выцарапанная на придорожном кресте, почерневшая от времени Солнце клонилось к горизонту, вытягивая тени деревьев и подкрашивая небо старыми пыльными красками. Отряд свернул с дороги на узкую тропинку, где трава всё ещё хранила следы зимней стужи, а землю прикрывала вечерняя прохлада. Роланд с усилием тянул телегу по корням, его плечи были в напряжении, а шаги — неторопливы, будто он нёс не просто груз, а последствия чьих-то решений. В телеге звякнул сосуд от сильной тряски. Возле него — мешки с припасами, холщовый тент, укрывающий слепца. Послушница, несущая младенца на руках, первой прошла на поляну, устало переводя дыхание. Младенец был тих, как и всё вокруг. — Здесь встанем, — хрипло бросил Сесил. Он едва доковылял до края поляны и с облегчением присел на камень, опершись на рукоять молота. Тело гудело от усталости, а каждый вдох приходил с усилием, как будто воздух нужно было вытягивать из самого неба. Рядом сел Альберт, осторожно растирая суставы пальцев. Он взглянул на Сесила — тот моргал медленно, с задержкой, будто пытался договориться с телом о каждой секунде бодрствования. — Глаза предают, — сказал он негромко. — Но ты всё ещё держишься. Сесил ответил не сразу, уголки губ едва тронула ухмылка. — Пока держусь — всё в порядке. — Помню, как ты падал в сугроб лицом однажды. Четыре дня только снег жрали, а ты ещё и не спал. Всё равно встал. Тогда я и понял: неубиваемый. — Ты тогда в лавине сапоги потерял. Еле отрыл. — Орать меньше надо было, в горах-то, старый дурень, — фыркнул Альберт. В иной раз раздался бы смех, пусть и усталый, но в этот сил хватило лишь на ухмылки. Где-то у деревьев Элинор помогала послушнице найти место, где можно переодеть младенца. Роланд, вытерев лоб, опустился на поваленное бревно. Жук присел рядом с мальчиком, которого вели из деревни. Тот всё так же держался настороженно, но уже не прятался за чужими спинами. — Голова не кружится? — спросил Жук. — Нет, — тихо ответил мальчик, разглядывая землю. — Просто боюсь. Жук кивнул. Он не стал говорить «не бойся»: такие слова ничего не стоят. Вместо этого достал флягу и подал. Мальчик взял — жадно отпил. — Сильный ты, — сказал Жук. — Остался и дождался. Это не каждый может. Рядом с костром Альберт прислушивался к разговору и краем глаза заметил, как Элинор откинула плащ и села, вытягивая ноги. — Спина ещё болит? — Как и у всех, — отозвалась она чуть сдавленно. — Не привыкла к деревенским дорогам? — Привыкла, — с едва заметной улыбкой сказала она. — Просто не привыкла тянуть телеги, как Роланд. На какое-то время повисло молчание. Только потрескивал костёр и щёлкали ветви в руках у Жука. Потом Альберт почти как в шутку заметил: — Всё ещё ближе к деревне, чем хотелось бы. — Ушли — и хорошо. Не важно, сколько шагов. Важно то, что дальше уже ни шагу назад, — ответил Сесил, медленно моргая. — Разумно, — кивнул Альберт. — Надо бы карту глянуть. Завтра сверим путь, когда светлее станет. — Угу. А пока — дайте людям воды. Он прикрыл глаза, чуть не теряя равновесия, но быстро очнулся. Альберт не стал ничего говорить — только слегка подался вперёд, как будто поймал его взгляд. — Если уснёшь — я прослежу, — тихо сказал он. — Только не падай в костёр. Сесил усмехнулся. — Если и упаду, то с молотом в руках. Пусть знают, кто был последний на ногах. — В таком случае… — Альберт потянулся, зевая, — давай решим, кто за первым костром смотрит. Часок, пока все не уснут. Сесил чуть повёл плечами, как будто разминая затёкшие мышцы. — Я. Первый пост за мной. — Ты едва держишь глаза открытыми, — хмыкнул Альберт. — Упрямство тебя бодрее не сделает. — Пока тело не отказало — пусть работает. — Тогда я с тобой, — отозвался Жук. Он стоял рядом, проверяя остроту найденного ранее копья. — Всё равно спать не хочется. Да и вдвоём надёжнее. Сесил бросил на него короткий взгляд, затем кивнул: — Без лишнего геройства. Если покажется что — не стой и не гадай. Буди всех. — Слушаюсь, — хмыкнул Жук. — Тогда вы первые, — подвёл итог Альберт, устраиваясь у дерева. — Я сменю к середине ночи. Её определить бы только, не смотря вверх… Он зевнул и добавил, укладываясь: — Хоть бы эта ночь прошла без выкрутасов. Нам бы одна без чудес, как встарь. — Они и не чудеса нихрена, — тихо ответил Сесил, — они просто приходят, когда мы их не ждём. Лес шелестел, ветер теребил верхушки деревьев. Где-то вдали крякнула птица или что-то, что умело звучать как птица.

***

Лагерь спал — неохотно, прерывисто, но всё же спал. Правило было только одно: спать сидя, не смотря вверх. Повозка с сосудом стояла чуть в стороне, прикрытая брезентом. Треск сучьев в костре казался слишком громким в этой тишине. Сесил сидел у огня, словно гипнотизируя его, чуть наклонившись вперёд. Он подпирал подбородок кулаком и иногда медленно моргал, будто приказывая глазам не смыкаться. Ветви над головой тихо покачивались, отбрасывая пляшущие тени. Капитан чуть поводил плечом — боль отзывалась в лопатке глухим эхом. Тело гудело, как старый молот от долгой службы. — Иди на обход, — хрипло сказал он. — Круг вдоль лагеря, потом назад. Без глупостей. Жук кивнул из темноты, где досиживал с копьём, и, поправив ремень, бесшумно поднялся. — Если что — два коротких свиста, — напомнил он себе почти шёпотом. — Лучше три, чем два, — буркнул Сесил. Жук не ответил. Лёгкий хлопок по боку кожаных ножен — и он двинулся вглубь теней, петляя по периметру. Сквозь кроны пробивался неверный, сероватый лунный свет — неяркий, почти нелепый, но всё же позволяющий различать очертания. Жук шагал неспешно, прислушиваясь к земле. Шум его собственных шагов раздражал. В одном месте поскользнулся на глине, в другом спугнул белку — и тихо выругался. На севере, за повозкой, стояла глухая тишина. Он обогнул повозку, выйдя на склонившуюся тропу, и услышал звук. Сначала — еле различимый: будто кто-то шептал, задыхался. Или плакал, но без слёз. Он присел, сделал пару шагов на цыпочках и застыл. На земле, в тени от телеги, Мара. Лицом вниз. Платье поднято, скомкано под поясницей, одна нога задрана, ссадина на бедре. Слепец — над ней. Одна его рука сжимает её за бедро, вторая — держит за запястья. Он дышит тяжело, в горло будто молча добирает последние силы. Лицо его было бесстрастным, словно натянутым. Ни гнева. Ни похоти. Только пустота. Только движение. Только — акт. Мара не кричала. Не могла. Её рот был заткнут свернутым куском ткани. Она дергалась, слабо, бессильно, голова ударялась о землю. Из носа текла кровь. Она смотрела прямо на Жука. Он встретил этот взгляд и будто исчез. Весь. Из себя, из времени, из мира. Мир вывернулся наизнанку. Он сделал шаг назад. Потом ещё. Запнулся. И тогда… Из темноты, бесшумно, как капля гноя из мертвой раны, на него навалилось нечто. Изломанное, полусгнившее, с вороньими глазами. Оно вонзилось зубами в его плечо. Он закричал. Инстинкт взорвался в теле, ударил изнутри. Жук развернулся, вонзил копьё в живот твари, выдернул, а потом ударил вторым концом в висок. Мертвец пошатнулся, но не упал. — Подъём! — заорал Жук, захлёбываясь в панике. — Тревога! Мертвецы! Твари, они уже здесь! Лагерь рванулся как ошпаренный. Кто-то споткнулся, кто-то выронил оружие. Младенец закричал. Роланд вскочил, уже держа булаву. Сесил, не открывая глаз, поднялся с земли и схватил молот. Жук рухнул на колени, сжимая плечо: из-под рубашки капала кровь. Он смотрел туда, где только что… только что… Там уже никого не было. Слепца не видно. Мары — тоже. Только следы на траве, рваная ткань и небольшая лужица крови. Разрывая тишину, в лесу раздались новые звуки: треск сучьев, скрежет ногтей по коре, рваное дыхание, сиплое шипение. Они шли. Не один, не два — десятки. Мертвецы, обугленные, надорванные, с перекошенными лицами и изломанными руками, вылезали из-под кустов, сыпались с холма, будто грязная лавина. Кто-то валился прямо с дерева. Казалось, сама земля выблевала их, чтобы добить остатки жизни. Сесил сорвался с места с рыком: — В кучу! В круг! Защитить детей и Очаг! Роланд — телега, Элинор — направо, Берт, открывай котёл! Роланд стиснул зубы и рванулся вперёд. Он встал между телегой и наступающими мертвецами, как щит. Первый удар — и у врага отлетела половина головы. Второй — раздробил тазовую кость. Но тварь всё равно ползла, хватаясь за его сапог полуоторванной рукой. Элинор обнажила меч. Она стояла у фланга, защищая послушницу и младенца. Её движения были точны, сдержанны — одна из немногих, кто не дрожал. Но уже с царапиной на шее: один из мертвецов успел зацепить ногтём, прежде чем получил клинком в висок. Альберт рванул крышку сосуда — и замер. Засов, от сырости, грязи или усталости металла, заклинило. Пальцы дрожали. Он подцепил щеколду ножом — бесполезно. Металл не поддавался. Альберт сжал зубы, лязгнул защёлкой снова — и опять без толку. — Он не открывается! — рявкнул он, срываясь, проклиная себя. — Чёртова… Проклятье, он не… Жук стоял чуть в стороне от остальных, прижимая ладонь к окровавленному шматку ткани на плече. Сквозь треск сучьев, рычание и крики ему казалось, что всё вокруг сжимается — как ловушка. Копьё дрожало в его руке, пальцы не слушались. Мимо промчался Сесил, выкрикивая приказы, кто-то звал Элинор. А он — просто стоял. Он оглянулся: костёр был почти сбит, телега кренилась, младенец плакал. Мара… где-то там, под телегой. Сердце сжалось. И вдруг в голове вспыхнула простая, голая мысль, как заноза: «Мы не выживем». Без пафоса. Без слёз. Просто — факт. Как лом в сердце. Он глубоко вдохнул — и стиснул зубы. Роланд держал передовую. Булава в его руках летала по кругу. Один мертвец отлетел, оставив за собой шлейф крови. Второй получил в хребет. Но их становилось больше. За каждым павшим появлялся новый, ползущий, ломящийся. Сесил бил и бил. Веки тяжёлые, спина скована, но он стоял. Как проклятый. Как клятый. Лишь кровь и шаги. Много шагов. Со всех сторон. — Где Огонь?! — крикнул он. — Всё ещё заперт! — выкрикнул Альберт, ударяя по крышке рукоятью кинжала. — Я не могу, не могу… — Дай сюда, — со злобой, но не на приятеля, а на их положение, капитан одним рывком запрыгнул в телегу. Клевец вонзился в щеколду, срывая её рычагом молота. Огонь Очага вырвался, горячий и чистый, как гнев богини. Не попятившись от жара, Сесил зачерпнул огня, словно тот был материален, и погрузил его в выемку на своём нагруднике, от чего тот вспыхнул тусклым, но упрямым светом. Мертвецы надвигались. Они не чувствовали боли. Один с перебитым хребтом полз по земле одними руками, таща за собой висящие ноги. Другой, с головой, откинутой назад под неестественным углом, шагал, будто и не замечал сломанной шеи. — Разойтись, — рявкнул капитан, целясь в основную толпу, что пёрла в лоб. Элинор поймала за шкирку послушницу с младенцем, утягивая её с линии огня, ведь прекрасно понимала, что будет дальше. Роланд также сгрёб Жука в охапку, попутно отправляя очередного мертвеца в полёт к ближайшему дереву. Сесил закрыл глаза лишь на мгновение, а когда он открыл их, те были налиты кровью. Он раскрыл рот так широко, как позволяла его челюсть, и со страшным рёвом из недр его тела вырвалось пламя, напором обдавая живых мертвецов, заставляя их отступить перед святым огнём. Пламя ударило, как кнут, широким валом. Первыми загорелись те, кто стоял ближе — сухие волосы, одежда, плоть. Священный огонь не просто жёг: он очищал. Мертвецы завыли — не от боли, а будто в бешенстве, отторгаясь самой силой, что не давала им быть. Один из них, высокий, с лицом, сорванным до черепа, шагнул прямо в пламя. Он прошёл три шага, прежде чем всё его тело вспыхнуло — и постепенно рассыпалось в пыль, оставив за собой только угольные обломки и тошнотворный запах. Сесил дышал тяжело. Его глаза горели так же, как и Очаг в груди. Пламя сочилось сквозь щели в нагруднике, выжигая всё лишнее. Он сделал шаг вперёд — и мертвецы дрогнули. Не все, но достаточно. — Назад, псы. Ваш час — не сегодня, — процедил он сквозь зубы, пламя всё ещё рокотало в его лёгких. И тут земля задрожала. Сначала — как эхо далёкого грома. Потом — ритм. Копыта. Десятки, может, сотня. Ветки трещали. Лес отзывался. Тени метались между стволами. В этот момент справа что-то хрустнуло. Один из мертвецов прорывался через левый фланг, где Элинор только что столкнулась с другим. Он уже прыгал, вытянув руки, чтобы схватить послушницу за волосы. Но до неё он не долетел. Влетев сбоку, копыта коня ударили в бок мертвеца с глухим хрустом, подбросив в воздух. И табун ворвался. Как буря. Как ответ богов. Гнедые, вороные, буланые — копыта, что били землю, как барабаны войны. А впереди — на вороном жеребце — он. Молча. Лошадь под ним прыгнула сквозь первую линию мертвецов, разметав тела, как куклы. — В круг! — кинул он. — Я прорежу! Кони влетали и топтали, крушили, ломали, неся в себе ярость всей стаи. Один из мертвецов попытался вцепиться в морду — жеребец встал на дыбы и раздавил череп. Второй — и копыта уже рубили по рёбрам, оставляя месиво. Вместе с этой бурей к отряду пришло второе дыхание. И, что немаловажно, появилась надежда. — Мать твою за ногу, — только и прохрипел Сесил. — Роланд, бери щит! Элинор, давай сюда свой меч! Вскоре в ковше каплевидного щита теплилось пламя, а клинок Элинор пылал огнём. Отряд рванул в бой с новыми силами. Отец Лорри, тяжело дыша, отступал к телеге, прижимая к груди потертый молитвенник. Пламя рвалось сквозь ночной воздух, крики сливались в неразборчивый гул. Старик бормотал вслух, сбиваясь, путая строки: — О, Серафина, укрой чадо своим… ох, своим теплом, своим… огненным… да будет… Он зацепился за колесо, оступился — и рухнул внутрь повозки. Руками он инстинктивно упёрся во что-то плотное, холодное. Его пальцы скользнули по щеке. Мгновение — и он замер. Тело. Лицо. Слишком неподвижное. Он отпрянул, пополз назад, сердце грохотало в груди. В тусклом свете костра казалось, будто губы фигуры приоткрылись. Будто на них появилась тень улыбки. Не доброй — почти насмешливой. Как будто мёртвец знал, что его приняли за живого — и это его забавляло. — Серафина… — прошептал отец Лорри, обливаясь потом. — Спаси и сохрани… Он попятился ещё на шаг и только тогда заметил: грудь слепца поднималась. Ровно, тяжело, но дышала. Лицо не изменилось. Улыбки не было — не могло быть. Просто складки кожи, свет, страх. Отец вытер лоб, осел на доски и затих. Слепец оставался неподвижен. Всё так же молчал. Всё так же ничего не видел. И всё так же был жив. Просто жил — вне страха, вне паники. Как камень, забытый бурей. Пламя уже пело в оружии. Булава Роланда раскалялась, будто хранила в себе сердце вулкана. Меч Элинор светился мягким, но неумолимым жаром. Щит, наполненный огнём, отражал удары — и отбивал врагов, как струя света, отбрасывая их назад с ожогами на мёртвой плоти, но не касаясь живых ни жаром, ни гарью. Скиталец бушевал среди тварей — не мечом, не словом, а своим табуном. Конь под ним ржал, обрушивая копыта на всё, что шевелилось не по воле жизни. Скиталец не отдавал команд — он знал, куда направить вихрь, и вихрь слушался, как если бы сам ветер указывал ему путь. Сесил с пылающим нагрудником шагал вперёд. Молот в его руках уже не был просто оружием — теперь он был знаком ярости богини. С каждым ударом — вспышка, с каждым вздохом — жар. Один мертвец взвыл, когда капля пламени коснулась его рваной кожи — и вспыхнул, как сухая трава. А Роланд, двигаясь за капитаном, бил врагов с оглушающей силой. Его движения были медленнее, но всё ещё верны: каждая тварь, пытавшаяся достать повозку, была отброшена или раздроблена. Жук хрипел, сжимая прокушенное плечо. Он отбивался — нет, скорее отмахивался, забыв, как держать оружие. Его глаза всё ещё искали не мертвецов — а доказательство, что Мара здесь, жива, спасена. Но не находили. Сесил рычал в пылу сражения: — Вперёд! Бейте тех, что ещё стоят! Пусть лягут — и не встанут больше! — Я держу фланг! — откликнулась Элинор, вращая клинок, словно тот стал продолжением её руки. Среди криков и топота, в дыму, пронесённом пламенем Очага, послушница прижала младенца к груди — как сердце, как последний свет. Но теперь к ней прижимался ещё один — мальчик. Его худое тело дрожало сбоку, руки вцепились в пояс рясы, а лицо уткнулось в складки ткани. Она опустилась на колени, обняла обоих — и не отпускала. Спиной к битве, грудью к будущему. Укрывала как могла собой. — Всё хорошо… — шептала она. — Всё хорошо… Но мертвецы не слышали молитв. Один бросился впритирку, когти скользнули по её плечу, оставив кровавые полосы. Второй успел рвануть полы одежды, прежде чем Элинор отбросила его вбок, выкрикнув что-то неразборчивое. Послушница не закричала. Только плотнее прижала детей. Младенец больше не плакал. Мальчик — тоже. Он просто дрожал, ища взглядом хоть что-то, что подскажет, что всё это кончится. Роланд отступал на шаг — и бил, шаг — и снова удар. Его дыхание было хриплым, в глазах читалось изнеможение, но в сердце всё ещё бушевала ярость. Один из мертвецов, едва держа равновесие на обломках ног, дёрнулся к нему сбоку, и тогда Роланд схватил тварь за лицо голой рукой — и прижал к очагу в щите. Тот взревел… и исчез, будто его никогда и не было. Капитан заметил движение у края поляны. Новая волна или остатки прежней — было неважно. — Павших — сжечь! — выкрикнул он, поправив хват на древке молота. — Быстро! Пока Очаг с нами! Эти несколько минут — как выдох в миг перед прыжком. Как финальный рывок перед обвалом. Мертвецы редели. Огонь рычал. И в какой-то момент… всё стихло. Только тяжёлое дыхание. Треск углей. И пепел с прахом на ветру. Сесил стоял, едва удерживая равновесие. Бой окончился, но тело отказывалось верить в это. Он обвёл взглядом поляну: искал, не считал — просто сверял лица. В глазах плыло. Но он всё же прошептал имена: — Элинор… Роланд… Альберт… Жук… Взгляд скользнул дальше. — Послушница… Ребёнок… Пьянь… Отец Лорри… Он качнулся, подался вперёд. Голова пульсировала. Внутри пылал очаг — уже не бушующий, а тлеющий, как старое кострище. — Где… — тихо, — Мара? Ответа не последовало. Роланд обернулся, но лишь развёл руками. Жук, тяжело дыша, поднёс окровавленную руку к ране на плече. Сесил шагнул к повозке. С той стороны, в тени, под нависающим бортом — лежала Мара. Она не плакала. Не всхлипывала. Только дышала — поверхностно, дрожа. Колени подтянуты, глаза стеклянные. В грязи, рядом с ней, валялась окровавленная прядь её волос. Капитан посмотрел на неё долго. Затем медленно опустился на корточки — не слишком близко, но рядом. — Я здесь, — только и сказал он. Он не пытался дотронуться. Не спрашивал, что случилось. В этом взгляде — всё, что можно было бы сказать, и всё, что лучше было бы не говорить. Через мгновение он поднялся, как будто что-то утащило из него последние силы. И тогда к нему, спотыкаясь, бросился Жук: — Капитан! Мне нужно… Он осёкся. К ним неспешно приближался всадник — Скиталец. Его конь фыркнул и остановился в нескольких шагах. Сам всадник выглядел так, будто только что сошёл с деревенской ярмарки — немного взъерошенный, с неподходящей курткой на рубашку, но с внимательным взглядом. — Ты, парень, с мозгами, да? — обратился он к Жуку, небрежно спрыгивая на землю. — Видел, как оно всё завертелось? Жук растерянно кивнул, глаза дёрнулись в сторону Сесила, но тот уже отвёл взгляд. — Я — Норгар, Скиталец, — коротко сказал мужчина. — Гоню табун, когда нужно. Вижу — вы не просто бродяги. Кто вы такие? Жук сглотнул. Слова застревали в горле, как занозы. — Мы… из Церкви Серафины. Несём Очаг на юго-запад, в Арагар. С нами… — он замялся, — с нами священник. И пьяница. И этот малыш. Скиталец кивнул. Без удивления, просто отметил. Хоть и странно было, что Очаг несут в церковь, а не из неё. — Дом Очагов, значит, — многозначительно хмыкнул он. — Серафизм, так сказать. А ты? — спросил мужчина, пристально вглядываясь в Жука. — Кто ты в этом шествии? — Я… — Жук запнулся, — я был носильщиком. Потом поваром. Сейчас — вот… — Понятно, — отозвался Скиталец, глядя куда-то мимо. — Бывает. Он потёр шею, бросил взгляд на плечо Жука. Потом на повозку. — У вас кто врачует? Или хотя бы повязку наложить может? Сесил, всё ещё стоя рядом, ответил, не поворачиваясь: — Мара. Элинор, заметив, как Мара лежит в грязи у повозки, ахнула и сразу бросилась к ней. Скользя по траве, она опустилась рядом, аккуратно коснулась плеча. — Мара… девочка… ты жива? — голос её дрожал, но в нём звучала твёрдая забота. Та не ответила, лишь дёрнулась от прикосновения, как от ожога. Элинор не отстранилась. Она обняла её за плечи, как ребёнка, которого боишься напугать, помогая подняться. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Дыши… просто дыши, — шептала она, придерживая Мару, пока та, дрожа, медленно садилась. Глаза у девушки были стеклянными, губы посинели. Элинор подогнула под неё плащ, чтобы не мёрзла, и продолжала тихо говорить, не останавливаясь — даже если Мара не слышала, даже если не понимала. Потому что сейчас важна была не речь — а тепло. Внимание. Присутствие. — Ладно, — оборвал сцену для Жука Скиталец. — Тогда садись где-нибудь, парень. Не вались. Потом поговорим, — он позволил себе товарищеский хлопок по здоровому плечу. А потом развернулся и ушёл к табуну, бросив напоследок: — Ещё не вечер. Всякое бывает под лунами. Жук остался стоять, сжимая разорванное плечо. Он всё ещё дрожал — не от боли. От того, что сейчас происходило внутри. А Сесил в последний раз посмотрел в сторону телеги и опёрся на древко молота. Он не был уверен, сколько ещё шагов сможет сделать этой ночью. Но одно он знал наверняка: с Марой предстоит разговор. Но не сейчас.

***

Они пытались привести лагерь в порядок, но порядок был лишь иллюзией. Кто-то молчал, уставившись в пустоту, кто-то торопливо перетягивал упряжь, кто-то просто сидел, уронив голову на колени. Воздух был густым — не от дыма, не от пепла, а от перегоревших голосов и мыслей. Даже вечерняя прохлада не могла пробить этот вязкий слой усталости. Послушница сидела на краю лагеря, прижав младенца к груди. Она тихо напевала старую молитву, перебирая пальцами чётки, как будто пыталась сохранить остатки порядка и мира. Её движения были однообразны, как качка лодки. Младенец не плакал. Пламя костра отражалось в её глазах, в которых жила не паника, а измождённое спокойствие. Скиталец вернулся чуть позже. Из леса выехал один, ведя в поводу двух уцелевших лошадей. Остальные, судя по всему, разбежались. Его бурка была разодрана на боку, сапоги — в смурой грязи, но походка оставалась ровной и лёгкой, почти весёлой в своей небрежности. Он въехал неспешно и, спешившись, первым заметил Роланда, присевшего на поваленный ствол. Тот пил из фляги, утираясь свободной рукой. Лицо его блестело пóтом, в бровях застрял пепел. Булава стояла рядом — верная, как старая собака. — Кто у вас за старшего? — негромко спросил Скиталец. — Кто не почит, тот и старший, — буркнул Роланд, не поднимая взгляда. — Удачно, — отозвался гость. — Я как раз выспался. Роланд всё же поднял глаза и впервые чуть смягчился. — Сесил у нас гнесер. Сейчас вона там, у биндюжки, — он махнул в сторону телеги. — Почует. Гологоловый тот, с зигалиной, — он сделал жест пальцем по своей макушке, намекая на шрам на голове капитана. Скиталец кивнул. Но, подойдя ближе, понял, что командир не просто отдыхает — тот действительно спал. Не по-настоящему, но телом, как бывает, когда душа не может позволить себе больше ни секунды на ногах. Он спал сидя, стиснув молот, будто боялся, что кто-то отнимет. — Лучше не будить, — сказал кто-то рядом. Альберт. Он вышел из тени, кутаясь в плащ и всё ещё разминая правую руку, как после затёкшего сустава. — Он иссох до костей, — пояснил он. — Третьи сутки, считай, не спит. Скиталец взглянул на него. Альберт — не из тех, кто давал приказы, но и не из тех, кто боялся их оспаривать. — Ты кем тут будешь? — просто спросил он. — Да так, мебель с мозгами. Иногда карту держу, иногда кружку. Отвечаю на вопросы, если кому-то вдруг приспичит услышать не то, что он хочет, — пожал плечами тот. — Хороший ответ, — хмыкнул Скиталец. — Не против, если посижу? — Садись, только не жалуйся на жесткость. Они присели рядом на запылённый мешок с крупой. Несколько мгновений помолчали. — Откуда ты? — наконец спросил Альберт. — Да неважно, — отмахнулся тот. — Оттуда, где дорога давно забыла своё имя. Гнал стадо. Вышел на шорох. Потом на вонь. Потом — на вас. — Удачно вышел. Для нас, по крайней мере. — Я тоже так подумал. Они снова помолчали. Издалека донёсся кашель, детский плач уже давно стих. — Странная у вас компания, — заметил Скиталец. — Вижу бойцов, женщин, ребёнка… но всё как-то вперемешку. — Это ты ещё пьяницу не видел, — усмехнулся Альберт. — Хотя, может, он и отсыпается. Или в кустах лежит — он там чаще, чем в лагере. — А священник? — Есть. Старый, с молитвословом, вечно что-то шепчет. Умный, но разговорчивый до греха. Сейчас где-то сзади, молитвы плетёт или записывает, что в голове осталось. — Хм. Значит, не просто беженцы. Альберт не ответил. Лишь подбросил в костёр ветку. — А ты? Всегда один? Или просто сегодня? — Сегодня. Завтра, может, снова один. Может, с вами — если не возражаете. — Смотря как молот держишь. И язык. Тут оба могут пригодиться. Скиталец усмехнулся. — Языком я редко махаю. Молотом — ещё реже. Кулаками разве что, да и то только хороших людей ради. Он помолчал, разглядывая костёр, и тут в тени, чуть в стороне, раздался голос Элинор. — И всё же ты пришёл очень вовремя. — Добро, — буркнул Роланд. — Будто ж выжидал, покамест нас на клочья рвать начнут. Элинор подошла ближе, взгляд её был напряжённым. — Как ты нас нашёл? — Шёл по запаху, по следам. Табун чуял. Потом услышал шум — и пошёл на него. — А до этого ты где был? — Гнал лошадей через верховья. Искал путь, где нет гнили. — Удобно. Очень удобно, — прищурилась она. Роланд хмыкнул: — Можот, харэ гундеть? Он, почитай, нам жизни сберёг. Или, гляди, лучше б, чтоб не являлся? — Я предпочла бы знать, кто рядом. Слишком уж ты тихий… Норгар. И слишком быстрый. Скиталец только усмехнулся, глядя в огонь: — Если мешаю — уйду. Только скажите — я не из тех, кто навязывается. Альберт вздохнул, бросив взгляд на Элинор: — Если бы все, кто вовремя приходят, были врагами — мы бы давно сгнили в канаве. Дай человеку посидеть у костра. А мы пока сами понаблюдаем. Элинор не ответила, но тоже уселась на землю, недалеко. Скиталец достал из-за пояса тонкую деревянную трубку и стал задумчиво вертеть её в руках, глядя на пламя. — У вас крепкий отряд, — тихо заметил он. — Хотя и потрёпанный. — Бывает, — кивнул Роланд. — Мы ж не на гульбище шли, верно ж.

***

Жук сидел у повозки. Рана была неглубокой, но жгла изнутри. Мара перевязывала его, руки её всё ещё были в крови. Своей, чужой — неясно. Она молчала, осторожно тянула бинт, не глядя ему в глаза. — Я… — начал Жук, сглотнув. — Я должен сказать… — Не надо, — прервала она. Голос её был сдавленным. Она не подняла взгляда. — Но я видел. То, что он сделал… Я должен… — Ничего ты не должен, — резко. Её руки затряслись, бинт натянулся слишком туго. — Не было ничего. Никому ничего не говори. — Мара… — он потянулся, положил ладонь на её плечо, — я просто… — Убери. Прошу. Она подняла глаза — в них было столько ужаса, будто он снова стал свидетелем. Жук отдёрнул руку. — Ты в порядке? Мара качнула головой. Один раз. Медленно. — Всё хорошо, — прошептала она. — Просто… я устала. И тогда её подбородок задрожал. Не сразу. Как треск во льду. Потом лицо исказилось и она закрыла рот ладонью, чтобы не застонать. Слёзы хлынули, словно прорвало плотину. Жук молча приблизился, хотел приобнять, но она оттолкнула его с неожиданной силой и вскочила. — Не трогай! — всхлипнула. — Пожалуйста… Она отбежала, не оглядываясь, исчезнув за повозкой. Жук остался сидеть, сжимая колени. Он чувствовал, как горит плечо, но сильнее жгло не оно.