Разорванный Хоровод

«Закон не знает жалости. Но знает цену. Кто не держал груз — не вправе судить о его весе». — Тяжёлые Скрижали, Издание Восточного Предела, без указания главы Он стоял в суде. Ему казалось, что это уже было — и не раз. Те же высокие своды, запах горячего железа, книги в шкафах, спинки скамей, на которых никто не сидел. Тишина как перед штормом. Всё было на своих местах, и всё казалось вырезанным из сна. Перед ним — мальчик. Тощий, запачканный сажей, босой. Он не дрожал, но глаза его были огромны — будто смотрел не на суд, а сквозь него. Ни плача, ни крика. Ни мольбы. Где-то сбоку заскрипели весы. Помощник вытащил на тряпке серый камень, круглый, отполированный, как будто его годами держали в руках. Камень положили на одну чашу. На другую — свиток закона. Тот, что сам он писал, сам перечитывал, сам цитировал, когда сомневался. Чаши дрогнули. Камень перевесил. Он вынес приговор. Голос его был ровным, спокойным. Мальчика увели. … Он стоял у окна. Ниже, во внутреннем дворе, слуги тушили факелы, ещё чадящие после казни. Утро только собиралось пробудиться, но дым уже стоял стеной, впитываясь в камень. В комнате пахло ладаном, воском и вином. На столе — свитки, черновики, перо в чернильнице, едва тронутое. На соседнем — кувшин с водой и простая миска с хлебом. Всё, как всегда. За спиной скрипнула дверь. — Высокий судья, — произнёс голос, — старейшины утвердили решение. Завтра совет. Говорят, его мать была знахаркой. Может, стоит пересмотреть трактовку статьи? Он не повернулся. — В законе нет ни матери, ни ребёнка. Только действие и последствие, — произнёс он. — О чём ещё речь? Посланник поколебался. Пауза затянулась. — Простите, — сказал он, — я не должен был. Судья кивнул, но ответа не дал. Тот ушёл, шаги затихли. Всё снова стало неподвижным. Он подошёл к зеркалу. Оно было старым, потускневшим, с тёмными разводами. И всё же он смотрел на себя — долго. Вглядывался, словно пытаясь вспомнить, кого именно видит. В его лице не было страха. Но и покоя — тоже. Он сел за стол. Развернул один из свитков. Снова прочёл свой приговор — строка за строкой, точно проверяя чужой текст. Почерк был его. Слова — те, что он произносил десятки раз. Но теперь между строк сквозило что-то… пустое. Он взял перо. Написал: «Нарушение порядка рождает хаос». Потом зачеркнул. Ниже написал: «Закон не нуждается в жалости». Зачеркнул снова. Третья строка: «Кто увидел и не дрогнул — ослеп». Он отложил перо. Закрыл глаза. Сидел долго, пока не понял: сна не будет. … Следующее мгновение — он стоял в храме, в нижней ризе, заляпанной пеплом. Руки дрожали. Нет, не от страха. От чего-то другого. От пустоты, которая не отпускала. Он чувствовал, как в нём нарастает рокот: был ли он прав? А если бы… Очаг впереди был потухшим, но живым. Он ощущал тепло даже от углей. На постаменте лежал нож. Рядом — старая бронзовая чаша, когда-то использовавшаяся для возлияний. Он взял нож. Он говорил сам с собой, шёпотом, ни к кому не обращаясь. Он произнёс статьи, части, толкования. Слова, которые раньше были истиной, теперь звучали пусто. Ни один закон не объяснял, почему в глазах ребёнка не было злобы. Он не стал ждать утешения. Он не стал молиться. В момент, когда лезвие приблизилось к глазу, не было боли. Лишь вспышка — белая, как весенний свет — и тьма. Вторая вспышка — и вторая тьма. После неё — покой. Он поднялся, уже не видя, и бросил кинжал в очаг. Пламя само вспыхнуло, узнав, что его накормили. Кто-то смеялся — то ли сзади, то ли внутри. Он пошёл прочь. Мара дёрнулась, едва не ударив его локтем. — Эй, не колотися, — буркнул Роланд, отшатнувшись и потирая плечо. — Вставай уже. Тепри все на ногах. Она моргнула, пытаясь сообразить, где находится. Под телом — холодная ткань плаща, кромка которого сбилась под бок. Над головой — серое небо, насквозь пропитанное утренней сыростью. Где-то потрескивал костёр, кто-то возился с узлами у вьюков. — Ты что, в золу ныряла? — продолжил Роланд, глядя на её лицо с прищуром. — Щека сажи чутка прихватила. И пялишь, будто дрёма не по зубам схватилась. Мара поднялась на локтях, коснулась пальцами щеки. Действительно — что-то тёплое и липкое. Зола, может быть. Или след от сна. Она потерла ладонью, не глядя на него. — Снится всякое, — сказала она хрипло. Голос был чужой, глухой. Как будто он тоже не до конца проснулся. Роланд кивнул, легко, без насмешки. — Мне вот давеча снилось, что мирошник я. Муку мешал, пока вся деревня не издохла. Хрен пойми, к чему бы енто. Он усмехнулся — себе, не ей. Потом протянул руку. — Айда. Завтрак — с ладонь, путь — с биндюгу. А ты хмурее, чем невишный. Непорядок. Мара встала сама, не принимая руки. Оглянулась — костёр, люди, утро. Всё как должно быть. Всё на месте. Только что-то под кожей — как будто камень. Тот самый, из сна. Она не могла его выбросить из головы. Пока. — Уже иду, — отозвалась она. Роланд встал и пошёл вперёд, оставляя её на пару секунд наедине с мыслями, в которых всё ещё таилась чужая память. Мара нехотя приблизилась к костру последней. Воздух был сырой, утренний, пропитанный дымом, горьковатым и терпким. Она чувствовала себя странно — так, будто сон оставил после себя тонкую плёнку на коже, которую никак не удавалось счистить. — Завтрак сегодня ужасный, — буркнул Жук, яростно оттирая пригоревшую кашу со дна котелка. — Оставляешь тебя одного на минуту, и всё пригорает к чёртовой бабушке… — Не хавай, ежели не нравится, — пробасил Роланд, не поднимая взгляда. Он прижимал правое плечо к телу чуть ближе, чем стоило бы — едва заметно, но Мара сразу это подметила. Сесил коротко глянул на обоих, но ничего не сказал, лишь слегка качнул головой и вернулся к тихому разговору с Альбертом. Они обсуждали дорогу, припасы и то, как далеко можно будет зайти сегодня. Мара почти не притронулась к еде. Каша казалась ей безвкусной, а сухари — каменными и жёсткими, хуже обычного. Она заставила себя проглотить пару ложек и затем отложила миску, ощутив лёгкую тошноту. Костёр медленно догорал, пламя становилось ниже, и Мара поймала себя на том, что снова смотрит на Слепца. Он был совершенно неподвижен, будто всё это время даже не дышал. Его фигура казалась частью окружающего камня, безучастной и чуждой. Она быстро отвела взгляд. Скиталец подошёл к Сесилу бесшумно, появившись будто из ниоткуда. Он не участвовал в общем завтраке и сейчас просто протянул Сесилу небольшой холщовый свёрток. Командир слегка удивился, но затем удовлетворённо кивнул: — Спасибо. И за лошадей тоже. Без них нам пришлось бы тащить повозку самим. Вернее, пришлось бы Роланду, — он указал рукой на полнотелого рыцаря. Роланд коротко кивнул: — Прав гнесер наш. Спасибо, — он склонил голову в благодарности. — Ну да. Иначе б ты не сухарь жевал, а пыль глотал, — спокойно заметил Альберт, укладывая сумки обратно в повозку. Скиталец коротко улыбнулся, ничего не добавив, и отошёл от Сесила, присев рядом с Марой. Она сначала даже не заметила его приближения, пока он не положил рядом с ней ещё один свёрток. — Что это? — негромко спросила она, удивлённо взглянув на него. — Еда. Лепёшка ещё не черствая, — коротко сказал он. — Осталась с прошлой стоянки. Мара нахмурилась — припасов у них было не так много, и никто, кроме Сесила и Альберта, особо не следил за раздачей. Она не стала спрашивать, откуда именно он её достал. Самому Скитальцу тоже не особо хотелось делиться тем, что он помародёрил в деревне, из которой те бежали. Мара наконец взяла лепёшку в руки, почувствовав, что пальцы чуть заметно дрожат. Медленно отломила кусок и осторожно откусила. Свежая, ещё слегка мягкая, немного солоноватая. Она почувствовала, как становится немного легче. — Спасибо, — произнесла она всё-таки после паузы, негромко. Скиталец не ответил сразу. Он просто смотрел вперёд, на гаснущий костёр, и негромко заметил: — Скоро дойдём до форта. Там можно и повкуснее чего найти. Мара не ответила, но взгляд её задержался на его лице чуть дольше обычного. В тоне Скитальца не было бравады или лишнего драматизма, лишь сухое спокойствие и уверенность. — Форт?... Сесил резко поднялся, нарушив воцарившуюся на мгновение тишину: — Завтрак окончен. Собирайтесь, сегодня предстоит тяжёлый подъём. Нужно пройти как можно дальше, пока не стемнеет. Скиталец лишь подмигнул, рывком поднимаясь с бревна, на котором они сидели. Отряд нехотя стал подниматься и собирать свои вещи. Роланд, кряхтя, двинулся к повозке, Жук бросил котелок в мешок и проворчал что-то про «вечные подъёмы». Альберт тихо распорядился, чтобы Скиталец шёл впереди с Жуком. Мара поднялась последней, доедая лепёшку и машинально грея ладони о последние угли костра. Краем глаза она снова заметила Слепца, всё так же неподвижного, словно мёртвого. Она не могла понять, почему её взгляд постоянно притягивал этот странный человек. И вдруг её охватило странное, неуютное чувство. Словно она начинала привыкать к его присутствию, к его молчанию и неподвижности. Как будто он становился чем-то знакомым и почти привычным. Она резко тряхнула головой, отгоняя это ощущение, и быстрым шагом направилась за остальными, чувствуя, как взгляд Скитальца мягко скользит по её спине, ничего не требуя, ни к чему не обязывая, просто напоминая, что он всё ещё рядом. Дорога снова звала их вперёд.

***

Четверо всадников мчались на юг по едва различимой дороге, пролегавшей через густой, потемневший от влаги и тумана лес. Лошади тяжело дышали, пена капала с их морд, а глаза были белы от напряжения и страха. Наездники, пригнувшись к шеям скакунов, старались не сбавлять галоп, но силы были уже на исходе. Каждый из них слишком хорошо понимал, что замедлиться — значит умереть. — Не выдержат кони такого темпа! — выкрикнула Селия, тревожно взглянув в сторону капрала. — Мы не можем сбавить ход, — бросил в ответ Велтон, стиснув зубы. — Иначе те, кто ждут помощи, могут уже и не дождаться! — Если нас догонят, помощь некому будет звать, — хрипло добавил Марек, задыхаясь от ветра и паники. Он снова оглянулся через плечо — пустая дорога выглядела угрожающе спокойно. — Держать темп! — рявкнул капрал, бросив короткий взгляд назад. — Теол, письма целы? — Целы, капрал, — отозвался Теол, вжимая руку в грудь, прижимая сумку ещё крепче. Он был самым молодым, и потому груз ответственности давил на него сильнее, чем на других. — Но если не сбавим, моя лошадь падёт первой! Капрал не ответил. Он только мотнул головой, не желая признавать, что Теол прав. Слишком многое зависело от этого отчаянного броска, чтобы думать о слабости коней и усталости людей. Вокруг стоял тяжёлый запах прелой листвы и гниющей древесины, а тишина в лесу казалась противоестественной. Марек снова беспокойно дёрнул головой, вглядываясь в кустарник. Он нервничал больше всех, словно уже знал, что ждёт их впереди. Его пальцы дрожали, сжимая поводья, дыхание было прерывистым и тяжёлым. — Что-то не так… — прошептал он себе под нос, не замечая, что его слышат. — Замолчи! — резко оборвал его Велтон. — Нам и без твоих страхов тяжело. И в этот самый момент тишину прорвал оглушительный треск. Из чащи слева вырвалось чудовищное существо, метнувшееся поперёк дороги, словно огромная искажённая тень. Лошадь Марека дико заржала, вставая на дыбы, но было слишком поздно. Существо, невероятно длиннорукое и искривлённое, вонзило в его тело гигантские когти и рывком сорвало человека с седла, будто листок с ветки. Марек даже не успел закричать. Раздался отвратительный звук ломающихся костей и разрываемой плоти, и тварь тут же швырнула его бесформенный труп обратно на дорогу, под ноги лошадям. — Марек! — крикнул Велтон, резко разворачивая своего коня навстречу существу. — Селия, стреляй, немедленно! Селия вырвала из колчана стрелу, направив её в голову твари. Та подняла безобразную морду — громадный разорванный рот, разросшийся почти до ушей, полный кривых, но белых зубов. Глубоко вдавленные в череп человеческие глаза чудовища смотрели на них с выражением бесконечного страдания, непрерывно истекая слезами. Стрела Селии пробила тварь под глазом, на мгновение заставив её отшатнуться. Чёрная жидкость хлынула из раны, смешиваясь с кровью Марека, но существо лишь взревело ещё громче и кинулось прямо на Велтона. Капрал, зажав в руках меч, успел лишь взмахнуть им, прежде чем тварь ударила его по груди одной из своих огромных когтистых рук. Удар разрубил Велтона поперёк туловища, рассекая доспех и плоть, отбросив половину его тела прямо под копыта Теола. Молодой гонец вскрикнул и едва удержал своего коня, шарахнувшегося в сторону. Селия попыталась натянуть вторую стрелу, но в этот миг её лошадь, обезумев от страха, резко повернула, споткнулась и рухнула на землю, придавив женщину. Она закричала, чувствуя, как хрустнула грудная клетка. Тварь уже была над ней — огромная, сгорбленная, словно сама земля поднялась на дыбы, — и с жутким рёвом обрушила на неё всю тяжесть искалеченного тела. Селия задохнулась, успев увидеть лишь маленькие плачущие глаза чудовища, смотревшие на неё так, словно просили прощения за то, что сейчас произойдёт. Теол, осознав, что остался один, в панике пришпорил лошадь и рванул прочь, сжимая письма в руках, забыв обо всём, кроме единственного желания — выжить. Он летел по дороге, низко пригнувшись, глаза его слезились от ветра и ужаса, дыхание вырывалось болезненными толчками. Он не мог оглянуться, но слышал за собой тяжёлые, стремительные шаги, слышал жуткий стон существа, догонявшего его. И вдруг ему показалось, что шаги стихли. Он осмелился бросить взгляд назад — и увидел, как по дороге за ним мчится чудовище, движущееся с безумной, неестественной скоростью на четырёх конечностях, словно уродливый, огромный волк. Теол в отчаянии пришпорил коня снова, но тот уже выдохся. Существо прыгнуло с нечеловеческой силой, навалилось на всадника сверху, мгновенно сломав спину человека пополам. Теол даже не успел осознать, что умер. Письма вылетели из седельной сумки, раскидались по мокрой земле и пропитались кровью. Последний лист бумаги, подхваченный порывом ветра, полетел вперёд, в сторону далёкого Арагара, где ещё ждали новостей, не ведая, что гонцы уже никогда не прибудут.

***

Отряд шёл в молчании, тяжело переставляя ноги по размытой тропе, которая становилась всё каменистее и каменистее с каждым пройденным шагом. Седые облака над головами не пропускали солнечный свет, превращая окружающий мир в унылую, серую картину без оттенков и цветов. Казалось, даже воздух здесь потерял свежесть, пропитавшись сыростью и горечью тлеющих углей. Жук, сидевший верхом на лошади, что тащила повозку, изредка проклинал вслух ямы и камни, на которых колёса спотыкались с неприятным скрипом. Позади него, в повозке, недвижно сидел слепец, укутанный в плащ, бледный, словно восковая фигура, отлитая рукой не самого умелого мастера. Он не двигался и не говорил, но Мара невольно оглядывалась на него раз за разом, чувствуя, что после её сна в нём появилась едва уловимая перемена, которую никто больше не замечал. Чуть дальше, за повозкой, ехала послушница, бережно укутывая в одеяло ребёнка, уснувшего на её руках. Рядом с ней верхом двигался отец Лорри, сутулый и усталый, но не сломленный. Он молчал, глядя вперёд затуманенным взглядом, будто продолжал беседовать сам с собой в глубине сознания. За ними шли Ланн и старый пьяница, которого все продолжали звать просто Стариком. Ланн то и дело дёргал уздечку, стараясь держаться ближе к Сесилу и Скитальцу, а Старик изредка бормотал что-то невнятное себе под нос, словно соглашаясь с тем, чего никто кроме него не слышал. Рядом с повозкой, слегка прихрамывая, шагал Роланд. Он берёг правое плечо, которое всё ещё ныло и не давало покоя, хотя вслух он не жаловался. Впереди, чуть отстранившись от всех, уверенно шёл Скиталец. Он тихо насвистывал что-то незнакомое, периодически оглядывая окрестности острым, внимательным взглядом. Но тишина была сильнее. Ни птиц, ни насекомых — лес вокруг словно вымер. Только шелест веток и осторожные шаги людей нарушали его безмолвие. — Не нравится мне эта тишина, — внезапно произнёс Жук, оглядываясь по сторонам. — Даже ворон не слышно. Это к беде. Элинор смерила его холодным взглядом, чуть поправив на боку ножны. — В следующий раз, если захочешь поделиться приметами, не делись, — холодно сказала она. — Тишина лучше детских сказок, — пробурчал Альберт, поправляя мешок за плечами. — Хоть голову не морочит лишний раз. Жук только пожал плечами и снова затих, вглядываясь вперёд, словно ожидал чего-то, что могло возникнуть в любой момент. Сесил шёл впереди всех, молчаливый и собранный, не вступая в разговоры и не отвлекаясь. Скиталец сверялся с картой, изредка поглядывая на горизонт, явно ожидая увидеть знакомые очертания. Путь их прервался резко, когда Роланд, подняв руку, заставил всех остановиться. — Тама, в канаве, — негромко произнёс он, кивая вперёд. В низине, среди спутанных корней и старой листвы, лежала оленица. Её дыхание было тяжёлым и прерывистым, на боках зияли глубокие раны — рваные, нечёткие, оставленные кем-то безумным, в слепой ярости. Шерсть была облеплена засохшей кровью, а животное изредка слабо дёргалось, всё ещё цепляясь за жизнь. Отряд замер на мгновение. Мара невольно сжала руки в кулаки, глядя на страдания животного. Она обернулась на Сесила, но тот только коротко качнул головой. — Сделай это, — сказал он тихо, обращаясь к Роланду. Роланд кивнул и медленно спустился в канаву, вынул из ножен кинжал и осторожно присел на колено возле оленицы. Животное посмотрело на него мутным взглядом, и на мгновение в глазах мужчины мелькнула тень жалости. Одним коротким и быстрым движением он оборвал мучения зверя. Кровь тёмным пятном разлилась по мху, оленица вздрогнула в последний раз и затихла. — Хороший удар. Быстрый, — негромко отметил Скиталец, стоя позади. Он смотрел внимательно и серьёзно, словно что-то измерял своим взглядом. Роланд только кивнул в ответ и поднялся на ноги, вытирая клинок о пучок травы. Некоторое время все стояли в тишине, глядя на тело животного. Затем Сесил первым двинулся дальше, подавая сигнал продолжить путь. Отряд снова шёл молча. Но теперь молчание давило сильнее, словно мёртвое животное оставило после себя печать, которую нельзя было стереть. Мара чувствовала, как сердце бьётся тяжело и медленно, словно внутри неё поселилась часть этой непреходящей, гнетущей тишины. Постепенно деревья начали редеть, дорога расширилась и стала более ровной. Следы от телег и копыт становились всё заметнее: здесь проходили люди, не так давно, возможно, неделю или меньше. Среди камней и разбитых тележных колёс виднелись старые знаки пребывания торговцев и военных патрулей. И вскоре перед отрядом выросли стены форта Дарнальт. Массивные, низкие, сложенные из серого камня, они казались надёжными и неприступными — но сейчас не внушали ни спокойствия, ни уверенности. Повсюду на стенах виднелись тела, почерневшие и обугленные, развешенные так, словно были жутким предупреждением или последним рубежом защиты. Некоторые висели на кольях, другие были привязаны цепями к балкам. Ветер шевелил их останки, и казалось, будто они всё ещё корчатся от нестерпимой боли. Жук тихо выругался сквозь зубы, отводя взгляд в сторону. Скиталец внимательно рассматривал стены, будто запоминая каждую деталь. Роланд сжал кулаки, молча глядя на тела, словно видел перед собой врага, которому не мог отомстить. — Вот тебе и Дарнальт, — негромко сказал Альберт, хмуро глядя вперёд. — Судя по виду, здесь всех рады видеть одинаково. Скиталец не отводил взгляда от чёрных фигур на стенах. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь взгляд скользил по телам, отмечая подробности. Казалось, он считал количество трупов или изучал способ казни, как будто это могло что-то ему объяснить. Отряд остановился перед воротами, и наверху зашевелились дозорные. Старые ворота форта Дарнальт раскрывались медленно, как будто неохотно пуская к себе новых гостей. Скрип петель тянулся глухо и вязко, и от этого звука внутри у Мары будто что-то сжималось. На стенах стражники стояли в тени обугленных тел, навешанных над бойницами. Даже не глядя на них, каждый из вошедших чувствовал: здесь неделями дымили факелы, здесь отбивались насмерть. Проезжая сквозь арку, Сесил сдержанно поклонился фигуре, появившейся у главного двора. Навстречу вышел сухощавый мужчина в старом шерстяном плаще с потёртым мехом на вороте. Его тёмные волосы уже давно стали солью с перцем, жёсткими, как тонкие стальные прутья, лицо было вытянутым, с морщинами, будто прорезанными ножом по глине. Это был Орем, старейшина форта. Справа от него шагал капитан Рейн — выцветший, но крепкий человек, с кольчужным воротом на плечах и теми глазами, в которых давно уже не отражались ни страх, ни усталость — только пустая настороженность. Орем остановился, вглядываясь в фигуру Сесила и других, шедших следом. Его взгляд скользнул по боевым сюрко, полувыцветшим, но узнаваемым. Он сдвинул брови. — Ратное одеяние, — сказал он с усталым интересом. — Значит, и вы тоже столкнулись с той мерзостью, что ползёт к нам с перевала? Сесил коротко кивнул, не глядя на старейшину, скорее — мимо него. — Всё расскажем. Но сперва… пусть мои люди отдохнут. Мы в дороге долго и не по своей воле. Орем на секунду замолчал, затем шагнул в сторону, делая приглашающий жест. — Конечно. Ваши лошади будут в южной конюшне. Есть пара свободных комнат в офицерском домике, но всё остальное… как есть. Далеко не гостиница, увы. Капитан Рейн не сказал ни слова. Только взглянул на Сесила и тихо кивнул, давая понять: все важные слова будут позже, за закрытой дверью. Сесил повернулся к своим, коротко скомандовал: — Разместиться. Без суеты. И тут же снова обратился к Орему: — Пойдёмте. Но я не пойду один. Альберт? Альберт отозвался сразу, поправляя на плече мешок. — Если разговор не про молитвы — я всегда за, — он грозно зыркнул в сторону служителя. Сесил уже шагал следом за Оремом, не проверяя, идёт ли кто-то за ним. Но третьим всё же оказался отец Лорри. Он, тихо кашлянув, увязался сзади, словно решил, что и без приглашения имеет право на участие. Никто не стал его останавливать, лишь интендант устало покосился на незванного переговорщика. Позади них ворота снова начали закрываться, медленно, но неотвратимо, с тем же скрипом, будто форт возвращался в своё привычное состояние — осаждённой крепости, где каждый входящий рассматривается с подозрением, а каждый выходящий — как потенциальный мертвец. Комната была низкая, с деревянным потолком, почерневшим от дыма и старости. Один фонарь на цепи, скрипевший от сквозняка, раскачивался над тяжёлым столом, на котором лежала помятая карта пограничья, в нескольких местах залитая засохшей кровью. Сесил закончил говорить. Его голос был сухим, ни один лишний жест не выдал напряжения, но в нём чувствовалась усталость накопленных дней. Он не упомянул Слепца и ребёнка — только сказал, что приютили на пути нескольких беженцев, «потерянных, но тихих». Орем молчал, постукивая согнутым пальцем по краю стола. Его лицо не выражало ни недоверия, ни удивления — только вечную, выжженную временем усталость. Рядом стоявший капитан Рейн скрестил руки на груди. Его кольчужный ворот скрипнул. — Значит, лес кишит не только мёртвыми, но и фанатиками. А те, что раньше грабили, теперь бродят в стаях, будто звери. Хорошо, — сказал он наконец. — Мы и без вас это подозревали. Теперь знаем. — Подозрения — это для тех, кто за стены не выходит, — сухо заметил Альберт. — А мы вот вышли. Рейн бросил на него взгляд, холодный и быстрый, но ничего не сказал. Орем наконец поднял руку, заставляя всех притихнуть. — Я вижу: вы — не дураки. Судя по снаряжению, трое из вас — рыцари. Один священник. И… — он перевёл взгляд на Альберта, — и кто-то с больной печенью, зато с острым языком. Альберт хмыкнул. — И этим языком я вам ещё немало пользы принесу, поверьте. — Посмотрим, — спокойно сказал Орем. — Но я скажу так: то, что вы добрались до нас живыми — уже чудо. Мы ждали обоз, а получили — вас. — Значит, мы — ваш новый обоз, — сказал Сесил. — С меньшим запасом муки, но с руками и оружием. Рейн сдвинул брови. — И с проблемами. Вы ведёте с собой… людей. Сломленных, истощённых, беженцев. А у нас — всего две лишние койки в лазарете. Если заболеет хоть один — может быть хуже, чем всё, что пришло с перевала. — Они не заражены, — жёстко отрезал Сесил. — И в отличие от ваших, мои люди уже доказали, что могут держаться под натиском без приказов. Орем поднял руку снова, давая знак капитану замолчать. — Ладно. Вижу, спорить с вами — только зря воздух тратить. Пусть ваши размещаются. С едой — как выйдет. Но вам лучше знать: Дарнальт трещит по швам. Солдаты спорят с поселенцами, часть жителей требует бежать вглубь королевства, другие — держаться до конца. Мы стараемся сдерживать и тех, и других. Иногда — палками. Отец Лорри, всё это время державшийся чуть в стороне, наконец заговорил. Его голос был тих, но не дрожал: — А вера? Здесь ещё молятся? Орем бросил на него долгий взгляд и будто впервые устало улыбнулся, не обнажая зубы: — Тут все молятся. Кто Очагу, кто Путеводному Кресту. А кто — чтобы утро снова пришло. На этом повисла короткая тишина. За окнами форт скрипел ветром, и где-то вдали залаяла собака — или кто-то закричал так, что не сразу поймёшь. Сесил кивнул. — Значит, мы останемся. Пока. Слишком многое нужно переварить. И путь дальше… тянется всё равно сквозь этот форт. — Да, — подтвердил Орем. — Сквозь Дарнальт проходят все. Или больше не проходят вовсе.

***

Пока одни расселялись в старых офицерских казармах и конюшнях, а другие помогали носить тюки с повозки, во дворе у костра наспех разложились четверо: Жук, Ланн и послушница с младенцем. Огонь потрескивал в железной чаше, старой и ржавой. Угольки еле освещали лица, но в этом свете не было ничего угрожающего. Наоборот — он казался почти родным. Запах костра перебивал гарь, что въелась в стены форта. Жук жевал сухарь и как всегда ворчал. — Если бы знал, что снова похолодает, забрал бы ту куртку с вешалки. В той хате, где крыша провалилась. Мех хоть и в крови был, да тёплый. Ланн, сидевший рядом и укутавшийся в чужой плащ, кивнул. Он молчал — не потому что боялся, а потому что у него просто не осталось слов. За последние дни они кончились, как вода в дырявом бурдюке. Послушница, сидевшая чуть поодаль, покачивала на руках младенца. Лицо её было усталым, но не каменным — в нём всё ещё теплилось что-то, что Жук давно уже не видел в подобных местах. Что-то почти упрямо живое. — Надо бы воды принести, — буркнул он и протянул Ланну свою флягу. — Только береги. Воды тут, как добрых слов, на троих — да и то с натяжкой. Ланн сделал глоток, благодарно кивнул. Потом протянул флягу послушнице. Та колебалась, но, видя, как он упрямо держит руку, взяла. Сделала короткий глоток — и снова прижала младенца к себе. — Спасибо, — произнесла она негромко. Жук потёр подбородок и вдруг, не вставая, швырнул в огонь сухую щепку. — Знаешь, пацан, — сказал он лениво, не глядя, — тебе бы почаще улыбаться. Взрослым это не надо, а тебе — может пригодиться. Ланн, в первый раз за весь день, улыбнулся. Настояще, по-детски. И даже заговорил: — А как вас зовут? Послушница чуть заметно вздрогнула. Жук обернулся к нему так резко, что плащ зашуршал. — Не задавай таких вопросов, — шикнул он. — Послушницы, как и служители Домов, отказываются от своих имён. Чтобы они не отбрасывали тень при служении Очагу. Только высшие саны могут носить имя и не отбрасывать тень от этого. Ланн смутился, опустив глаза. Послушница же на это… улыбнулась. Впервые за всё время. Улыбка вышла тёплой, но с каким-то усталым вызовом. — Дома больше нет, — сказала она просто. — Можешь звать меня Лидой, мальчик. Ланн снова взглянул на неё и кивнул. Жук, вздохнув, потянулся к огню. — Вот и пиши потом отчёты по службе. Послушница по имени Лида. Скоро и младенца Грегором звать начнут. Малыш на её руках чуть пошевелился, но не проснулся. Костёр потрескивал, а в небе слабо разгорался вечер. Ничего не происходило. Но в этой тишине было впервые за долгое время хоть что-то похожее на покой. Солнце ещё не село, но свет уже начал выцветать. Во дворе форта стало тише: кто-то возился у колодца, кто-то устраивался на ночлег прямо у стены, прижавшись к тёплому камню. Из кузни доносился привычный звон — будто напоминание, что здесь всё ещё живут, а не только ждут смерти. Мара стояла в тени, прислонившись к грубой кладке. Её пальцы бессознательно теребили край рукава. Лицо — уставшее, но спокойное, если не считать взгляда: он метался, будто искал, за что зацепиться в этом чужом дворе. — Я думал, ты не любишь одиночества, — раздалось сбоку. Она вздрогнула и обернулась. Скиталец стоял рядом, будто появился из ниоткуда. В руках у него был венок из полевых цветов: жёлтые златоцветы, выцветшие колокольчики, и даже пара неживых, ломких листков — всё собранное на дороге. Он не улыбался, просто протянул венок ей — как будто это был не жест, а просто… факт. — Собирал по пути, — сказал он. — Ты всё равно их не замечала. Мара чуть нахмурилась, но взяла венок. Повертела в руках, задержалась на одном цветке, пальцем разглаживая его лепестки. — Напоминает мне о нём, — сказала она спустя минуту. Скиталец не сразу понял. — О ком? — Жених. Был. — Она опустила взгляд. — Старше меня. Немного. Не громкий, не герой, но… умел молчать рядом. Понимаешь? Он не ответил, только кивнул. Мара продолжила: — Его звали Арлен. Его забрали на войну, а потом его больше не было. Ни тела, ни письма. Только комендант сказал, мол, пропал. А мать его всё ещё ставит свечу по пятницам. Хотя знает, наверное. Скиталец смотрел на неё молча. Он чувствовал — нет, знал — что это должно было вызвать в нём сочувствие, сожаление, память о чьей-то утрате. Но всё, что он ощутил… было облегчением. И это по-настоящему испугало его. Он отвёл взгляд, будто что-то заметил в стене. Слишком быстро. Слишком резко. — Ты в порядке? — спросила Мара, тихо. — Не знаю. Наверное, да. Наверное, просто… не часто слышу, чтобы кто-то так просто говорил о бывшем женихе так... Без злости. — Мне не на что злиться, — пожала плечами она. — Он ушёл, потому что должен был. Я осталась, потому что не звали. Скиталец снова посмотрел на неё. В её лице не было ни жалости к себе, ни горечи. Только усталость и какая-то крепкая, почти упрямая нежность, с которой она держала венок. Он вдруг понял, что всё это время смотрел на её губы. На то, как они двигались. На то, как тени ложились по краю скул. На то, как тёмные волосы прилипли к виску. Глаза Мары — голубовато-серые, как замёрзший ручей или кусок горного стекла, чуть затуманенные. Он не смог отвести взгляд. — Ну что ж, — тихо сказала она. — Спасибо за венок. Он... красивый. — Не мне судить, — ответил он, и голос у него стал немного хриплым. — Я его не носил. Мара усмехнулась, коротко и негромко, почти по-человечески. Они постояли так ещё немного — без слов, просто рядом. Словно в этом пепельном, сером месте кто-то по ошибке оставил тёплый угол. А чуть поодаль, ближе к казарменной стене, где ветер реже цеплял за ворот и дым костра не шёл в глаза, происходило другое: Роланд сидел на ящике у стены, сняв броню и закатав рукав, и морщился, пытаясь дотянуться до плеча, распухшего от старой раны. Он тихо ругался, что-то бормоча себе под нос. Не громко, но с таким выражением, что любой, кто знал его дольше недели, понял бы: ему больно — и он злится, что больно сейчас, а не тогда, в бою. Боль теперь казалась ему постыдной. Кто-то подошёл сбоку. Тень упала на стену, и он узнал походку сразу. — Опять мучаешь себя, вместо того чтобы позвать, — сказала Элинор, опускаясь на корточки рядом. — Дай сюда. Я перевяжу. — Сдюжу, — проворчал он, не глядя. — Плечо так не гудело со времён, как дядька молотом в кузне меня гонял. С зари до заката, обгладаль трухлая. Всё твердил: «Ты мне не племяш, а подмастерье, пока, мол, не женишься». А жениться мне тогда было лет двенадцать. Элинор хмыкнула, но ничего не сказала. Осторожно взяла его руку, повела на свет, разглядывая синяк и напряжённое сухожилие. — Ничего страшного, — тихо сказала она. — Связки целы. Немного промну да перетяну. Она двигалась уверенно, быстро, будто не в первый раз. — Раньше… — начала она вдруг. — Раньше мне часто приходилось делать перевязки. Роланд чуть повернул к ней голову, но не перебивал. — Первый раз — брату. Старшему. После того, как его… — она осеклась. Губы её дрогнули. — После того, как его родители избили. Молчание повисло мгновением. Даже костёр будто затих. — Твои родители, — уточнил он, без упрёка. — Да. — Она не поднимала глаз. — Мои. Роланд не стал спрашивать ни «почему», ни «что было дальше». Просто наклонил голову и тихо сказал: — Понял. Не тюкаю. Элинор кивнула, как будто он дал ей больше, чем кто-либо за последние годы. Сделав последний виток бинта, она аккуратно завязала узел. Встала и отряхнула руки. — Не геройствуй. Если потянешь — я тебе сама второе плечо вывихну. В воспитательных целях. Роланд усмехнулся. По-настоящему. А чуть позже, когда солнце уже почти стёрлось с неба, оставив после себя лишь пепельную полоску за горами, во дворе Дарнальта наступила непривычная тишина. Не мёртвая, не напряжённая — скорее, вялая. Люди ели, перебирали вещи, готовили постели, кто-то пытался шутить, но слова выходили усталыми, как и всё в этом месте. Стук молота в кузне наконец замер. Где-то звякнула пустая кружка. Один из стражников ругнулся, не справившись с уздой. И тогда это произошло. Вой. Нечёткий, протяжный, наполненный не злостью, но тоской. Он шёл со стороны перевала, и в его звуке было что-то слишком живое для зверя, слишком дикое для человека. Словно нечто, утратившее имя, всё ещё пыталось звать других. Люди замерли. Кто-то машинально потянулся к оружию, кто-то сжал зубы. Один мальчишка уронил миску с кашей. Никто не засмеялся. Среди всей этой оцепенелой сцены повозка, стоявшая у стены, вдруг ожила едва уловимым движением. Тот, кто лежал в ней, почти не двигался с самого прибытия. Слепец. Он повернул голову. Медленно. Плавно, словно впервые за долгое время вспомнил, что может это сделать. Его мутные глаза будто вспыхнули внутри — не светом, но вниманием. Он вслушивался. А потом, спустя мгновение, вой повторился — но уже иначе. Грубее. Хриплее. В нём было нечто чуждое. Не волк. И не человек. Как будто тот, кто вторил первому, пытался лишь имитировать зов. И слепец дрогнул. Не телом — чем-то в лице. Как будто увидел то, чего никто другой не мог. Или услышал старого врага. Он не сказал ни слова. Только остался лежать с повернутой головой, всё ещё слушая. И над Дарнальтом снова повисла тишина. На этот раз — в ожидании чего-то.