In Heaven

      Пошарпанный заблеванный бар. Смердящее блядство, где собираются ночью отбросы, не нашедшие для себя другого приюта. Здесь даже вывеска и, с погасшими буквами, надпись «Heaven» тускло улыбается затхлым запахом, пропитавшим насквозь стены подвала. Здесь не место для услужливого пса мафии, хоть голодного и озлобленного, но все же кое-как прирученного. Здесь не место для человека, чья осанка и манеры больше подходят для европейских ресторанов центрального квартала с видом на темные воды Токийского залива. И все же сейчас они оба здесь. Пес, как и полагается, на улице, а хозяин внутри.       Лампочка над поржавевшим козырьком мигает, в ее свете крутится дешевый дым и поднимаются в воздух громкие пьяные голоса, перебивая фальшивый девичей смех. Перед ступеньками налилась и застоялась мутная лужа, которая никого, впрочем, не смущает. По окутавшей подворотню грязи невольно ступаешь бесшумно, постоянно оглядываешься и одновременно пытаешься смотреть под ноги. Для Рюноскэ подобные места не в новинку, он вырос в таких, ничего больше не видел, но сейчас кривил в отвращение губы. Он отвык. Он не кусал кормящую его руку, его приласкали, и он отвык от жизни в трущобах, а это место больше всего походило именно на них. И сердце, зашедшееся еще час назад четким и быстрым ритмом после слов Накахары теперь заунывно скулило в груди, все громче и громче навязывая мысль о том, что его обманули. Но перед баром уже более четко вырисовывались фигуры, приобретали тела голоса, а один, до боли знакомый, резал слух. Обычно такой спокойный и бархатистый, он отдавал грубостью табачного дыма на сыром воздухе, а вслед за ним полумрак элегантно разрезала бледная ладонь, чтобы в следующую секунду небрежным движением откинуть назад темную смолу непослушных волос. И ноги начинали снова подкашиваться, к горлу лип неестественный комок кашля и тошноты, вызванный почти что благоговейным трепетом перед тем, кого так жадно хотелось увидеть, а руки заходились мелкой дрожью, напоминая замерзшую под северным ветром осину. Накахара не соврал, бос действительно находился здесь. Без охраны, без стеснения, без глупых предрассудков и страхов, что его могут заметить. Его не волновало то, сколько грязи может прилипнуть к дорогой одежде, не смущало количество вьющихся вокруг молоденьких серен, пытающихся сбивчивыми от алкоголя голосами завлечь в свои сети, не пугали недалекого вида амбалы, пускающие слюни на одну только возможность оказаться в поле интереса местной девчонки. И справедливости ради Акутагава был ничуть не лучше собравшегося здесь сброда. Всего два отличия — он прекрасно понимает к какому человеку он собирается подойти и так же отчетливо видит, что его перспективы на будущее с каждым шагом сужаются к маршруту, который начинается с выстрела в сердце.       Сигарета истлела и потухла в изящных пальцах, непринужденный голос стал тише, утонув за тяжелой дверью в подвал, и ропот из чужих, режущих слух голосов, последовал за ним. Оборвалась ниточка, связывающая эту грязную подворотню с миром более живым, не таким терпким и вязким, закончился между домами чистый воздух, которого и так не хватало в легких, остались только выхлопные газы разваливающихся на ходу мотоциклов и чья-то сгорбленная фигура, блюющая за мусоркой. Вернулось зыбкое ощущение обмана, пропала дрожь, позволяя расправить плечи. И по-хорошему нужно было развернуться и уйти, но эта мысль не могла остановить движения, а только задушено билась в груди, стараясь призвать к остаткам разума и гордости. Проблема заключалась в том, что от гордости ничего не осталось. Было конечно что-то на подобии, то, что заставляло из раза в раз подниматься с колен, стискивать зубы, когда на самом деле хотелось закричать, стоять на месте вместо позорного бегства, но это не гордость, это уважение к людям, которые приняли его в организацию, которые верили в него, уважение к боссу, предать которого не было ни единой возможности. А от разума не осталось ничего вовсе, только эхо, помогающие вспомнить для чего ты живешь в этом смердящем мире, напоминающем прожженную сигаретой дырку в простынях. Разум остался где-то далеко, там, где он был нужен, теперь же только стеснял движения и выводил в голове неуместные мысли, от которых она начинала гудеть.       — Хотите сказать, что босс пошел бы туда?       — Он часто там бывает, брал меня с собой пару раз, но я не разделяю его увлечения шариться по притонам.       Накахара мерял шагами кабинет, проходил от окна к шкафу с документами и прокручивал на пальце связку ключей. Он не любил распространяться про более личные отношения между ним и другими членами мафии, но Акутагава являлся его непосредственным заместителем и работал под руководством Накахары уже больше года, каждый раз доказывая, что ему можно верить, что он не проронит лишнего слова и навсегда останется не более чем услужливым псом, готовым выполнить все команды, а Чуе такая услужливость нравилась. Пускай он иногда и считал бесчеловечным сложившийся порядок вещей, но он уже никак не мог его изменить, все, что оставалось это украдкой пытаться помочь. Это мог быть лишний выходной, один лишний человек на миссии, задача которого заключалась в том, чтобы прикрывать, могла быть информация, чаще всего о боссе, личные встречи с которым для него были почти что ежедневной рутиной. Обычно Акутагава выбирал последнее. Поначалу трудно было пересилить себя, но со временем стало ясно, наставник не осудит, не будет смеяться, просто скажет то, что может сказать и натолкнет на правильные мысли. Возможно намекнет Огаю в одну из неофициальных встреч на то, что среди его подчиненных есть один неравнодушный к нему человек. Да, осмелился рассказать об этом открыто, да, точно уверен в том, что у него есть чувства. Нет, нет, не очередная шестерка, решившая таким образом получить должность посерьезнее, с должностью и так все в порядке.       — Вы уверены, что он будет там?       — Он мне сам сказал. Думаешь он меня просто так оповестил о том чем занимается в субботу вечером? — Накахара несколько раз нервно стукнул пальцами по столешнице, оказавшейся на пути. — Да ему глубоко похуй, что он должен быть в это время в офисе и что его искать будут, у него «планы». И скорее всего ты в них уже входишь потому что он решил через меня передачку своему фанату кинуть. «Вот, приходи, держи адрес.»       Разговор прокручивался в голове уже в сотый раз, но все равно не вызывал доверия. Хотя какое тут к черту доверие, наставник просто не умел врать, особенно когда речь заходила о чем-то, что волновало Акутагаву настолько сильно, что он готов был прийти за советом и начинал цепляться за любой намек на возможность получить ответ. К тому же разговаривая о боссе он всегда заметно нервничал, боялся сболтнуть лишнего, неправильно понять его намерения и в итоге подставиться. В конце концов далеко не каждый достоин был заглядывать в личную жизнь руководства, а если начинал распространяться о том, что узнал, то с легкостью сходил за предателя. Накахара по сути рисковал даже больше, чем Акутагава, но все равно полез в это неблагодарное дело, сделав ставку исключительно на свою интуицию. Рюноскэ повторил. Но ему не хватало уверенности, чтобы сделать последний шаг, чтобы зайти в бар и показать свое присутствие. А сделать это было надо. Он может и не подходил достаточно близко пока Огай курил у входа, не показывался в поле зрения, но от босса вряд ли укрылся сверлящий его взгляд, значит он уже ждал встречи. Последнее даже пугало. Ведь Накахара прав, босс не стал бы без причины говорить ему куда пойдет, не в его характере ронять бессмысленные фразы, значит он рассчитывал на встречу, скорее всего даже понимал с кем она будет, или же успел сузить круг подозреваемых человек до пяти, но это в том случае если времени и желания размышлять над этим у него не было.       И вот Рюноскэ стоит перед баром, все еще чуть поодаль, чтобы не привлекать слишком много внимания к своей персоне у пьяных посетителей, по сути с официальным приглашением зайти внутрь и тут же отыскать глазами босса, чтобы подойти и сесть рядом, но он не знает, как начать диалог, ему кажется, что он может помешать чему-то важному, увидеть то, чего не должен видеть и тогда все закончится, не успев начаться. Расстаться с жизнью было не страшно, невозможно бояться смерти, когда она идет за тобой по пятам и скребет острием косы по горлу, страшно было не успеть перед этим воспользоваться каждой подаренной секундой, не успеть полный грудью вдохнуть дурманящий и горький запах духов, рассмотреть в мельчайших подробностях наскоро подобранный образ, который издалека напоминал джинсы с футболкой и накинутый поверх то ли кардиган, то ли вообще кофту на молнии. Он запомнит все, складки на одежде, то, как лежат волосы, запах, голос, мимику, все, что сможет.       Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, закопав чувство брезгливости, чтобы хоть немного угомонить сердце и прийти в себя. Акутагава круто развернулся на небольших каблуках, как это часто делал его наставник, когда нервничал, должно быть вышло даже лучше, чем он планировал, потому что когда он подошел ко входу, его уже встречали приветливые улыбки девушек. И не понятно было те же это девушки, что стояли здесь пару минут назад или уже другие, они все сливались в пеструю однообразную массу, хотя по-отдельности вполне заметно отличались друг от друга. Рюноскэ проскользнул мимо, сжал ручку двери и на несколько секунд замер. Его словно током ударило, пальцы тут же разжались.       — Можно сигарету? — собственный голос показался подавленным и тихим. Очередной провал, абсолютно глупый, детский страх, через который он не может переступить, как и через порог этого чертового бара. Он обернулся, чтобы невидящим взглядом окинуть небольшую толпу. — И зажигалку.       — Братик, ты что перепил? Такой бледный. — одна из девчонок юркнула к нему, взяла под руку и потащила назад, туда, где он только что стоял, в тень, из которой он с таким трудом выбрался. Голос у нее звенел, гласные тянулись из-за чего манера речи становилась веселой. Акутагава не сопротивлялся, его на удивление даже не раздражала такая внезапная навязчивость и то, что здесь видимо считается заботой. Стоило отдалиться от входа на пару метров и воздух стал чище. Раньше Рюноскэ бы даже не подумал о таком, но сейчас разница казалась слишком ощутимой. — Держи, ничего, что тонкие?       — Спасибо. — Акутагава зажал сигарету меж губ, поначалу растерялся, когда девушку сама поднесла к нему зажигалку и прикрыла синий огонек ладонью, чтобы его не задуло ветром, а затем слабо улыбнулся. При другом освещении девчонка даже казалась хорошенькой. А еще видно было, что она явно не доросла до посещения подобных мест, но это уже не его дело.       — Ты местной дряни нанюхался, что ли? На пьяного все-таки не похож. Может тебе нормального чего дать? Я не дорого продам. — девушка невинно улыбнулась, хлопая пышными ресницами и глядя прямо в глаза. Рюноскэ от этого взгляда даже забыл о том, где именно находится и о том с каким отвращением недавно смотрел на всех людей здесь. Отвращение люди вызывали всегда, даже в центральных районах, даже в штабе мафии, а глядя на девчонку не мелькало и мысли нагрубить в привычной манере.       — Нет, не надо. Сигареты хватит.       Несмотря на юный возраст и явно напускную дурачливость, девочка оказалось понятливой, сразу сообразила, что ловить ей нечего, а помощи от нее не ждут и подавно, поэтому быстренько вернулась к подругам, напоследок все же махнув рукой. Ее голос теперь без труда пробивался сквозь остальные, въедливый такой, но приятный. Акутагава затянулся, чувствуя, как по горлу тут же ударил ментоловый холодок, сжал губы, но все равно закашлялся спустя несколько прерывистых вдохов. Курить он не умел, пробовал много раз, но так и не научился и вряд ли в том была его вина, скорее всего причина крылась в больных легких, как и сказал однажды Накахара. Он же «посоветовал» бросить. Прошел уже год, а Рюноскэ так и не избавился от глупого стереотипа, что сигарета помогает расслабиться. Кому-то может и помогает, но в его случае срабатывает только психологический эффект, спокойнее становится, когда сигарета попадает в руки, после первой болезненной затяжки все улетучивается вместе с дымом, остается только кашель. Но Акутагава всегда делал еще одну затяжку, за ней следующую, на середине сигареты кашель уходил и успокоиться снова получалось.       С темного неба сорвалась крупная капля, разбилась о кончик носа, заставляя поморщиться и сделать шаг назад, укрываясь под узеньким краешком навеса. На сырой улице курить было еще гаже, но Рюноскэ продолжил. Приобнял себя за локоть так, чтобы рука слегка прикрыла грудь и живот, опустил взгляд на успевшие запачкаться внизу черные брюки. Докурит и зайдет. Еще нужно будет снять плащ, который прячет от дождя. И поправить рубашку. Наверное, хорошо было бы выбрать менее официальный наряд, но он об этом слишком поздно задумался, да и перед боссом показываться в повседневной одежде почему-то не хотелось, словно этим он тоже мог показать неуважение. Да и одежда никак не спасет от стыда, от того, что он чувствует себя нелепо, возможно было бы даже проще без нее. Акутагава мотнул головой и поправил полезшие в лицо передние пряди. Нет, эту мысль вообще прогонять нельзя. Во-первых, одежда это единственная защита, и в буквальном, и в переносном смысле, во-вторых любое подобное поползновение в сторону босса просто недопустимо, пускай оно и никогда не выйдет за пределы его головы.       — Акутагава-кун, не знал, что ты куришь. — бархатный голос рассек темноту слишком резко, Акутагава вздрогнул от неожиданности, непроизвольно завел руку с сигаретой за спину и встретился глазами с Огаем. Ему не показалась эта строгая нотка, Мори действительно еле заметно хмурился. Или так мерещилось из-за освещения. В любом случае было в нем что-то, заставляющее почувствовать себя виноватым. — Не удивительно, что твои легкие не востанавливаются. — а еще в его присутствии он начинал чувствовать себя ребенком, с которым вроде бы пытаются говорить, как со взрослым человеком, но в итоге опускают руки и отчитывают. — Ты ведь не безнадежный больной, можешь пойти на поправку если перестанешь травиться этой дрянью.       Рюноскэ швырнул окурок подальше, стараясь сделать это как можно более незаметно, опустился на одно колено и прижал руку к груди, тоже подражание наставнику. Его положение совершенно не обязывало так приветствовать босса, но в голове словно срабатывала некая цензура, не позволяющая вести себя по-другому. К тому же не возникало ни одного вопроса или возмущения, вначале всегда образовывалась волнительная пустота, в которой хватало места только для выполнения приказов и соблюдения правил.       — Босс. — еще один ничего не значащий жест. После этого обращения Огай обычно отдавал команду подняться, а потом короткие распоряжения по поводу предстоящей мисси, подробности объясняли другие. Но сейчас они находились далеко за пределами главного здания, не в порту и не в поле зрения шестерок, поэтому Акутагаве пришлось почувствовать на плече чужую ладонь, которая хоть и не сжимала, но в повелительном тоне потянула наверх.       — Ты не на задании, Акутагава-кун. Можешь обращаться ко мне Мори-доно. — губы Огая растянулись в легкой улыбке. Рюноскэ выпрямился, но ладонь босса так и осталась на плече, а сам он оказался настолько близко, что можно было различить даже отголоски запаха виски, сливающиеся с непривычно свежими духами и ароматом табака. Глаза поблескивали мутноватым светом, тоже необычно потому что сейчас в них читалась поволока алкоголя или чего-то еще, о чем Акутагава не просто не должен, он не хотел знать. — Мы ведь с тобой не хотим, чтобы они подумали лишнего, правда? — Огай кивнул на кучку людей, стоявших в ярком свете фонаря у самого входа. Они пытались сделать вид, что им не интересно, но выходило откровенно плохо. Мори собирал на себе взгляды, хотя даже не старался. За этого мужчину всегда цеплялся взгляд, невозможно было не смотреть, когда он находился рядом. Местные обитатели может и не понимали кто он, но наверняка догадывались и относились уважительно, а их пристальное внимание означало скорее всего попытку выслужиться. Акутагава, видимо, молчал слишком долго потому что руку с плеча убрали. Огай закурил, облокотился спиной о кирпичную стену и прикрыл глаза, запуская пальцы во взъерошенные волосы. — Ладно, Мори-доно тебе будет слишком непривычно, согласен. Тогда можешь выбрать сам. Ты ведь думал как будешь ко мне обращаться?       Когда Огай отстранился дышать стало значительно легче, мысли начали вяло ворочаться. Первый шок от неожиданной встречи прошел и можно было наконец рассмотреть мужчину перед собой. Не долго, мельком, потому что от Акутагавы ждали хоть немного внятного ответа, но такой просто не мог прийти в голову, когда видишь на чужих губах столь приторную улыбку. Налакированные черные туфли, широкие джинсы, тоже черные, с необработанным краем внизу, заправленная белая футболка и кожаная куртка на пару размеров больше, чем нужно, но сидит идеально, подчеркивает плечи и невероятно блядски поблескивает в свете фонаря. И возможно Огай бы вполне сошел за отца одной из девушек, который приехал ее забрать, если бы не слегка задравшиеся рукава, которые он до этого, видимо, закатывал до локтей, еле заметная щетина и лукавый дьявольский взгляд, не наталкивающий ни на одну пристойную мысль. Акутагава при всем желании не смог бы объяснить в чем именно дело, потому что Мори не делал ничего того, что не позволял себе на работе. Он точно так же щурился, точно так же улыбался, разве что волосы распустил, но это вряд ли могло так изменить образ, дело было в чем-то другом и Рюноскэ вынужден был признаться себе, что теперь в нем пульсировало исключительно желание отдаться. Во всех смыслах. А на вопрос Огая мозг упорно выдавал противное «папочка», которое нельзя было озвучивать ни при каких обстоятельствах, потом в голову пришло приторное «daddy», будто бы если переделать все на английский лад станет лучше. На самом деле наоборот, от этого только появлялось более стойкое ощущение, что он ведет себя как блядь. Настаивать на своем и упорно повторять «босс» тоже уже было нельзя, мысли подбросили еще несколько вариантов, которые сводились к мерзким и неуместным «котик» или «любимый», так обычно называли друг друга герои мелодрам, которые вызывали что-то между тошнотой и умилением. Акутагава опустил взгляд, чтобы его больше не дурманили переливающиеся фиолетовым глаза, вспомнил привычный образ босса, который теперь вызывал куда меньше эмоций, даже помогал остыть, и в голову наконец-то пришло что-то нормальное.       — Господин. — Огаю подходило. На европейский манер, не сквозящее пошлостью, даже несколько холодное, а главное сохраняет хоть какую-то официальность, но мужчину и это развеселило. Акутагава услышал тихий смех, а затем кашель, снова поднял глаза и понял, что Мори засмеялся сразу после того, как сделал затяжку.       — Может сразу хозяин? — мужчина выкинул окурок на землю, перевел дыхание и приобнял Рюноскэ за плечо, потянув за собой к двери в бар. — Расслабься, Акутагава-кун. Я уже начинаю думать, что Чуя отправил тебя сюда чтобы передать информацию. У нас ведь ничего не случилось?       — Нет. — дверь открылась легко, без скрипа, который представлял себе Рюноскэ, зато внутри гремела музыка, отражалась от голых стен и становилась еще громче. Пытаться протолкнуться к барной стойке было бесполезно, там и так собралось слишком много народу, который не расступился бы даже перед Огаем. Все столики у входа тоже были заняты, многие просто стояли рядом с ними, загораживая проход, зато в центре подвала еще оставалось место. Туда его и потянули, усадили на диван рядом с собой и плотно придвинули за плечо. Нужно было что-то еще сказать потому что Огай специально наклонился, ожидая объяснений. Конечно он мог обойтись и без них, все понятно и так, но Мори давал возможность выстроить защитную конструкцию из лжи, которая на время сгладит неловкость. — Накахара-сан сказал, что сегодня задержится в офисе и проследит за всем.       Не было смысла скрывать, что здесь он именно по наводке наставника, поэтому Акутагава выбрал улизнуть от откровенностей в сторону работы. У него бы язык не повернулся сказать что-то другое. Да и что он будет говорить, когда в глубине души не рассчитывал даже на то, что удастся обменяться взглядами?       — Значит он все-таки тебе рассказал. — Рюноскэ напрягся, услышав знакомый тон и подчеркнутое «он». Таким тоном босс наигранно удивлялся вещам, которые для него были давно очевидны, но все равно появилось неприятное ощущение, что он только что сказал лишнее. Если бы не упомянул наставника может бы получилось все выкрутить так, будто он случайно забрел в этот переулок. — А ты, выходит, «человек, который возможно захочет со мной встретиться», так? — Акутагава кивнул. — У тебя какое-то дело ко мне? Судя по тому, как ты хмуришься, оно срочное и сидеть со мной в баре у тебя времени нет.       Хмурится? Рюноскэ только сейчас заметил, что действительно сводит брови. А еще поджимает губы, так что со стороны он скорее всего не выглядел так же глупо, как чувствовал себя, на лице не отражались все те эмоции, пока внутри бушевала буря. В какой-то степени он благодарен, но эта дурацкая непроницаемая маска могла бы хоть раз слететь, по крайней мере когда он в этом так отчаянно нуждался, потому что без нее босс бы все сразу понял, а теперь ему придется тщательно подбирать слова и, что еще хуже, из себя их выдавливать. И что это за «хочет встретиться»? Накахара говорил, что намекал боссу, но неужели настолько тонко?       — Я хотел встреться с вами. Просто так. — Акутагава выдохнул, переводя взгляд на бар. Музыка немного стихла, поставили другую песню и сквозь нее уже почти можно было спокойно говорить. — Если вас не напрягает моя компания.       — На самом деле я рассчитывал увидеть Гин. Твою сестру ведь так зовут верно? — Мори плавно откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу, приняв совсем расслабленную позу, даже через чур. Волосы спали на лицо, скрыв под собой один глаз, когда он повернул голову. — Так какова цель встречи, Акутагва-кун?       Упоминание сестры отдалось мелкой неприязнью. Она не должна была и близко подходить к этому кварталу если это не было связано с работой, она не могла быть опорочена грязью, рождающейся здесь, и ей бы никогда не пришло в голову выкидывать что-то подобное. Акутагава чувствовал, что нелестный отзыв о ней лишь проверка, плохо скрытый интерес к его реакции, которая должна была быть незамедлительной и яркой, но так и не вырвалась наружу.       — Узнать вас ближе. — раздельно произнес Рюноскэ. Вышло четко и уверенно, хотя на душе заскребли кошки и снова побежали мурашки по телу, но лишь на мгновение. Потом все снова превратилось в мерзкую пустоту. Было слишком неспокойно от того, что к нему не проявляли более никакого интереса. Просто выжимали слова до боли холодными вопросами.       — Мог просто попросить о личной встрече в официальном порядке. — теперь его словно и вовсе прогоняют. Поиздевались и теперь намереваются позорно вышвырнуть. Огай будто почувствовал эти мысли, приблизился к уху и невесомо выдохнул в него, задевая носом кончик осветленной пряди. — Тебе бы не пришлось долго ждать, ты ведь сам знаешь.       — Не хотел отвлекать вас от работы.       — Поэтому так смотрел во время собраний? — Слова смешались в липкий яд, что-то глухо стукнуло в груди, заставляя выпустить из легких весь воздух. Огай очертил указательным пальцем линию скул, повернул к себе за подбородок и заглянул в серебристые глаза. — Думаешь это было не видно?       Внутри все сжалось. Акутагава отчетливо чувствовал на губах горькое дыхание, смотрел на переливы света в красных глазах и не мог понять что ему делать. Хотелось вырваться и сбежать, лишь бы не утонуть прямо здесь и сейчас, лишь бы больше не вестись на этот сладкий голос, заманивающий в ловушку, не чувствовать прохладные пальцы на своей щеке. Но что-то упрямо толкало навстречу, заставляло прикрыть глаза и разжать потрескавшееся губы.       — Не здесь. — Рюноскэ шумно выдохнул и отпрянул. Пальцы, впивающиеся в обивку дивана, ныли от напряжения. Мужчина рядом улыбался все так же приторно, рассматривал с неподдельным интересом, но не как человека, скорее как холст на выставке, где не понятно ничего, кроме широкого росчерка автора.       Больше не было ничего. Мори выпрямился, облокотился о стол и замер, всматриваясь во что-то неясное на верхней полке бара. Резче обозначились линии морщин на лбу, глаза показались чуть выцветшими, а улыбка усталой. Только сейчас Акутагава обратил внимание на то, что на столе нет ни одного стакана, рядом не вьются люди, создавая подобие приватности, а запах виски, который он уловил, был уже не достаточно резким. Да и Огай уже не был пьяным, если его подобные состояния вообще посещали, во что верилось с трудом, алкоголь, наоборот, постепенно отпускал, почти выветрился можно сказать, а та секундная близость на улице, те наигранные слова, ничего не значили.       Рюноскэ тоже нашел на стене точку, первое за что зацепился взгляд, и остановил свое внимание на ней, стараясь переварить все, что произошло. Это было слишком спонтанно, резко, фальшиво, а потом неестественно быстро перетекло в леденящее душу спокойствие, не предвещающее ничего хорошего. В присутствии Мори некомфортно было молчать, но и заводить разговор первому уже не хотелось потому что был риск сделать это неправильно, отклониться от сценария по которому нужно было играть. Совершенно не понятным оставалось, какая ему уготована в нем роль и чего от него ждет босс. Ошибаться страшно, ошибок никто и никогда не прощает, поэтому Акутагава молчал, стараясь стойко выдержать испытание, на которое по сути сам себя обрек. Но одно он явно не предусмотрел, то, что Огай не будет все делать за него. Рюноскэ осторожно скользнул ладонью в сторону мужчины, совсем немного, на пробу. Возможно если он снова коснется его, то будет проще, как-нибудь сами найдутся слова.       — Как прошла последняя миссия, Акутагава-кун? Отчеты должны составить завтра, но раз ты здесь, то можешь сам все рассказать. — кончики пальцев как раз коснулись бедра. Рюноскэ плотно сжал губы, но не убрал руку, хотя ощущение были такие же, как если бы он прикоснулся к раскаленной плитке и хотелось отстраниться. Над ним издевались. Накахара мог сколько угодно раз говорить ему, что Мори не такой человек, что не будет этого делать, что встреча с ним шаг хоть и рискованный, но может привести к неожиданным, в хорошем смысле, последствиям, и пусть скажет это еще тысячу раз, Акутагава не поверит. Но и не отступит пока не получит прямой отказ, теперь уже поздно поджимать хвост и поддаваться.       — Мы получили информацию и товар, свидетелей не было.       Акутагава посмотрел на мужчину, который упорно игнорировал его ладонь у своей ноги. На лице Мори отражалось то ли раздражение, то ли разочарование, непонятная смесь, собранная из непонятно чего, складывающаяся в то, что Рюноскэ должен давно был понять. «Этого разговора не должно быть.» Но это не отказ, это лишь напоминание о том где они находятся, указание на то, что здесь шумно, грязно и не подают приличного алкоголя.       — Я оставил машину недалеко. — Огай повел плечами, потом завел несколько прядей за ухо, обводя бар скучающим взглядом. — Можешь поехать со мной или пойти домой, выбирай.       — Поеду. — не думая ответил Акутагава. Сначала даже не понял, что сделал это вслух, а когда чужие губы снова дрогнули и Мори подавил смешок, щеки слегка обожгло. Раньше такого не было, во всяком случае он не мог вспомнить, чтобы по-настоящему краснел хоть когда-нибудь.

***

      Горячая вода стекала по плечам, по ванной комнате расползался пар, запотели зеркала и панорамное окно, открывающее вид на ночной город. В горле осталась неприятная горечь крепкого алкоголя, который предложил Огай, бутылка до сих пор стояла на мраморной поверхности раковины рядом с бокалом. Виски действительно помог расслабиться, по крайней мере стирались некоторые границы из-за которых все казалось неправильным, правда никуда не исчезли мысли, роящиеся вокруг вечера, но не принимающие ни одной формы, чтобы четко можно было сказать, что не так. В животе то и дело завязывался комок, напоминающий приступ тошноты, пару раз болеть начинало под ребрами и Рюноскэ не понимал то ли ноют старые раны, то ли его моральное состояние настолько сильно перекидывается на физическое.       Юноша повернул кран. Последние капли воды стекли по волосам, а тело окутала прохлада. Сердце судорожно сжалось, когда он приоткрыл дверцу душевой кабины и выбрался из нее. Отражение скользнуло в зеркалах мутным силуэтом, новая порция виски обожгла горло, несколько капель стекло по подбородку. Акутагава накинул на плечи халат, оперся ладонью о раковину, глядя, как перед глазами немного плывет, мазнул ладонью по запотевшему зеркалу и уставился на отражение. Влажные пряди липнут к лицу, на груди остро выпирают ключицы, серые глаза смотрят недружелюбно. Все как всегда. Только теперь он не у себя дома, за окном не пробиваются первые утренние лучи, а тело не ломит после суток, проведенных без сна.       Огай вел себя по привычке властно, все предложения больше походили на приказы, которые не стоило игнорировать, в манерах сквозила то ли надменность, то ли галантность, то ли вовсе холодная вежливость, от которой у Акутагавы снова забегали мурашки по коже. Когда они ехали в машине, когда ждали лифт, когда заходили в квартиру. Рюноскэ каждый раз ждал, что пройдет еще несколько секунд и ему скажут, что это шутка. Мори был слишком спокоен, Акутагава старался не уступать, они перебрасывались время от времени дежурными фразами, просто чтобы поддержать диалог, но не более. Когда мужчина протянул халат и открыл перед ним дверь ванной, Рюноскэ совершенно запутался. Он никогда не думал, что будет именно так, представлял себе встречу иначе и теперь в груди затаилось даже легкая тень разочарования. И единственным спасением действительно было виски. Мори не прогадал, ему нужно было выпить, просто необходимо, чтобы перестать чувствовать себя не в своей тарелке и перестать прокручивать паршивые мысли.       Акутагава опустил голову, сжимая в руке бутылку. Здесь везде витал запах Огая, пахло табаком от пепельницы, гелем для душа с ароматом кедра, оставшимся шлейфом духов. Все напоминало о присутствии мужчины, но все равно было каким-то неживым, видимо, из-за того, что босс проводил здесь мало времени.       Рюноскэ открыл дверь, узкая полоска света из ванной скользнула в темную гостиную, такая же полоса света пробивался из кухни.       — Акутагава-кун, проходи. — голос снова стал мягким и текучим, холод из него пропал и зайдя на кухню, Рюноскэ понял, что причина в бутылке, стоящей на столе, почти такой же, как у него.       Голова немного кружилась, алкоголь растекался внутри приятным теплом и уже не смущал халат, накинутый на голое тело, приглушенный томный свет, в котором все становился дымчатым и иллюзорным, горящие в темноте алые глаза, излучающие одновременно и нежность и холод. Мори похлопал ладонью по дивану рядом с собой, забрал из рук юноши виски, отставил на стол и улыбнулся. Все еще не пьяный, но разморенный, если не приглядываться даже начинает казаться, что совершенно безопасный.       — Босс. — Рюноскэ опустился подле него, поправил туго затянутый халат и опустил взгляд. — Почему вы не пригласили Накахару-сана? — возможно он лезет не в свое дело, но его уже около часа не покидало ощущение, что он нужен здесь больше в качестве декорации. Такой живой цветок, с которым можно вместе выпить и с трудом вытянуть из него пару слов, прежде чем он снова затихнет. Для таких целей подошел бы любой, а наставник справился бы с ролью на отлично. Он может говорить с боссом почти на равных, понимает, когда нужно замолчать и изобразить покорность, к тому же разбирается в алкоголе. А Акутагава не такой, ему просто горько, прохладно и стыдно.       — Почему? — Мори сцепил в замок руки и уложил на них подбородок, направив взгляд на окно. Там переливались искорками автомобильных фар дороги и неоновые вывески. — Наверное потому что я слишком хорошо его понимаю, у него всегда все на лице написано, это не интересно. — мужчина пожал плечами.       — Я чем-то отличаюсь? — Акутагава нахмурился, стараясь понять, что ему ответят и заранее придумать ответ. Когда он отмалчивался становилось неуютно, но только ему, для Мори и тишина была неплохим сопровождением вечера. Он уже почти не обращал внимания на чужое присутствие, не старался держать прямо спину, скинул с плеч кожаную куртку, оставшись в одной футболке и перебирал пальцами кончик упавшей на лицо пряди.       — Нет. — он еле заметно мотнул головой. — Но мне интересно как далеко ты зайдешь если я ничего не буду делать.       Акутагава сжал губы, заметив краешек лукавой улыбки. Она мерзкая, лицемерная, насмешливая, ее хочется стереть, чтобы наконец-то увидеть то, что под ней скрывается, прижаться к ней губами, зарыться пальцами в темных волосах, еще сильнее спутывая их. Насколько далеко он зайдет? Достаточно для того, чтобы забыть дорогу назад.       Ладонь скользнула по дивану, прямо как в баре. Та же поза, тот же невидящий взгляд, только теперь сердце колотиться где-то в горле, так сильно, что его, кажется, можно было услышать. Джинсы шершавые на ощупь, бедро под ними мягкое, если слегка надавить приятно проминается под пальцами, а Огай наконец-то поворачивается, чтобы чуть приподнять бровь и одарить очередной улыбкой. Игривой, вежливой, осуждающей? Рюноскэ устал угадывать, они все одинаковые. Будь на его месте кто-то другой, давно бы уже ушел, чтобы не терпеть насмешек и не удовлетворять банальное любопытство. Акутагава отвел взгляд, придвинулся ближе, чувствуя, что рука уже в наглую лежит на чужом бедре и никто не возражает. Только двинуться дальше страшно. Потому что могут оттолкнуть, потому что он мог неправильно понять обычное гостеприимство и потому что взгляд цепляется за маленькие электронные часы, на которых красными линиями горит 00:53, а потом из-под ног вышибает землю. Холодная ладонь обжигает щеку, во влажные волосы зарывается другая рука, заставляя склонить голову к плечу и на шее расцветает поцелуй. Слишком долгий, поднимается выше, задевая кадык и выбивая из легких воздух. Акутагава цепляется за плечи мужчины, словно это его единственное спасение, сжимает ткань футболки и чувствует под ней выпирающие кости. Мысли пропадают почти мгновенно, остается только страх внезапно проснуться и понять, что все это лишь сон.       — Мне следовало быть более учтивым к молодым сотрудникам. — Огай шепчет в шею, опаляя кожу дыханием, проводит рукой по талии, заставляя придвинуться ближе и даже слегка выгнуть спину. И что-то теряется, исчезает бесследно в липкой пустоте, заставляя уткнуться кончиком носа в копну пропахших сигаретами волос, ладонью скользнуть по шее, задевая щекочущие пряди, задохнуться в остатках цветочных духов, которые пахнут лилией. — Извини. В следующий раз не буду ставить тебя в неловкое положение.       — Буду благодарен. — на выдохе произносит Акутагава.       Это «в следующий раз» стучит в ушах в такт сердцебиению, распадаясь на множество мелких шумов. За окном трещит уставший город, тикают часы на стене, шуршит одежда, соприкасаясь с обивкой дивана, с губ срываются сбивчивые выдохи. Акутагава уже сам льнет к рукам, плавиться от почти невесомых прикосновений, забирает все, что может, впитывает каждой клеткой тела потому что знает, что следующего раза просто не будет. Возможно не будет даже этого, останется только бесконечная дыра в груди, либо кровоточащая, либо разлагающая его на части. И будь на месте Мори кто-то другой это уже не смешивалось бы в такую бурю, не вызывало никаких эмоций, кроме скупого удовольствия, оставляющего дорожку поцелуев на чувствительной шее.       — Тебе следует быть чуть более настойчивым. — голос Мори теряется где-то в воротнике халата, который он осторожно спускает с плеча. Акутагава хмурится, бархатистый шепот возвращает в реальность, где есть мысли и внутренний голос судорожно начинает перебирать варианты к чему именно относилась фраза. Проявить инициативу? Или это совет, больше относящийся к жизни в целом?       На столе зажигается ярким светом экран завибрировавшего телефона. Словно все спланировано заранее, каждый жест, каждая фраза. Мори отстраняется, изображает вежливую извиняющуюся улыбку, которой с трудом удается перекрыть удовольствие. Обстоятельства всегда играют ему на руку, из раза в раз заставляя Рюноскэ краснеть и чувствовать себя полным идиотом, желающим заполучить нечто несуществующее. На экране он замечает подпись «Хироцу». Значит звонок действительно важный, он бы не стал беспокоить по пустякам ночью, но Огай совершенно спокоен, просто веселиться от удачного совпадения, снимая трубку и поднося к уху телефон, неотрывно глядя в серые глаза, где вот-вот зародиться смерч. Самый поганый момент, чтобы сорваться, но на смену стыду упорно пробивается злость, которой алкоголь только помогает проложить короткий путь к цели. Это должно было случиться рано или поздно и Мори, видимо, прекрасно это понимал, скорее всего именно этого и добивался, ведь всегда интересно посмотреть, что будет происходить с человеком, готовым взорваться от любой мелочи, когда он ограничен в действиях. Но Акутагава пока держится, сжимает губы и упорно молчит.       — Перезвоню, когда просмотрю документы. — последняя капля.       Может быть с его стороны неправильно злиться на босса, тот просто ведет себя как обычно, как со всеми, не делая никаких поблажек. Может злиться и вовсе не стоит. И пусть он млеет от глубины поблескивающих красным глаз, пусть еще несколько часов назад не мог даже мечтать о том, чтобы прикоснуться к священному и желанному телу, пусть никогда раньше не был настолько близко, а теперь получил все и сразу, все же привычка всегда берет верх. Это давно выработанный инстинкт, защитная реакция, вспыхивающая за долю секунды, а сейчас над ним как раз нависла опасность, счастье вырывают у него из рук, хотя обещали в полном объеме.       — Перезвоните чуть позже, Мори-доно.       — Ты все-таки решил воспользоваться моим предложением, Акутагава-кун? Я знал, что рано или. — мужчина не успел договорить. Рюноскэ прильнул к губам, настойчиво, грубо, всем телом вжимая Мори в спинку дивана. Пальцы с силой впиваются в плечи, ясно намекая на то, что и дальше смотреть на это одинокое представление никто не будет, а документы могут подождать. — Я уж думал ты весь вечер будешь стараться быть примерным сотрудником. — выдохнул Огай в губы.       — Вы у любого отобьете желание этим заниматься. — такой же тихий ответ, оседающий на губах.       — Сочту за комплимент.       Рюноскэ вздрогнул, когда Мори усадил его к себе на колени. Пояс халата уже давно разболтался, любезно открывая верх груди с острыми ключицами, тело напряглось от волнения, хватка на чужих плечах перестала быть такой крепкой. В красных глазах заплясали огоньки. Бледная кожа, черные, как ночь волосы, холодные касания, остужающие лучше всяких извинений, и сухие тонкие губы, завлекающие в новый поцелуй, где Акутагава уже не главный, он может только хватать воздух в коротких перерывах, чтобы потом тут же задохнуться, плавясь в некрепких объятиях и жмуриться от удовольствия, прижиматься плотнее, обвивать руками шею, чувствуя, как ладони с нажимом скользят по спине, спуская халат к бедрам.       Мори отстраняется от губ, кончиком носа ведет по щеке, щекотно касается мочки уха, а затем прикусывает, слишком слабо, чтобы причинить боль, но ощутимо. Ладони пробираются ниже, замирают на несколько секунд на пояснице. Огай надавливает большими пальцами, словно прощупывает звенья позвоночника под кожей, и тянет на себя, заставляя вжаться грудью в грудь и снова выгнуть спину. Сжимает ягодицы, вызывая легкую дрожь по всему телу. Акутагава полностью отдает контроль этим властным и умелым рукам, которые словно знают где нужно надавить и под каким углом подобраться к телу, чтобы оно реагировало куда резче, чем обычно. Только остается смутное желание, чтобы все это было еще сильнее, еще ярче, до искр в глазах и вымученных стонов, срывающихся с губ. А сейчас все выглядит вполне нормально, даже чувствуется своеобразная ласка, к которой вроде и тянет приникнуть, раствориться в ней без остатка, но чтобы раствориться полностью нужна неприкрытая грубость. Рюноскэ знает, что именно это он и заслуживает на самом деле. Никаких прелюдий, никаких нежностей, никакого уважения к нему, потому что он гость в этом доме, который слишком нагло ворвался в застоявшийся полумрак хозяина.       От поцелуев в шею пьянеешь куда быстрее, чем от виски. В комнате становится душно, катастрофически не хватает ночной прохлады, оставшейся в подворотнях. Акутагава перехватывает руку Мори, под заинтересованным взглядом алых глаз перекладывает ее на свою шею и заставляет сжать. В голове ничего не щелкает, а Огай выполняет немую просьбу и впивается пальцами в кожу, надавливая на сонную артерию. Движения перестают быть такими плавными, и без того слабый узел на халате развязывают рывком.       — Ты думаешь, что я садист или тебе нравится боль? — Огай снова шепчет в самое ухо. Тихо, немного хрипло и до дрожи в коленях спокойно. От его голоса приливает жар к низу живота.       — Мне нравится, что это делаете вы. — Акутагава уже не понимает действительно ли он озвучил мелькнувшие мысли или ему это только показалось, но Мори одобрительно кивает головой, проводя ладонью по бедру и лишая последней защиты в виде полов халата. — Можете сжать сильнее? — Рюноскэ опускает взгляд на впивающуюся в шею руку. Сквозь бледную кожу просвечивают голубые вены, змеями расползаясь от запястья к локтю. И ни одного шрама.       — С точки зрения медицины эта практика не полезна. Мозгу нужен кислород, чтобы правильно функционировать, без него начинают отмирать клетки. — но вопреки словам Мори действительно сжимает сильнее.       — Да плевать мне. — на выдохе хрипит Акутагава, выпуская из легких остатки воздуха. За это можно смело поблагодарить наставника, который не стесняется порой резко ответить на вполне логичное замечание, если то пришлось ему не по нраву. Привычка отвечать в похожей манере успела въесться настолько, что уже не важно кому адресован язвительный комментарий.       — И все же мне бы очень не хотелось собственноручно губить ценные кадры.       Рюноскэ замирает, когда ладонь оглаживает живот и проскальзывает ниже, задевает вставший член, пока только дразня и заводя еще больше. Он снова льнет к губам, вырывая очередной горячий поцелуй, на этот раз короткий и немного смазанный. Дышать становится трудно и Огай убирает руку, видимо почувствовав, как сжимается горло в попытках поймать драгоценный воздух. Правда это вряд ли поможет. Здесь по-прежнему ужасно душно. Акутагава прогибается, старается хоть немного осознать где находится, но в голову приходит только одно. На небе. Там, куда он столько раз пытался попасть, но не знал дороги и паролей, чтобы его пропустили. Мужчина перед ним — живое доказательство существования бога, прекрасного и беспощадного в своей красоте. Черные пряди, которые он сжимает в кулаке даже не замечая этого, затуманенный взгляд, в котором можно потеряться навсегда, чуть сведенные к переносице брови возле которых собираются мелкие морщины. Он готов смотреть бесконечно, но продолжает цепляться за тело, жадно и несдержанно, его прикосновения оставляют тень неуверенной официальности, словно он еще допускает мысль о том, что ему нельзя заходить слишком далеко, несмотря на то, что он уже сидит обнаженный на коленях босса.       Когда бедра с силой сжимают приходится сорваться на позорный стон, чтобы тут же плотно сжать губы и отвернуться, пряча слегка покрасневшее лицо. Он реагирует на все, каждая манипуляция над телом пробивает на дрожь, которую наверняка уже трудно не заметить. А мужчина перед ним по-прежнему спокоен. Заводит руки дальше, надавливает на нежную кожу ногтями, вынуждая снова выгибать спину. Акутагава вздрагивает, когда член соприкасается с плотной тканью футболки, закусывает губу, чтобы не издать ни звука и опускает голову на плечо Огая. Хочется снять накопившееся напряжение, сделать хоть что-нибудь и Рюноскэ смазано целует в шею, проводит ладонями по груди, быстрыми движениями цепляет ремень и на ощупь пытается расстегнуть, путаясь и сжимая губы. Над самым ухом он слышит сдавленный смешок, когда наконец-то получается расстегнуть брюки. Его придвигают ближе, почти грубо держат, уложив одну руку на поясницу. Акутагава старается восстановить дыхание, сделать движения более плавными, когда вынимает из брюк член Мори и проводит по нему ладонью, слегка надавливая на головку, смазывая пальцем предэякулят и наконец-то слышит тихий стон. Мужчина резко проталкивает палец в кольцо мышц, и в глазах на секунду темнеет. Акутагава дергается, но его крепко держат, не давая возможности отстраниться и проталкивая палец глубже. В уголках глаз скапливаются слезы, приходится снова закусить губу, но Рюноскэ все равно слышит свой собственный скулеж, который не получается скрыть. Это больно. Непривычно, больно и странно. Руку с члена приходится убрать, чтобы снова схватиться за плечо и уткнуться в него лбом.       — Босс. — голос дрожит. Акутагава чувствует, как мужчина проталкивает палец глубже, и по телу бегут мурашки. — Я не… подождите… — из-за сбившегося дыхания трудно говорить, глаза упорно обжигают слезы, и Рюноскэ жмуриться, стараясь от них избавиться.       — Мне остановиться? — Огай улыбается, Акутагава понимает и без взгляда, по насмешливой нотке в голосе.       — Нет, просто… — юноша откровенно всхлипывает, когда Мори добавляет второй палец и резко толкает внутрь, задевая чувствительную точку. Рюноскэ не верит, что он может скулить, совершенно не скрывая этого и чувствовать одновременно жгучую боль вместе с приятным ознобом, волнами проходящим по телу.       — Просто что? — у мужчины и самого голос срывается, так что ему приходится переходить на шепот.       Акутагава прерывисто дышит, невольно приподнимается, чувствуя плавные толчки внутри, которые заставляют сжиматься и скулить. Боль постепенно уходит, оставляя только приятное ощущение заполненности и головокружение, мелькающее черными мушками перед глазами. Мужчина больше не прижимает к себе так сильно, давая прохладе пройтись по разгоряченной коже, припадает губами к груди, осторожно кусая под ключицей. Все, что он делает, заставляет с каждым разом все больше отдаляться от зыбкой реальности, хотя Рюноскэ кажется, что дальше просто некуда, он и так тонет в полутьме горячих рук и слышит, как откровенно звучат собственные стоны. Огай сжимает его запястье, возвращая руку на возбужденный член, заставляет обхватить ствол и несколько раз провести по нему, а потом снова придвигает к себе, коротко целует в губы и выдыхает в них.       — Будь хорошим мальчиком.       Губы снова накрывают, проводят кончиком языка, проталкиваются им внутрь. Акутагава теряется в этом голосе, в обращении, в ощущениях, от которых тело становится слишком податливым, чувствует, как соприкасаются головки и обхватывает оба ствола, пытаясь подстроиться под темп толчков. Движения выходят более резкими, дергаными, но Мори не возражает, начинает толкаться пальцами быстрее и прежде чем разорвать поцелуй кусает за нижнюю губу и заглядывает в глаза, словно пытается высмотреть в них какой-то ответ. Рюноскэ отводит взгляд в сторону, тут же прячась за спавшими на лицо длинными прядями.       — Не отворачивайся. — мужчина подкрепляет слова несколькими резкими толчками, задевающими комок нервов. Акутагава выгибается, сильнее сжимая ладонь на возбужденной плоти и действительно поворачивается, но ничего уже не видит перед собой. Перед глазами плывет и в поле зрения остаются только переливающиеся в темноте красные искры, прикрытые черными ресницами.       В ушах гулкими ударами отдается стук сердца, от грубых толчков возвращается жгучая боль, которой не хватало, чтобы окончательно потерять контроль, взгляд то и дело соскальзывает в сторону, а щеки пылают от необходимости снова и снова заглядывать в пленительные глаза напротив. Обрывки мыслей все-таки успевают проскочить в голове. От них бросает в жар все тело, потому что становится невыносимо стыдно, особенно от зрительного контакта. Должно быть в глазах Огая он сейчас выглядит жалким. Дрожит от каждого прикосновения и стонет так, словно за это ему отдельно заплатят. Рюноскэ сжимает губы и отворачивается, закрывает глаза, пряча лицо за черными прядями у самой шеи.       — Неужели ты впервые ослушался приказа, начальства? — смысл слов доходит частями, не желая собираться в единое целое. В ушах уже давно начинает мелькать белый шум, подкравшийся из ниоткуда из-за того, что ему слишком хорошо. Наверное, так не должно быть, просто не может становиться до тягучей пустоты приятно от нехитрых манипуляций, которыми Огай выбивает из него стоны. — Акутагава-кун, отвечай, когда с тобой говорят.       Ягодицы обжигает резкой болью, и Рюноскэ чуть ли не подскакивает на коленях мужчины, тихо вскрикивая. В реальность возвращают слишком резко, перед глазами оказывается спинка дивана и цепляющиеся за щеку темные волосы. Акутагава плотно сжал губы, понимая, что невольно снова вцепился в плечи мужчины, и тот сбавил темп толчков, которые теперь практически не ощущались, заставляя только приглушенно помыкивать, с каждым новым движением внутри чувствуя, как все явственнее накатывает стыд. Его словно только что резко отпустил алкоголь, который до этого заглушал большинство рациональных мыслей и он оказался в настолько неловкой ситуации, что готов прямо сейчас встать и уйти, ничего не объяснив.       — Солнце, ты меня слышишь? — в голосе Огая наконец-то скользнула нежность, плохо скрытая под холодным спокойствием. Следующий шлепок показался значительно слабее, выбивая из легких лишь сдавленный стон, который безумно хотелось сдержать, чтобы не краснеть еще больше.       — Угу. — Рюноскэ шумно выдохнул, чувствуя, как пальцы плавно вынимают, оставляя внутри только неприятное покалывание.       Ладони сползли чуть ниже, стягивая и комкая влажную футболку, дыхание постепенно пришло в норму. Акутагава сам отстранился, откинулся назад, еле заметно морщась, когда коснулся поясницей острого края столешницы. Мори придерживал одной рукой за талию, как будто Рюноскэ действительно мог встать и уйти, они оба игнорировали эрекцию, словно отсутствие стимуляции не приносило никакого дискомфорта. Мужчина откинул волосы назад, внимательно наблюдая за тем, как Рюноскэ слегка приподнимается, поворачивается в пол оборота к столу и забирает с него одну из открытых бутылок, а затем делает большой глоток и фыркает, морща нос. Огай никак не прокомментировал, только потянулся к юноше, замечая, что тот ставит бутылку обратно, снова меняя грубые прикосновения на нежность, осторожно сжимая в объятиях и укладывая подбородок на острое плечо. Акутагава уже и не пытается ничего понять, не надеется угадать, что именно движет мужчиной, когда он так резко сбавляет обороты. Но это все же чертовски приятно. Пальцы вновь проскальзывают к брюкам, Рюноскэ обхватывает член мужчины, несколько раз проводит ладонью, чувствуя, как тот снова становится тверже, свободной рукой осторожно толкает в плечо, заставляя Мори откинуться на спинку дивана. Виски быстро дает в голову, так же быстро, как отпустило всего пару минут назад. Он приподнимается, плавно насаживается на член, стараясь не смотреть в глаза, и медленно опускается, подавляя стон, а потом прижимается к груди, зарываясь кончиком носа в темных волосах.       — Вы ведь не против? — выдохнул юноша на ухо, сжимая плечи Огая. Возможно стоило об этом спросить чуть раньше, а теперь уже особого смысла нет.       — Не против. — внутри все сжалось от знакомой насмешки в голосе. Акутагава закрыл глаза, пытаясь быстро придумать какое-то оправдание, будто он собирался его озвучить и это было кому-то нужно, но в итоге лишь сорвался на очередной стон, когда его приподняли за бедра, а затем заставили снова опуститься. — А ты?       — Нет.       Рюноскэ прикрыл рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как его опять приподнимают, задавая нужный темп, а член каждый раз проскальзывает глубоко внутрь, вызывая приятную дрожь. Это по-прежнему немного больно, но больше не вызывает того дискомфорта, который был вначале. Руки с бедер перемещаются на ягодицы, и приходится двигаться самостоятельно. Акутагава почти сразу ускоряется, желая быстрее вернуть прежний темп, обвивает руками шею и целует в губы, осторожно кусает, намекая на то, что с него хватит ласки, что ему это не нужно. В ответ ладонь проходится вдоль позвоночника, ложиться на затылок, Мори сжимает в кулаке локоны, не давая отстраниться и разорвать поцелуй. Движения снова становятся резкими, кожа на коленях стирается о шершавую обивку, гудят от быстрого темпа ноги, а из груди все отчетливее вырываются стоны, которых Акутагава не замечает. Член трется о живот мужчины, где задралась футболка, вынуждая сильнее сжимать плечи и кусать чужие губы. С каждым новым толчком головка все чаще задевает чувствительную точку, снова становится невыносимо жарко, по виску стекает капля пота, которую Рюноскэ смазывает, когда отклоняется в сторону и жмется к груди. Ему почему-то так проще. Наверное, из-за того, что не приходится видеть перед собой мужчину, можно закрыть глаза и только чувствовать, как возвращается головокружение и он опять оказывается далеко от реального мира, пока в него грубо входят.       В пустоте вздрагивают маленькие искры, когда ладонь босса обхватывает ствол и начинает двигаться вверх-вниз в такт быстрым толчкам. Акутагава кусает губы, полностью опускается на член, слегка сбавляя темп. Внизу живота наконец-то развязывается тугой узел, проходится мурашками по телу и шумом в ушах, сквозь который слышится собственное дыхание. Рюноскэ замирает, стараясь прийти в себе, картинка перед глазами становится четче, его снова приподнимают за бедра, пересаживают на колени и затягивают в короткий поцелуй.       — Подай салфетки. — Огай откидывается на диван, запрокидывает голову, тоже пытаясь отдышаться. — Вон там, возле шкафа.       Рюноскэ соскальзывает с колен, наступает на холодный пол, отдает упаковку и обнимает себя за плечи, опуская взгляд. Ноги еще дрожат, из открытого окна тянет свежим ночным воздухом, который тут же обволакивает разгоряченную кожу.       — Иди сюда. — мужчина поднимает сброшенный под стол халат, тоже поднимается и накидывает его на плечи, сразу закутывая в него и обнимая.       Одежда уже поправлена, волосы тоже лежат куда ровнее. Акутагава осторожно сцепляет руки в замок за спиной Мори и укладывает голову на его грудь, закрывая глаза, когда чувствует невесомый поцелуй в макушку. Щеки горят от дурацкого румянца, никакие слова не лезут в голову, его просто прижимают к себе, а он краснеет, не зная куда себя деть. Он этого хотел, даже ждал, но совершенно не готов был к тому, что ему позволят получить столько тепла. Во всех самых смелых фантазиях Огай сразу же растворялся, оставляя его одного наедине со своими мыслями, там не было заботы, не было нежных рук, которые придерживали и помогали ровно стоять, только холод и использование его как вещи, поэтому теперь так сложно было выдавить из себя хоть что-то.       — Ты останешься? — Рюноскэ плотно сжал губы и несколько раз кивнул, крепче обнимая, чтобы наверняка спрятать лицо. — Мне нужно будет просмотреть документы, которые отправил Хироцу. Подождешь меня в спальне? — снова лишь утвердительные кивки головой потому что горло сдавливают незаметно появившиеся слезы. Видимо от осознания, что он нужен, что его не станут отталкивать и позволят остаться рядом, где-то между небом и раем, которые, как выяснилось, пахнут лилией и табаком.