Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Зима в этом году закопала под своими сугробами острые балки скамеек и колёса скорой помощи, которая вновь поможет залатать раны, но никогда — душу. У Сноу-Риджа было два лица. В тени зданий жестокость училась подражать человечности — ломко, слегка бестолково, явно с хрипотцой чужого акцента. Первое лицо начиналось со взрослых, а второе ласково лизало щеки детям, еще не успевшим понять, где в этом мире прочерчена грань между глупой игрой и жёстким холодом. Сноу-Ридж. Место, где снег ложится как грех — тихо, равнодушно, окончательно. Зима здесь всегда приходила первой — раньше новостей или любого покаяния — в этом году она обступила город уже в середине ноября. Никто не ожидал, ведь она принесла новую историю. И в этот раз алый-алый снег был похож не на расквашенный нос, а на маленькое и хрупкое сердце. На которое не впрок было наступить. Хан Джисону всегда с детства вбивали кулаками в голову, что в этом мире нельзя давать слабину. Что, опустив раз плечи и потеряв взгляд в асфальте, поднять ни то, ни другое он уже больше не сможет. Это было неправдой. Неправдой, в которую он бесповоротно поверил и похоронил под сломанными рёбрами, стёсанными в мясо костяшками и вечно кровоточащей губой. Сноу-Ридж был частью его, и комом чего-то большего, чем сердце одного подростка. И Хан Джисон знал, что если он не ударит первым, то с большей вероятностью он больше не вернётся домой. А если не ответит на тяжёлый кулак дома, то больше не вернётся в этот мир. Ему не оставили выбора, с детства внушили, что у всего есть всего одна сторона медали, а если вдруг найдется вторая, то она, скорее всего, фальшивая. И с этим мало что можно было поделать, разве что не впадать в безумие, которое было свойственно Сноу-Ридж — кровожадные жертвоприношения с кулаками вместо бубнов и бутылкой из-под пива вместо девственной крови. А середина ноября всё так же хрустит сухим снегом. Она ощущается как ласковый поцелуй первых морозов, низкого урожая и тяжёлых облаков дыма со стороны промзоны. Позвонки снежинок лопаются под толстой подошвой старых, меховых ботинок. Они почти не греют, и пальцы ног, обмотанные двумя парами носков, прилипают к подошве и не хотят слушаться. Как-то Джисону сказали, что если заслужить обморожение, пальцы могут отрезать. Он, конечно, не поверил, но каждую зиму закупался меховыми и шерстяными носками по акции «2+1». Снег упал на городишко куполом и заточил в клетку из хвойного леса. Джисон шатается вокруг панелек, за щекой липкий чупа-чупс со вкусом вишни, из кармана бренчит какая-то попса, разрывая старенький динамик. Ему наконец-то разрешили выйти на улицу, предварительно обмотав шею тонкой полоской шарфа и нацепив на уши вязаную, колючую шапку, которая теперь лишь выбивалась из неглубокого кармана распаxнутой куртки. Зиму Джисон любил. На снегу всегда красиво смотрелась алая кровь. Алый снег красиво смотрелся на его руках. И эти самые руки сейчас перекатывают по рту белую палочку и ищут новых приключений. Джисон пропустил целую неделю в школе, и если по учебной программе он стремительно уходил в минус, то репутацию отморозка он всё ещё не хотел терять. И не то чтобы Джисон часто с кем-то дрался и бил кого попало без причины. Он, можно сказать, был самым справедливым и праведным из их компании, но Джисона за твёрдый кулак и безбашенность уважали, и место под этим алым солнышком отдавать он категорически никому не хотел. Оно было вымощено из собственных, недостающих костей. Например, у него всё ещё временами ноет третье ребро, а в возрасте четырнадцати лет кое-как поставили на место берцовую кость — подарок отца на день рождения. Левый клык сколот — это уже собственная невнимательность и дурацкая ступенька, которая, как по приговору, каждый год в одно и то же время становится самой скользкой ступенькой в их школе и забирает подношения. А еще раз в неделю у него по статистике должен подтекать кровью нос. Но всю прошлую неделю из его носа текли только сопли, а красные щеки были не из-за чужих рук, а из-за дурацкой температуры. Поэтому сейчас Джисон ковыляет мимо родных районов, стучит пальцами по медленно вырубающемуся телефону и думает, что в первый понедельник закрытия больничного прогулять школу было простительным. Ему уже семнадцать. Всё же, почти взрослый. Возле школы стоит привычный гул. Окна, покрытые снегом и морозными поцелуями, отчаянно дрожат от прерывистого звонка и громких воплей вытекающих с порога детей. Похоже на нашествие саранчи. Да и мало чем отличается от таковой. Все возрасты от семи и старше лет бросаются в кучу снега и пожирают плоды ноября. Зима всегда была к ним безжалостна, но они привыкли справляться: размазывали снежки по чужим головам, заталкивали в глотки сосульки и устраивали экзекуции для страненьких и чаще всего богоподобных. И обычно для мальчиков. Мальчиков, иногда похожих чем-то на девочек, или мальчиков, которых по какой-то причине Сноу-Ридж так и не научил драться. Джисон сворачивает в привычный переулок и натыкается взглядом на муравейник. Несколько парней толпятся возле пустых мусорных баков, разминают толстые шеи и перекатывают по губам сигареты. А их пухлые из-за дутых курток руки совсем похожи на лапки, пытающиеся перебрать все виды приёмов, которыми можно кому-то рассечь бровь. Недалёкие друзья Хёнджина, которых он таскает по переулкам, когда получает отказ от собственной компании. Джисон расплывается в улыбке, хрустит чупа-чупсом во рту и сипло здоровается. Муравейник начинает гудеть и вконец расползается. Джисон перестаёт улыбаться, когда в глаза бьёт белизной и ярким-ярким светом. Словно перед ним ребёнок зимы. Или Бога. Что могло бы быть тоже правдой. А на стене всё это время был распят ангел. Распят колкими словами, пощечиной и плевком где-то в ногах. Джисон кое-как вырубает звук на телефоне, Дэвид Боуи стихает под шёпот и хруст снега. И Джисон думает, что этот мальчик перед ним похож на ягнёнка — большие, выпученные бобовые глаза, жёлтый яркий шарф сдавливает тонкую шею и липнет к его красному носу из-за горячего дыхания и безжалостного мороза. На руках такого же ядовитого цвета рукавицы, на уши плотно натянута шапка, скрывая его брови и клок волос — он весь похож на маленького Христа, смотрит испуганно и зверовато. Будто медленно разочаровывается в человечестве и сам тянет руки к распятию. Парень липнет своей белой курткой к грязной стене, пытается слиться с местностью, ничего не зная о правилах Сноу-Риджа: сливаться надо не с домами и горами, а с людьми. Но этот парень был всего лишь маленьким чудовищем. Для них он был чудовищем. А для Джисона в этот момент стал ангелом — ангелом, торчащими лопатками вверх вместо крыльев. Джисон вытаскивает белую палочку изо рта и щелчком отбрасывает к урнам. Снег возле подножия дома пожёван ботинками, он хлюпает, как раздавленный после побоев нос. — Что вы делаете? — Джисон кивает в сторону прилипшего к кирпичной кладке парня, а после смотрит на своих, маленьких монстров. Они поголовно жмутся друг к другу, прячут кулаки в карманах и фыркают морозом. Их всего четверо, и один из них выбивается из массы. Маленький чертёнок Хван. Хван Хёнджин, к которому Джисон и обращается. — Он что-то сделал? — Родился, — и Хван растягивается в улыбке, не отличается милосердием, наверное, и значения этого слова не знает. Если Джисона всегда учили защищаться, то Хван Хёнджина — нападать. Без разбору. Поэтому он бьёт Джисона по плечам и утягивает назад. Чтобы не мешался. И смех у Хёнджина вязкий, хрипловатый, такой обрывочный и прокуренный дешёвым табаком из местной табачки, где продают абсолютно всем. На этом строится отдельный бизнес, потому что подростки несправедливо в этом месте переплачивают. — Ясно, — Джисон отступает и слышит, как что-то лопается. Ребёнок зимы выглядит беззащитно — в этой белой куртке даже как-то призывно. Здесь в таком нельзя ходить. Испачкают. Опорочат. Поэтому Джисон только поглядывает на пушистый жёлтый шарф. И думает, что от тепла и уюта нет никакого толку, если тебя пинают по икрам и втаптывают в грязь. Самое ужасное — жёлтый шарф ничего не предпринимает. Он сливается с грязным снегом и даже не шипит, когда носок ботинка приходится по рёбрам. У него под курткой или несколько свитеров, или в груди сплошная сталь, а, может, его тоже как-то по-идиотски воспитали. Вот только Джисон пока что не понимает как. Потому что ему всегда казалось, что если бьют, то надо бить в ответ. И Джисону тоже хочется ударить. Не ангела — кого-то другого, более сильного и грузного, как, например, Хван: он сейчас стягивает шапку с парня и с силой дёргает его за волосы. Что-то хрустит. Джисону кажется — чужая шея. Но голова просто повисает в чужих пальцах болванчиком. Этот ангел как маленькая плюшевая игрушка, набитый ватой и сшитый тёплыми руками. И сам он весь такой пушистый, даже волосы. Белые-белые. Как большое облако или только выпавший снег. — Какой же ты страшный. Как ты вообще ещё по земле ходишь? — Хван снова дёргает, наверное, добивается какой-то реакции, но парень перед ним молчит. Стоит на коленях весь перепачканный насилием. И молчит. Даже, наверное, дышит через раз, лишь бы не слышали. И у Джисона от этого всё внутри поджимается. Но он приглядывается. Его — Джисон уже решил, что его крылья будут его — маленький ангел стоит на коленях, опустив руки на грязный снег, он сжимает и разжимает пальцы, пытаясь вырвать голову. Он склоняется, почти в унизительном коленопреклонённом жесте, а Джисону кажется, что это все они должны так склониться, потому что перед ними маленький красивый бог. У него вместо волос — самая белая сахарная вата. А вместо глаз — вишнёвые плоды. — Эй, Хван, — Джисон наконец отталкивается от стены. В горле всё ещё першит от недавно ушедшей ангины. — Я видел Кима. Это беспроигрышный вариант. Джисон знает и нагло пользуется. Думает заранее, какую щеку подставлять, потому что никакого Кима он не видел. Хван шипит, отталкивая от себя ангела. Тот валится назад, падает на задницу и ударяется затылком о стену. Молчит. Прикрытыми веками утыкается в колени. И Джисону хочется надеяться, что тот не плачет, потому что если да — никто отсюда просто так не уйдёт. — Ты чего раньше не сказал? — Хван кивает двум другим парням и стискивает ворот Джисоновой куртки. — Где? — М… В Солнечном парке. Кажется, он шёл к промзоне, — Джисон пожимает плечами. Его мало интересуют чужие разборки. Сейчас только то, что лежит в их ногах. И, кажется, теперь они все станут грешниками, раз позволили этому случиться. — Со мной? — Хван облизывает губы. Ухмылка у него лисья. С кровавыми клыками и размазанной по рту жестокостью. — Или с этим монстриком поиграешься? — Поиграюсь, — Джисон сжимает руки в карманах. Огрубевшие костяшки чешутся и пекут, грязь Хвановского рта никак не помогает. Через десяток секунд хруст снега прекращается. Мороз липнет к щекам и больно стягивает слизистую носа. Джисон шмыгает и подходит к сидящему на земле телу. Он был красивый. Этот парень-ягнёнок. Правая щека была алой, мелко подрагивала, и на ней проступала сукровица. Губа, едва ли живая, кровоточила, по подбородку стекала то ли слюна, то ли липкая кровь. А может всё и разом. Ему чертовски это шло. Не красило. Но придавало жизни, потому что кожа у него была мраморной, просвечивалась и светилась. — Тебя не учили, что надо давать сдачи? — Джисон дёргает парня за капюшон куртки. Его голова хаотично качается, и Джисону в этот момент кажется, что в его руках что-то неземное. И у этого чуда открываются глаза. — Ого, ты с небес, что ли, упал? Глаза у мальчика-ягнёнка красные. Алая кайма обрамляет прозрачную синеву. Как у маленького дьявола в теле ангела. Они блестят кровью и отражают снег, они поглощают душу, и они не смотрят — созерцают. Зрачки едва уловимо подрагивают, будто на них всё время кто-то дует. Скачут туда-сюда, но смотрят в упор — в джисоновы. И Джисон разжимает кулаки. Потому что по-другому не может. Борясь каждый день с насилием, он выбирает покаяние. Падает рядом. Почти лоб в лоб. — Ты вообще разговариваешь? Или ты еще и немой? Джисон скрипит курткой и снегом, от неудобной позы из кармана окончательно вываливается шапка. В ответ молчание, только едва слышно перед ним хлюпают замёрзшим носом. Голова у парня опущена к коленям, и только потом Джисон замечает — маленький ангел дрожит. Но хотя бы не плачет. Потому что тогда оставить уже не смог бы его Джисон. А это чревато. За это казнят. Публично. — Ты… — Просто ударь меня, — он вскидывает голову, его губы слабо шевелятся, и белесая макушка чуть не встречается со стеной снова. Джисон реагирует быстрее, подставляя свою ладонь. И на ощупь его волосы и, правда, как вата. Сахарная пудра, рассыпанная взмахом локтя. На затылке они слегка взмокшие, всклоченные то ли от чужой сильной руки, то ли от тёплой шапки, которая теперь подбитым флагом валяется в грязном снегу. И Джисон не смог удержаться, чтобы не пропустить чужие белоснежные волосы сквозь пальцы. Он словно трогал облака. А слова, вырвавшиеся из чужого рта, постепенно начали приобретать смысл. Губы Джисона дёргаются. Не в улыбке. Просто в каком-то странном и глупом жесте, будто это сейчас что-то изменит. — Кажется, у тебя сотрясение. — Просто ударь, не надо… — парень отводит взгляд, сжимает веки. И Джисону кажется, что это чертовски несправедливо, что ему не дают смотреть в эти божеские глаза. Они ведь не земные, а откуда-то сверху. У простых людей они не светятся красным, у простых людей они не дрожат в поисках смысла. И простые люди не просят их бить. Только ангелы. Маленький Иисус Христос. Прямо как из книжки, только Джисон думает, что ещё круче. Из чужого рта вырывается очередной вздох: — Не надо только со мной говорить. Парень качает головой, пытаясь скинуть со своего затылка руку, но его притягивают ближе. Джисон просто не может с собой совладать. Его руки требуют или ударить, или погладить, провести невесомо по чужому загривку и сказать: — Красивый. — Ч-то? — зрачки спереди перестали дрожать. И ангел тоже. Перестал. Дрожать. Джисон втянул мороз через стиснутые зубы и поперхнулся. — Говорю, пошли. Выглядишь отвратно. И пришлось руку от чужого затылка отцепить. Потому что неправильно это. Чувствовать. Но перед искусством, наверное, грех не упасть. Джисон поднимается резко, так чтобы в глазах начали прыгать разноцветные мушки, прилипая к сетчатке глаза. Чтобы от гудящих висков было больно. Он типа должен был этого парня избить. Но он оказался чем-то другим. Мальчиком-ягнёнком, с бобовыми большими глазами и ядерно-желтым шарфом. Тот не спешит подниматься следом, то ли слишком сильно ботинком въехали в рёбра, то ли Джисон не вызывает доверия, но скорее причина крылась во всём и сразу. Джисон с огрубевшими костяшками и плохой манерой речи умел только бить. И совсем редко кому-то помогать. И сейчас его протянутой руки с раскрытой ладонью лучше никому не видеть, потому что Джисону за свою репутацию придётся всех убить. Мальчика-ягнёнка так просто терять не хочется. Он похож на ходячую сказку. А сказки Джисон очень любил. — Тебя что ли насильно надо поднять со снега? — Джисон фыркает, комкает снова шапку, пытаясь запихнуть в карман куртки. Горло жжёт зверски. Парень перед ним теперь начинает раздражать. На ангельско-белом лице расцвела первая гематома, скула окрасилась в синеватый бутон. — Кто тебя ударил? И Джисон снова сдаётся, садится на корточки, пытается вглядеться, но белизна парня ослепляет. Ноябрьское солнце впервые за этот день обгрызенным куском вылезает из-за тучи. — А есть разница? Они твои друзья, — и он поднимается, медленно скользя спиной по стене. Белая куртка, которая теперь не белая вовсе, скрипит и хрустит под давлением. И ноги у этого странного парня подкашиваются, когда он пытается выровняться и отвернуться от острых лучей солнца. Это его почти не спасает. Джисон цокает и подхватывает мягкую дутую куртку. Выравнивает. Не даёт снова упасть, но пальцы на локте стискивает сильнее. Без грубости не обойдётся, как и мальчик-ягнёнок просто так не уйдёт. — Ты новенький, — Джисон констатирует, пропускает мимо себя прошлое замечание парня, поднимает с земли шапку. Отряхивать уже нет смысла — она стала мокрой и воняла мочой. — Меня зовут Джисон, и тебе лучше принять мою помощь. — А чем ты отличаешься от них? — парень выдёргивает свою шапку из чужих рук и нервно её сминает. Губы у него тоже алые. Как свежая кровь. Как расколотая душа. Большая рана, которую он пытается поджать, чтобы спрятать то ли злость, то ли смущение. С его лица почти невозможно считать правильные эмоции. — Джисон. — Ничем, — это не признание, а чистый факт. Просто мальчик-ягнёнок ему понравился, и просто мальчику-ягнёнку чертовски повезло родиться ангелом. Джисону хочется отчего-то его защитить. И защищать теперь всегда. — Подними голову. Джисон оставляет между ними один ничтожный шаг, так, чтобы носки ботинок не соприкасались. Грязь смешивается с чистотой. Парень перед ним был похож на изрезанное сердце, маленькое неудавшееся жертвоприношение. И он качает головой, опуская только сильнее на глаза белую чёлку. И Джисону ничего не остаётся, как снова сжать мягкие волосы, потянуть, услышать хруст и увидеть уже привычное дрожание. А у мальчика-ягнёнка всё белое — даже сложенные домиком брови. Теперь понятно, что подразумевалось под простым «родился». Он правда оказался неземным. И в Джисоне почему-то от этого внутри что-то треснуло. Он натягивает на чужую макушку собственную шапку, заправляет под неё чёлку, выбивающиеся пряди, жёлтый шарф затягивает посильнее и дёргает его прямо до носа — там сразу образовался иней. И, наверное, увидь его отец сейчас — Джисон бы валялся кучей переломанных костей возле мусорки, а его маленький ангел сгорел на инквизиции. Но рядом никого не было. Только колючий мороз и открытый глаз Сноу-Ридж. — А теперь беги, пока мои друзья не вернулись. И научись давать сдачи, — Джисон сжимает чужие плечи и отталкивает парня от себя. У ягнёнка ломаются зрачки. — А то мало ли, кто тебе на следующем повороте попадётся. И маленький ангел, правда, бежит. У него скатывается на затылок не по размеру шапка и путаются тонкие ноги. И Джисону кажется, что ломать сначала нужно было не рёбра, а их. Потому что у маленького ангела были вырваны крылья. И именно таких всегда все хотели доломать.

❅❅❅

Джисон никогда от жизни многого не требовал. Даже списков никогда не составлял, что хочет за эту крохотную и грешную жизнь испробовать, увидеть или почувствовать. Почему-то он на сто процентов был уверен, что после восемнадцати умрёт. Или не доживёт до восемнадцати в принципе. Это было лёгкое, ненавязчивое чувство с грызущей мозг мыслью: Сноу-Ридж всегда звучал как смерть. И в этом плане — про требования — Джисон вообще как ни посмотри был удобным ребёнком и сыном: носил то, что купят, и всегда понимал, почему та или иная одежда на два размера его больше; карманные деньги тратил крайне медленно и никогда сам их не просил; приходил домой вовремя, даже антибиотики пил исправно, лишь бы горло больше не болело; а ещё родителей он уважал: и маму, и отца. Уважал — это значит, он вообще их почти не трогал. Старался быть тихим, пока не позовут. Ну, по-другому и быть не могло, потому что рассечённая спина и тусклые шрамы всё ещё ныли на дождь или плохую погоду, и ещё сильнее зудели, стоило Джисону сделать что-то не то. Что-то, что не понравилось бы его матери или, не дай бог, отцу. К слову, частые драки и разбитое лицо в круг разочарований не входили. Отец за это Джисона даже как-то уважал. Иногда Джисон, сидя на кухне и перематывая эластичным бинтом рёбра, получал по плечу одобрительный хлопок. Мама только часто из-за этого плакала, кажется, очень сильно переживала. То ли за репутацию на работе, то ли за лицо Джисона, которое всё же вышло удачным. Красивым. И немного детским с припухлыми щеками и чересчур большими глазами. Они были похожи на любимые блюдца матери, которые она доставала только по праздникам. Или на шары, не рождественские, а песочные, болотные, даже скорее покрытые тиной. Не очень хорошие шары, вырезанные из костей. А вот у него были рождественские. Такие красные-красные и блестящие, а взгляд всегда со звероватым прищуром. И сам он весь походил больше на зверька, чем на мальчика-подростка. Ягнёнка. Или овечку. Но Джисону больше нравилось лаконичное «ангел». Ангела звали Ли Минхо. И как оказалось, в Сноу-Ридж он приехал к концу октября, сразу когда Джисон слёг с дурацкой ангиной. Но от него были сплошные проблемы. Первая и, пожалуй, самая серьёзная — репутация Джисона, который должен был поддержать свою компанию, а не идти против неё. Но Ли Минхо всё ещё носил жёлтый шарф, на голове у него было непонятно что, очень белое. Очень яркое. А кожа очень блестящая. Как в этом году ноябрь: холодная. И таких в Сноу-Ридже не любят. Потому что Ли Минхо был вообще из другого мира. И Джисону казалось, что этот мир был небесным. И на груди он, как оказалось, носил крестик. Тонкий, серебристый, всегда сверкающий под тусклыми лампами школьного коридора. Джисону иногда казалось, что сердце Минхо заточено в нём, в этой божьей вещи. В вещи, в которую Джисон никогда не верил. Как и в бога. В Сноу-Ридж всегда было не до этого. И если возвращаться к разговору о драках, то отец Джисона драться и научил. Через рассечённую спину, грудь, задницу, через переломанные, как веточки, рёбра, вывихнутые суставы, миллион и один фингал то под одним, то под другим глазом. Джисон никогда не забудет, как было больно. И будет этому благодарен, потому что теперь он знает: чтобы не было больно — надо всегда бить. И вот Ли Минхо он в корне не понимал. Потому что тот никогда на эти побои не отвечал. Это происходило не то чтобы часто. Чаще всего он ускользал. Наверное, сливался с сугробами и облаками. Возможно, где-то отчаянно молился, ведь не зря же крестик был всегда с ним. Но когда его всё же ловили, чаще всего за клок белых волос или тонкие, перочинные запястья, он не отвечал. И не ответил, даже когда его швырнули в грязную кабинку туалета. Джисону это всё кажется неправильным. Они редко кого бьют за внешность. Скорее, сначала запугивают, пару раз квасят нос, а потом ходят с написанной кем-то домашкой, конфетами и чужим обедом. В Сноу-Ридж это было в порядке вещей. Были слабые. И были сильные. Как у Сноу-Риджа было два лица, так и у них было два выбора. И Джисон благодарен отцу, что тот сделал выбор за него и научил драться. Но на ангела Джисон так руку и не поднял. И не хочет поднимать, потому что ангел ему никакого вреда не несёт. Он просто существует такой… Необычный. Чудаковатый. Возможно, и правда, для многих немного страшненький. Но для Джисона он стал каким-то божественным. Богоподобным. И точно не тем, чью голову надо нагибать над грязным туалетом. Сейчас он снова просто стоит, дёргает себя за ремень джинсов и думает, что лучше в следующий раз кого-то унижать в женском туалете, там хотя бы не так воняет. Но в следующий раз это точно будет не Минхо. Джисону просто надо снова что-то придумать. Чтобы не попасться самому. Джисон слышит хруст. А после видит разгневанного Хёнджина. Неужели Ли Минхо наконец-то ответил. — Эта сука въехала мне по яйцам, — Хвана натурально ведет. Он вскакивает, сложенный пополам как раскладной столик, и шипит как побитая кошка. А ангел стоит над унитазом. И снова еле заметно дрожит. — Думаю, на сегодня достаточно, — Джисон отталкивается ногой от стенки и расправляет Хёнджина. Тот выглядит злым. Наэлектризованным. Дотронься не туда, и взорвётся. — Он должен знать своё место. И оно здесь, в этом засранном туалете, — Хёнджин скалится, пытается скинуть с себя руку Джисона, но Джисон сжимает чужое плечо крепче. — Вы бы хоть какую-то цель преследовали, а не просто били, — Джисон качает головой. Он никогда Хёнджину этого не говорил, потому что сам знает — это не имеет смысла. Не всегда в том, чтобы с кем-то подраться должна быть цель. Только удовольствие. — Да ему не место с таким лицом в этом мире. Он ошибка природы. Сам что ли не видишь? И Джисон, правда, не видит. Замечает только чужие дрожащие зрачки, которые через плечо смотрят прямо сейчас на него. Возможно, ошибки в этом мире все они. А он… Он настоящий и правильный. Но Джисон не говорит этого. Потому что всекут уже ему, и на его сторону никто не встанет. Но ангела защитить очень хочется. Чтобы вмазать потом посильнее и вбить в голову, что от таких мудаков, как их компания, надо научиться защищаться. Или что-то предлагать. Делать хоть что-то, чтобы не оказаться под землёй раньше времени. Даже ангелов убивают. Гвоздями к распятию прибивая. Или сжигают в костре. Но точно не молчать. Ли Минхо нужно хотя бы заплакать. А не униженно принимать всё, что ему дают. — Думаю, нам пора расходиться. Еще не хватало, чтобы сюда кто-то притащился из старших, — Джисон дёргает Хёнджина к выходу из туалета и кивает головой другим парням. Но Хван не сдаётся. Неугомонный придурок. — Я еще не… — вырывается, но тут же отлетает в стену. Джисона всё это конкретно бесит. В нём копится агрессия порциями, а после взрывается как ядерная бомба. Тогда он бьет без разбору. И не хочет, чтобы это был ангел. — Я сказал хватит. И Хёнджин отступает. Кивает другим парням — Ёнбоку и притихшему Чонину — и смотрит Джисону прямо в глаза. Своим хитрым прищуром лисы и злостью мудака. Потому что Джисон не двигается с ними. И Хёнджин оставляет на стенах туалета только смазанное «пидор». В шутку, конечно. Но кулаки у Джисона конкретно начинают зудеть. Он разворачивается к кабинке, где до этого сидел Минхо. Сейчас он всё так же сидит, только не над туалетом, а облокотившись спиной об него. На его бледный лоб спадают белесые пряди чёлки, и сам весь он сливается — он даже рубашки белые носит. С накрахмаленным воротником. — Ты такой проблемный, — Джисон не хочет грубить или обижать, но по-другому он не может. Не может просто протянуть руку и помочь. Потому что Минхо должен сам научиться помогать себе, потому что если не он сам — то его здесь загрызут. Если это будет не Хёнджин, которого Джисон кое-как в силу авторитета может контролировать, то кто-то другой. В другом районе. В другой школе. В каком-то ещё более грязном и чёрном переулке, чем этот мужской школьный туалет. Джисон присаживается на корточки и дёргает Минхо за волосы. Больно, наверное. Но волосы у ангела всё ещё мягкие, такие мягкие, будто он не высветлял их вовсе, будто они от природы у него такие — белые-белые. Джисон до конца не понимает, что с этим Ли Минхо не так. Почему он носит эти красные линзы, как фрик, почему на его лице так много пудры, зачем он наряжается как привидение и зачем он вообще так смотрит — диковато. Но Джисону эти глаза нравятся. Джисону нравится чужая странность, потому что это что-то новенькое. Но Джисон точно не пидор. Джисону просто нравятся ангелы, ещё с детства, из сказок. — И снова ты молчишь, — Джисон ослабляет хватку, спускается рукой по загривку, а другой поправляет чёлку. Минхо заторможенно на это отвечает, слабо ведёт подбородком. Наверное, ему неприятно. Джисону тоже от себя неприятно. — Идём, надо тебя залечить. Джисон встаёт с корточек и тянет Минхо за руку. Это получается как-то слишком легко. Но, наверное, это нормально. Ведь Минхо как облачко. Или как пёрышко. Маленькая снежинка, хрупкая-хрупкая и лёгкая-лёгкая. — Отпусти, — Минхо говорит твёрдо, даже как-то уверенно. И всегда только с Джисоном, кроме уроков, где это вынужденная мера. Но Ли Минхо не трогают даже учителя, стараются не замечать, хотя среди поголовно всех темноволосых это сложная задача. Белая ворона. Изъян. Надлом в Сноу-Ридж. — Или бей. Они тебя слушаются. Ты же главный, верно? И Джисон смеётся. Истерически. Сжимает непроизвольно чужое запястье, такое тонкое и нежное, оно, прозрачное и чистое, через мгновение краснеет, а после совсем синеет. Джисон — главный. Это звучит серьёзно. Не по-детски, даже как-то забавно. Но Минхо не далёк от правды. Джисона уважают. Он свою репутацию построил на чужих слезах и точно этим не гордится. Поэтому успокаивается и смотрит на Минхо так надломленно, что тот от этого тоже тушуется. — Тебе нравится, когда тебя бьют? Унижают? — Джисон прищуривается. Он давит вопросами. Неуместными. Болезненными. Он знает — никому такое не нравится. Никто не хочет быть непринятым в компании и обществе. А у Минхо провал по всем фронтам, потому что он не только внешне блеклый. Но и внутренне. Джисон бы не удивился, если бы у Минхо и сердце было бы белое. Как льдинка. Надо только надкусить и окрасить её в алый. Кровью собственных желаний. Минхо под таким напором тушуется, снова пытается жаться к стенке, но стенки сзади него нет. Поэтому он только вяло топчется по собственным ботинкам. И Джисону его жалко. Поэтому он отступает. Ангелу нужно помочь. И тогда, возможно, Джисон сможет искупить свои грехи. Верно ведь? — Идём, не буду я тебя бить. Джисон тянет его к выходу из туалета. У них ещё целых два урока впереди, но никто не возникает. Минхо вяло плетётся за Джисоном к раздевалке. А Джисон боится, как бы Минхо не ускользнул. Но вспоминает, что у ангела нет крыльев. Только острые лопатки, пробивающиеся сквозь тонкую материю хлопковой рубашки. На крыльце школы Минхо приваливается к стене, тяжело дышит и едва ли по ней не сползает к занесённому новой порцией снега асфальту. Джисон его подхватывает и сжимает губы — дерьмово. Идти к нужному месту им долговато, а ноябрь метёт по улице порохом. А Минхо никак не помогает, продолжает молчать и редко сглатывать слюну. — Чёрт. Джисон ругается себе под нос, позволяет Минхо скатиться по стене и осесть на морозную поверхность. Наверное, так со всеми случается, когда их пинают на протяжении долгих десятков минут в туалете. Наверное, это нормально. Наверное, Минхо это заслужил. Но Джисона не устраивает ни одна отговорка, поэтому он переступает через себя и набирает знакомый номер на садящемся от холода телефоне. Минхо ничего не заслужил. Он просто родился. Просто живёт, так как хочет, со своей фриковатой внешностью, за которую он каждый день получает по лицу. И по телу. И по всему сразу. Наверное, больнее всего по сердцу. Да, по сердцу. — Эй, скажи, где болит, — снова лоб в лоб. На Минхо нет шапки, а жёлтый шарф болтается на его локте. На шее он, скорее всего, душит. — Всё в порядке, — Минхо качает головой. И Джисон не понимает, зачем он так ломается. Зачем, а не почему. Джисон же ему помочь хочет. Протягивает из раза в раз руку. Поднимает, отряхивает, даёт право на жизнь. Но, наверное, надо было бы сделать так, чтобы Минхо вообще не трогали. Не пинали. Не ломали рёбра. Но это в их случае невозможно. Такие порядки. Такой Сноу-Ридж. — Тогда вставай, сейчас подъедет мой друг, — Джисон отчаянно дёргает Минхо за дутую куртку. Она снова белая. Будто новенькая. — Сейчас… я только, — он не успевает договорить, потому что к порогу школы подъезжает машина. Противно скрипит колёсами. Она старенькая, и мотор гулом бьет по ушам. Но Минхо не встаёт. Он отрубился. И Джисону в этот момент очень-очень жаль. Сноу-Ридж в этот момент впервые отворачивается от него своим благосклонным лицом. Потому что ангелов, оказалось, оберегать слишком сложно.

❅❅❅

— Сколько пальцев я показываю? Щелчок. Кажется, это кашлянула дверь. — Это так не работает, Джисон, — тяжёлый вздох. Холодный воздух и запах зимы, которая по факту ещё не пришла. Джисону кажется, что в этом мире вообще всё работает не так, как надо. Что сидеть здесь сейчас до глупости тепло и уютно, несмотря на то, что должно быть стыдно или хотя бы хоть чуть-чуть совестно. — Эй, ты нас слышишь? Джисон сидит на красном узорчатом ковре. Советском, кажется. Кристофер когда-то рассказывал о мужике, который в девяностых пришёл к его отцу, отдал этот порванный в некоторых местах ковёр, а после мужика этого нашли мёртвым у подножия гор. Джисону нравится этот странный ковёр, но ему не нравится Минхо, лежащий на нём. Бледный-бледный и избитый Минхо. Он очень выделяется. Пропасть. Только белая. Как пролитое и не впитавшееся в материю парное молоко. Кристофер протягивает ладонь, большую, взрослую. Для Джисона мозоли на пальцах и ладонях — признак взрослости. Кристофер для Джисона авторитет. И Джисон всегда перед ним лажает. Даже сейчас. Поэтому сидит на ковре, обводит указательным пальцем узоры и надеется, что с его ангелом всё хорошо. Ведь, ангелы так быстро не умирают, верно? — Г-где я? Джисон дёргается. У Минхо надломанный голос, барахлит, как старый двигатель в некоторых местах. Ему бы сейчас воды потеплее, или, может, чаю. Желательно с мёдом. Но всё, что Джисону остаётся — сидеть и смотреть, как взрослый Кристофер решит всё это по-взрослому. — Я друг Джисона, Кристофер. Или просто Крис, — Кристофер тоже усаживается на ковёр, закрывая широкими плечами Джисона. А Джисону закрывая вид на Минхо. И, наверное, это к лучшему, потому что на Минхо смотреть теперь сложнее. Всё же стыдно и совестно, всё же Минхо не для Джисона, а Джисон не для Минхо. Но Джисон так просто мириться с этим не хочет, поэтому сидит и слушает, как дышит надломанный в хребтине ангел. — Ты у меня в магазине. Придёшь окончательно в себя, и я развезу вас по домам. — Нас? — Минхо вертит белой макушкой. Это Джисону очень хорошо видно, поэтому он укладывает уже оттаявшие кончики пальцев на плечи Кристофера и высовывает из-за них розовые щёки. Преломляется в улыбке. Не стоило, наверное, потому что Минхо поникает, сбрасывая белую чёлку на глаза. — Ясно… — и тут же вздёргивает подбородок. — Со мной всё хорошо, так что… И дёргается сам. Ему даже удаётся подняться, но только ненадолго. Тощие ноги его подводят, а сам он падает на пол. Когда Джисон ловит его объятиями, он думает, что, наверное, так и выглядят падшие ангелы. Только им не место в человеческих руках. Минхо тяжело дышит ему в щёку. Жмурится. Скрывает свои дрожащие красные глазки, пытаясь казаться смелее. Но Джисон чувствует его горячее сердце у себя в районе рёбер и понимает: Минхо его, кажется, боится. Джисон для него страшный? От этого становится тяжело. Тяжело держать дальше в своих объятиях Минхо, потому что это правда. Отец Джисона всегда учил его быть… пугающим. Злым. И немного агрессивным. Поэтому чужое тяжёлое дыхание и больно бьющееся о рёбра сердце — это нормально. — Осторожнее, — и это жалко. Жалкое предупреждение, которое не спасёт уже Минхо от падения. И не спасёт его в новом дне от очередных побоев. — Так, всё ясно, — пока Минхо выпутывается из чужих рук, пытаясь отыскать свои собственные конечности, Кристофер успевает нависнуть над ними обоими. — Ты, — он бьёт Джисона костяшкой указательного пальца в лоб, — идёшь в подсобку и делаешь чай. С сахаром. Себе и ему. А ты, — Минхо Кристофер никак не трогает, только сгибается над парнем сильнее и совсем слабо улыбается. — Идёшь со мной, показываешь, где больно, и мы думаем, что с этим делать. — Я… — Это не обсуждается, — Кристофер не даёт Минхо никак продолжить и помогает ему подняться. А Джисон плетётся в кладовку, чтобы сделать Ли Минхо самый вкусный чай. Может, так у человека с ангелом получится найти общий язык?

❅❅❅

Минхо сидит на краю стола и болтает ногами, беззаботно так, что Джисон слегка подвисает, когда врывается в зал с двумя дымящимися кружками. Их ушки немного липкие, замызганные в малиновом, кажется, варенье. И старые. Как и все вещи здесь. Джисон огибает кресло с потрескавшейся кожей, там в изгибах спинки осталась патина. На подлокотнике — след от ожога или старого пятна. И, скорее всего, там когда-то кто-то долго сидел и читал. Джисону думается, что это должно было быть что-то пугающее, типа Стивена Кинга или По. Потому что в кресле точно кто-то умер. — Где Крис? — Джисон ставит кружки сбоку от Минхо, они теперь греют его правое бедро. А сам Минхо поджимает губы и плечи. Джисон не заслужил его ответа. Наверное, он мало чего заслужил, тем более того, что связано с Минхо. Дым от кружек тонкой змейкой струится к потолку. В антикварной лавке помимо трав и цитрусов, которыми были напичканы чайные пакетики, пахнет древесиной, старой бумагой, потускневшими духами, табаком, чуть-чуть сыростью и запахом ладана. Последнее Джисону крайне противно, и он от этого морщит нос. Упирается поясницей о край стола. Чашки всё так же стоят нетронутые. Неужели Минхо не будет пить то, что было сделано руками Джисона? Джисон бы тоже не пил. Из кровавых рук. Но он снова испытывает удачу, будто бы невзначай касаясь плечом чужой руки. — Я в одну чашку поставил три ложки, а в другую одну. Ну, знаешь, это две крайности: в одном случае сладко, в другом — отрезвляюще, так что выбирай… — Зачем ты мне помог? Вот оно что. Но Минхо заговорил. Он заговорил с ним — с Джисоном, — и Джисон от этого тянет улыбку. — А должен был оставить там? В грязном туалете? Минхо как сломанная пластинка. Звучание, застрявшее всё на одной ноте. Барахлит, хрипит и всё об одном: бей или не помогай. Третьего не дано. А Джисону хочется, чтобы Минхо защищался. Чтобы бил в ответ, чтобы не давал себя унижать. Тогда бы и Джисону не приходилось его вытаскивать из чужих рук. Тогда бы всё было нормально. Тогда бы… — Ты лицемерный. И всё. От двух слов, оказалось, может остановиться сердце. Джисон пошатывается, убирает, наконец, ладони с кружек, замечая, что они сильно припекают. Ладошки теперь розовые, не алые, не кровавые, а просто розоватые. И почти не болят. Но Джисон прикладывает их к груди, и от этого там ноет. Он и забыл, что рёбра у него держатся на строительном скотче и жевательной резинке из самого дорогого чупа-чупса. И Джисону не должно быть обидно, потому что всё же не он сидит сейчас здесь побитый, потому что не им вытирали грязный, обоссанный туалетный пол. Всё это делали с Минхо. С Минхо, который сейчас на него не смотрит, только дерёт заусенцы на пальцах и выглядит не ангелом, а ягнёнком. Потерявшимся ягнёнком. — Что-то вы оба тихие, — Кристофер выходит из-за их спин. Минхо вскидывает голову и хмурится. Его красные губы на бледном лице похожи на лужу красного вина. Очень манящие. Очень… Красивые. Да, Джисон, Минхо очень красивый. До ужаса. — Я, наверное, пойду, — Джисон делает шаг от стола и замирает. Он чувствует на лопатках взгляд. Не стоит забывать, что Минхо необычный. Что Минхо — маленький бог, который может проникать сквозь тело. Он, ведь, может? Он же именно поэтому носит красные линзы. Чтобы пугать. И оставаться Джисон с ним не хочет, потому что этого не хочет Минхо. — Не-а, — Кристофер качает головой, оставляя аптечку с другого бока от Минхо. И Джисону приходится развернуться. И смотрит он на ботинки, всё ещё влажные, с прилипшим кое-где грязным снегом. — Сначала мы поможем твоему другу, отвезём его домой, а потом ты мне поможешь в лавке. Из-за тебя я трачу своё время. А время у нас всё ещё — деньги. Джисон кивает. Послушно. Потому что Кристофера лучше стоит слушаться, потому что Кристофер прав, он же взрослый. Он не может не быть прав. И Джисон остаётся, снова делает шаг, снова доходит до стола, но теперь огибает его и плюхается в то самое кресло. Мёртвое. Неживое. Как, наверное, всё в этой антикварной лавке. Джисону тут иногда жутко, потому что ему кажется, что каждая вещь смотрит на него, шепчется, оставляет следы. Но для Кристофера эта лавка — целая жизнь. И поэтому Джисон сюда из раза в раз приходит, пытаясь с ней подружиться. По стенам размазывается шипение. Минхо дёргается, когда Кристофер надавливает на торс. И у Джисона всё поджимается, все его переломанные когда-то рёбра начинают тоже ныть. Но Кристофер только задумчиво хмурит брови. Настраивается. И выпаливает то, чего Джисон не ожидал: — Минхо, я могу задать тебе немного личный вопрос? — Джисон видит, как спина у Минхо напрягается. Под этой тонкой рубашкой тяжело не заметить его острые лопатки. Но он кивает. Кивает и, Джисон уверен, снова жмурится. — У тебя альбинизм? И снова кивок. Только с дрожащим. — Да… Кристофер улыбается и поправляет чужой воротник. — У тебя очень сильные ушибы, ничего не сломано, но… Может, всё же в больницу? Кровоподтеки очень большие, это может быть для тебя опасно? — Нет, нет… Это не опасно, просто сходить долго будет. Всё в порядке. Джисон отвисает. В голове не укладывается это слово: «альбинизм». Значит, волосы Минхо натуральные? Значит, красный ободок радужки на небесных глазах — это не какая-то иллюзия? Значит, поэтому Хёнджин так плевался этим «родился»? Потому что Ли Минхо взаправду такой чудаковатый, звероватый, похожий на ягнёнка. Пробел в природе. Ошибка. Джисон вскакивает с кресла, огибает копающегося в аптечке Кристофера и дёргает на себя Минхо. Бесцеремонно так, надавливает двумя ладонями на щёки, не разрешая отвернуться. Глупое детское любопытство сдавливает грудину, снова проламывает рёбра, только Джисон даёт на это добро, и сердце лижет что-то такое нежное. Небесное. Ведь Ли Минхо оказался и правда неземным. Когда Минхо начинает вырываться из рук более уверенно, Кристофер отлипает от красного креста. — Джисон, что ты?.. — Так это всё настоящее? Волосы тоже? И глаза? И кожа, это не пудра? — он дышит притихшему Минхо в щёку, оглаживает скулы, большими пальцами лезет прямо под глаза. И не понятно, кто напуган больше — Кристофер сбоку, который знает всю подростковую жестокость Джисона, или Минхо, которого до этого никто так близко не рассматривал. Потому что боялись подходить. Потому что его лицо — это неправильно. — Вау… Я думал, что ты просто фрик. — Такой себе комплимент, — Кристофер фыркает и сжимает ладонь на плече Джисона. — А теперь отлипни от него. Это бестактно. — Бес… Что? — Джисон отходит в сторону, позволяя Минхо начать дышать заново. И встречается с грозным взглядом Кристофера. Немного пугающим. Джисон теперь пристыжен. — То. Придурок ты. Сядь в кресло и не мешай. И Джисон садится. И не мешает. Пытается слиться с потрёпанной кожей. Но совсем изредка замечает теперь на себе беглый, дрожащий взгляд. Минхо поглядывает из-за плеча, как бы невзначай, когда Кристофер обрабатывает рану на скуле; цепляется за Джисона, который не даёт ответной реакции — запретили. И Джисон так и остаётся в своих мыслях, когда они везут Минхо домой, даже не замечает на своём заднем сиденье, когда они его оставляют возле остановки — по просьбе самого Минхо, — когда Кристофер с ним прощается, когда Минхо жмурится и машет ему, вроде бы, ладонью — он всего этого не замечает, потому что под рёбрами пылает ярость. Ли Минхо били всё это время не за выбор. Его били за сущность. За инаковость. За чертову несправедливость. За то, что он таким родился. Его били не по лицу и рёбрам, а прямо по сердцу. И, наверное, больнее всего было не из-за кулаков, а из-за липких, ничтожных слов, которые к нему цепляли как ярлыки. Как быть с таким, Джисона отец не учил. И, наверное, Джисону впервые нужно сделать выбор самостоятельно. Он — грешник. А Ли Минхо — всего лишь мальчик-ягнёнок, распятый на собственном безмолвии. А Джисон — всего лишь мальчишка, которого научили держать руки всегда возле головы, но не научили, как складывать их в молитве. Джисон смотрит на Минхо и впервые хочет не наказания, а прощения.