Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Минхо всегда знал, что он грешник. Дьявольский сын. Ошибка природы. Пробел в системе. И всегда он — Минхо — тянет всех за собой в ад. Мама вбивала ему это в голову, как мантру, если не с самого рождения в поисках вариантов избавить своего сына от этого наказания, то с того момента, когда эти поиски оборвались диагнозом в медкарте. Коротким, но кричащим. Она всегда говорила: «Молись, Минхо, проси прощения». Она всегда утягивала его к земле, на колени, приговаривая: «Целуй землю, по которой ходишь, ведь она дала тебе на это право. И молись, молись, Минхо, Богу, и, возможно, ты после смерти заслужишь прощения. И признания». Признание. Очень созвучно с презрением. И второе Минхо ощущал на своём теле каждый божий день. И его наказание было не в самой внешности, не в той телесности, за которую всегда упрекала его мама, а в ненависти, которую он с самого детства вынашивал к сверстникам, матери, Богу и себе. Сноу-Ридж. Минхо кажется, что в этом маленьком городке вечная зима. Он был бы этому очень рад, будь оно так. Тогда мама сможет полностью выдохнуть, тогда он не будет бояться с каждым лучом солнца, прорезающим облака, выходить на улицу. Тогда, возможно, и он начнёт дышать чуточку спокойнее. Д ы ш а т ь. Минхо дышит через раз, сидит на широком подоконнике своей комнаты и приваливается лбом к узорчатому стеклу. Там тут же остаётся отпечаток его дыхания, неловкий взмах пальца, и теперь полуулыбка вниз. Рёбра ломит. Пусть Кристофер сказал, что переломов нет, Минхо в этом не уверен. Болит. Прямо под грудью. Там что-то тянет, рвётся, клокочет, рычит, не успокаивается. И щёки, щёки всё ещё горят. Горят и даже не краснеют. — Ничтожество, — Минхо ударяется лбом об окно, и оно радостно трещит. Наверное, больно только ему — Минхо, — когда его бьют, пинают, издеваются. Наверное, больно только ему, когда его каждое воскресенье мать тянет за руку в ненавистную церковь, будто боясь, что, если его кисть не будет в жёстких оковах, он убежит. И Минхо бы и правда убежал. Прямо в горы, которые он заметил на въезде в город: они выглядывали из маленького леса, точёными пиками разрезали облака. Убежал бы, потому что в Сноу-Ридж, несмотря на холод, всё ещё хуже. Наверное, как никогда плохо. Минхо здесь хочется исчезнуть, остаться навсегда в тепле своей комнаты, слиться со стенами и надеяться, что Бог его простит. Что он его простит за всю ту ненависть, которую он питает к местной церквушке. Что он простит за все просьбы убить всех тех, кто там служит. И простит за то, что Минхо ненавидит за слепоту и глупость собственную мать. Потому что так неправильно, Минхо, ведь ты — ошибка. Ведь ты — ничтожество. И щёки горят. Их ласково пару часов назад сжимали чужие ладони, грубоватые, шершавые, горячие из-за тех дурацких кружек с чаем, к которым так никто из них двоих и не притронулся. Как этот Хан Джисон мог вообще его трогать? Как в его глазах могло что-то светиться, как он только мог… Хан Джисон странный. Минхо это понял сразу, когда тот его не бил, но никого не останавливал. Странный, потому что отдал свою шапку. Странный, потому что помог подняться. И невыносимый, потому что почему-то просит бить в ответ. Защищаться. Хан Джисон просит его защищаться, но сам бьёт больнее всех тех ребят, прямо по сердцу. Какими-то странными фразами и ножом, который точно прячет в этих горячих ладонях. Потому что по-другому он бы Минхо не трогал, потому что сердце Минхо бы так сильно сейчас не кровоточило. На улице быстро темнеет. В комнате пахнет сыростью и ненавистным ладаном, запах которого Минхо каждый раз тянет из церкви. Думать об этом не хочется. По-хорошему хочется вообще забыть, что такое церковь, хочется, чтобы она сгорела к чертям вместе со всеми служащими. Но Минхо о ней думает, потому что завтра уже пятница и остаются ничтожные дни до воскресной службы. Минхо спрыгивает с подоконника, колени подгибаются от предательской боли. Там цветут галактики, совсем новые, ещё никем не открытые. По телу Минхо всё чаще взрываются сверхновые, которые приходится обрабатывать в тайне от матери вонючей мазью. Удивительно, как она до сих пор верит этим жалким фразам: «Я упал», «это я ударился» и «я слишком неуклюжий». За разбитые губы оправдываться даже не приходится, Минхо их самостоятельно сдирает в кровь. Он устал. И он до конца не понимает от чего именно. Наверное, Ли Минхо устал жить. И ненавидеть. Он ложится на узкую кровать возле стенки, перекатывается на ноющий бок. Комната большая, отопление едва ли греет стены. Шторы распахнуты настежь, и можно видеть, как сахарная пудра покрывает деревья впереди, а где-то там, в глубине леса, острыми зубцами расчёски виднеются горы. Вот бы когда-то в них сбежать. И больше никогда не существовать.

❅❅❅

Как бы ему ни нравились эти мысли, но Хан Джисона нужно поблагодарить. Отдать ему, наконец, шапку. Посмотреть по-человечески в глаза. И, возможно, попросить. Попросить отстать от него, дать ему — Минхо — дожить этот год спокойно, пообещать, что он исчезнет сразу после окончания школы. Потому что ударить в ответ у него не получится. Потому что не так его учили жить. Но Хан Джисона выловить в этой небольшой, двухэтажной школе оказалось очень сложно. Он прогуливал физкультуру, на которой можно было бы к нему подбежать и попросить отойти. Он сидел всегда где-то в середине класса, в то время, как Минхо прятался за партами в самом конце. И в столовой Хан Джисон тоже всегда был не один. Всегда с компанией, к которой, Минхо уже понял, подходить просто так не стоит. И вообще к людям здесь подходить лучше не стоит, они сами его избегают. Минхо привык к тому, что на него или стараются не смотреть, или смотрят с презрением. Возможно, многие, как и Джисон, думают, что это всего лишь образ. Что за небесными глазами в красном ободке скрывается чернота, что волосы у него убиты краской, а лицо он каждое утро окунает в муку. Минхо тоже хотелось бы, чтобы это было правдой, но вместо этого у него записи на месяцы вперёд к врачам, тяжёлая аптечка с таблетками на спине и боязнь солнца. Исключением оказался Кристофер. После того вопроса он только криво улыбнулся и даже не отвёл взгляда. И Хан Джисон… Хан Джисон тогда творил какие-то глупости, заставляющие Минхо бояться. Он всегда врал. Ему было чертовски страшно, когда его били, когда зажимали по углам, когда на него смотрели, как на животное. Ему было страшно ходить в церковь. Ему было страшно выходить из дома. Но ему приходилось принимать это как должное. И никогда… Никогда не отступать. Так вышло, что Хан Джисон нашел Минхо сам. Минхо медленно тянет своё тело по коридору. Последним уроком была математика, от которой мозг медленно разлагался. Парень заворачивает за угол, но не успевает сделать шаг, как его утягивают назад. И тянут… тянут, как тряпичную куклу, в сторону мужской раздевалки. Запястье больно сдавливают, там снова расцветут гематомы. И, скорее всего, на коленях тоже расцветут, потому что его с силой толкают в раздевалку, он теряет в темноте координацию и валится на пол. А вместе со светом стены начинает ласкать смех. Глубокий такой. Минхо кажется, что этот смех обворожительный. Перед лицом тут же появляется обладатель. Растрёпанный, с перетянутым на шее галстуком. У Джисона бобовые глаза и десневая улыбка, а ещё разбитая скула и едва заметные пятна на шее. Он похож на отщепенца. Очень красиво смеющегося урода. — Ты питаешься святым духом, Минхо? — Джисон наклоняется к его лицу и тянет за подмышки вверх. — Я тебя совсем легонько толкнул, а ты полетел на пол, как пёрышко. Минхо тяжело дышит, вставая на ноги. Джисон прав, в какой-то степени. Минхо ест совсем мало, когда придётся. Когда мама не такая раздражённая, когда от разговоров за столом не подкатывает ком тошноты. Но приходится только улыбнуться в надежде, что Джисон сейчас не ударит. И он правда не бьёт, только снова тянет куда-то, в этот раз не за запястье, а хватаясь за ладонь. Они тут же падают на скамейку. Тяжело дышат. В раздевалке воняет дешёвыми духами и потом. А от Джисона пахнет спиртом и табаком. Он поворачивает к Минхо голову, наклоняет её как-то любезно и снова тянет уголки губ вверх. — Ты сегодня пялился на меня целый день. Чего хотел? — Джисон вскидывает брови, откидывается спиной к стене, пачкая краской рубашку. Минхо звякает молнией, вываливает наружу шапку. Стиранную. Пахнущую лавандой. — Я постирал. Это твоя вещь, — Джисон не забирает, даже не тянется к шапке, поэтому Минхо её оставляет на скамейке, на том ничтожном расстоянии, на котором они сидят друг от друга. — И это всё? — Джисон хмыкает, сминая шапку в ладонях. Его лоб забавно морщится, и он весь выглядит как-то растерянно. Поэтому Минхо отворачивается, чтобы улыбнуться. Совсем чуть-чуть, а после разворачивается и сжимает губы. Надо просто сказать. В этом нет ничего сложного — в благодарности. — И я… — Джисон снова смотрит. Этой раздевалке лампочка совсем не помогает, светит тусклым желтоватым светом и попеременно мигает. Минхо кажется, что лучше бы её вообще здесь не было. Чтобы никто его не видел. И сейчас, чтобы Джисон так в упор не смотрел. — Я хотел поблагодарить тебя. За то, что вчера помог. — Тебе помог Кристофер, ты его уже благодарил, — отмахивается. Ладонью. Как от грязи. И Минхо его понимает, поэтому даже не обижается. — Всё равно спасибо, — склоняет голову. Потом скрипит скамья. Поднимается Минхо совсем неуверенно, нащупывает рюкзак, а потом снова чувствует боль в запястье. Что ж это такое… Почему его никогда не могут просто отпустить. Джисон легонько его дёргает и молчит. Только мажет взглядом по телу и хмурит лоб. — Да что с тобой не так? — он плюется как-то слишком ядовито. Минхо и не ждал ответа, и не ждал благосклонности. — Тебя бьют, а ты благодаришь. Зачем так унижаться? — Ты не бил. — Но я мог. — Но ты не бил. И Джисон бьёт. Вскакивает со скамьи и бьёт наотмашь по лицу. Толкает Минхо спиной к другой стене, но затылок ловит. Смотрит на подрагивающую скулу, она у Минхо краснеет и ужасно ноет. Но синяк не расцветёт, Джисон умеет рассчитывать силу. Он хватает Минхо за галстук, наматывая его на ладонь, и тянет, так, чтобы он душил. И шипит, прямо в губы. — А сейчас. Сейчас ты тоже будешь благодарить? — Джисон дёргает его шею. Она тонкая, ей не составит труда сломаться. Как и Минхо. Минхо не составит труда доломать. Он только укладывает влажные ладони на чужие плечи и надеется, что всё пройдёт быстро. Но галстук на шее расслабляется, а Джисон вместо того, чтобы ударить снова, оглаживает красную щёку. — И чего ты сейчас плачешь? Плачешь. Это враньё. Минхо не плачет. Но он касается щеки, сталкиваясь с пальцами Джисона, а под ними влага. Наверное, Джисон, когда бил, зацепил нерв. Или Минхо правда стало страшно, потому что его ещё никогда не душили. Джисон делает шаг назад и вскидывает голову к потолку. Он потресканный, Минхо тоже туда смотрит. Над ними нет Бога. А над Джисоном нет нимба. Но почему-то Минхо расслабляется, почему-то кажется, что Джисон больше не ударит. — Пошли, — он кивает на дверь раздевалки и сам подбирает рюкзак Минхо, чтобы тот точно потянулся следом. Но он всё равно стоит возле стены, чешет локоть и переминается на пятках. — Не буду я тебя бить. Пошли. Ко мне. Мама сегодня пирог пекла. Вот и всё. Наверное, это такие у Джисона извинения. В виде острого ножа. Потому что сердце у Минхо снова начинает ныть. Рёбра ломаются не под кулаками, а словами. А еще под теплом чужой руки, когда Джисон мягко хватает Минхо за ладонь и тянет осторожно к выходу. Тянет к себе домой. Там будет пирог. И тепло.

❅❅❅

У Джисона дома оказывается прохладно. Так, что рубашку приходится натягивать на ладони, а пальцы поджимать к стопам. У Джисона дома почти нет ковров, только жалкая дорожка в коридоре, а после — голый линолеум. Красивый, чистый, но холодный. Но, наверное, только Минхо здесь холодно, потому что мама Джисона бегает по дому без носков и в лёгком платье, носится из кухни в гостиную, чтобы не пропускать детали идущей по телевизору дорамы. Что-то криминальное, Минхо из кухни слышит вой сирен. Они иногда перекликаются с воплями Сноу-Ридж. Джисон его предал. Как только они вошли в дом, прошли по узкому коридору, где их застала женщина, он впихнул Минхо в её руки и убежал в комнату. Было стыдно. Но Минхо узнал, что маму Джисона зовут Сохи, она очень любит корицу и парное молоко. Поэтому, не слушая ни Минхо, ни телевизор, она пятнадцать минут тряслась над плитой. — Так, значит, ты недавно переехал? Я раньше тебя не видела, — Сохи двигает небольшую тарелку с кусочками яблочного пирога к Минхо и ставит две дымящиеся кружки рядом. Не с молоком, как оказалось, с какао. Джисон его, вроде, любит. — Да. Месяц где-то, — Минхо жмётся ладонями к чашке. Греется. Они костенеют от холода. А мама Джисона его рассматривает, пробираясь прямо под кожу. И ему не остаётся выбора — он прячет нос в кружке. — О, вот и Джисон, — она оставляет полотенце болтаться на спинке стула. И Минхо чувствует спиной чужую грудь. — Мы в комнату. Отец скоро придёт? — и пока женщина ничего не ответила, Джисон хватает две кружки, заставляя Минхо поднять тарелку. И кивает головой на выход. — Не думаю. У них на заводе завал. Зима пришла в этом году слишком быстро. Сохи ещё что-то лепечет, пока Джисон толкает Минхо к своей комнате. Он сухо отвечает ей протяжным «угу» и хлопает за собой дверь. У Джисона в комнате неубрано. Минхо даже этому улыбается, потому что бардак просто похож на Хаос. На столе валяются стопками учебники, кучи каких-то бумаг: исписанных, разрисованных, разорванных. Коробка из-под хлопьев, она похожа на маленький разноцветный гроб. Грязная тарелка, от неё пахнет молоком; там топили таракана. Две кружки: в одной куча пакетиков, на ярлыках какие-то нелепые фразы: «будь добрее», «жизнь без поражений — память без воспоминаний». А кровать у него не кровать вовсе. Футон, валяющийся под стеной. Он весь наслоен пледами, покрывалами и горой подушек. А напротив телевизор, очень старый. Только диски вставлять, но Минхо кажется, что он давно уже не обслуживается. Под потолком висят горшки с растениями, потускневшими и замёрзшими. И, наверное, весь Хаос существовал на стенах. Какие-то плакаты, бойз-бэнды, в которых Минхо не разбирался, краденый дорожный знак, табличка на двери «курить можно», и стены. Стены когда-то белые-белые стали шрамированы надписями. Кажется, молитвами. Вырезаны чёрным маркером и ручкой. «Why… Why not?», что-то из песен, кажется, «любовь — это всё, любовь — это ты». Минхо хмыкает, оставляя тарелку с пирогом на столе. К ней приклеивается социалистическая революция. Комната Джисона — огрызок декабря. На полу ошмётки снега, а на подоконнике отпечатки кошачьих лап. Минхо кажется, что комната похожа на маленькую гробницу. Только вместо трупов тут чужое умершее детство. — Держи, — Джисон протягивает серый свитер. Он крупной вязки, чуть-чуть колет ладони. — Тебе холодно. Поясняет, но непонятно зачем. Возможно, Минхо не просто холодно. Возможно, руки дрожат всё ещё из-за перманентного страха, что его уличат во лжи. Но свитер он натягивает. Царапает им шею, но кутается в ворот посильнее. Джисон садится на стул возле стола и кивает Минхо на кровать. Незаправленную, конечно. Она пружинит и слегка скрипит. Чуть шире, чем у самого Минхо, чуть мягче и чуть комфортнее. Пахнет мандаринами. — Ты, это… — Джисон упирается локтями о колени. Его спина, как маленький холм. Возможно, это и есть Голгофа. Возможно, туда Минхо всё время надо? — Извини меня. Щека сильно болит? Всё, что может делать Минхо — кивать. Или вниз-вверх, или в стороны: вправо-влево. Ему кажется, что горло царапают когти. Монстра, который живёт в его маленьком теле. Поэтому Минхо качает головой: нет, щека не болит. Просто рёбра проламываются вовнутрь. — Ясно, какао будешь? И снова кивок. А после ладони обжигает горячим. У Джисона в комнате комфортно. Когда второй кусок пирога прячется за щеками, Джисон щёлкает ноутбуком, и из колонок тихо рычит рок. А потом хип-хоп. А потом какая-то баллада. Минхо вообще-то не разбирается. Он слушает только хор. Например: Ave Maria или Salve Regina. Только на конце с крестом на лбу. Поэтому он не замечает, как течёт через пальцы время. Как снег заметает форточку, и Джисону приходится по ней периодически стучать, чтобы ставни не примёрзли. И уходить отсюда не хочется. Во-первых, по темноте идти страшно, а во-вторых — дома ещё страшнее. Минхо дёргается, когда кровать под ним прогибается. Джисон ударяется своим коленом о чужое и этим заставляет посмотреть на себя. Джисон забавный. Он немного дурной, моментами агрессивный. Но Минхо ему это прощает. Его всю жизнь то учат прощать, то просить прощения. А с Джисоном за эти дни по-другому не получается. И смотреть на него тоже сложно, но Минхо пытается. Он же не настолько слабак. Но Джисон смотрит тоже, прямо в глаза: дрожащие. Они такие уродские, они не стоят на месте, как у наркомана, прыгают туда-сюда. И плохо видят. Поэтому Минхо всё равно взгляд отводит. Стыдно. — Ты такой тихий. Будто даже не дышишь, — Джисон откидывается на локти и уставляется в потолок. Минхо тоже так хочется, поэтому он выпускает из рук давно пустую чашку, откидывается на локти, прогибается в хребтине и совсем падает на спину. А Джисон смеётся. И падает рядом. — Слабак. — Красиво. А на потолке звёзды. Зелёные. Много-много. Они теряются в пятнах и слезающей штукатурке. И Джисон смотрит на Минхо, его дрожащие глаза и закушенные губы. И тоже говорит: — Ага, красиво, — а потом отворачивается. И смотрит тоже на эти звёзды. И начинает спрашивать: — Говорят, ты из штатов. Минхо пожимает плечами. — Я в разных жил. Видишь ли… С моей болезнью, — он тянет гласные, ёрзает на простынях. Шея ужасно чешется. — Солнце противопоказано. — Вы поэтому приехали в эту срань? Сноу-Ридж. Двуликий монстр. Наполовину состоит из скал и леса, наполовину из жестокости. Минхо слышал. Говорят, тут люди пропадают. Говорят, они не возвращаются живыми. — Всё так плохо? — он смотрит на Джисона и думает, что на нём есть тоже Сноу-Ридж. Джисон здесь родился. Джисон, стало быть, здесь и умрёт. — Тут холодно. Даже летом. Зима приходит рано. Промзона грязнит воздух. И много ублюдков. На каждый район по насильнику. — Ты поэтому такой? — раскусывает. Кровь льётся в горло. По взгляду Джисона понятно, не стоило спрашивать. Разбитые кулаки и ярость не из ребёнка, а из взрослого взялась. — А все говорят, что ты фрик, потому что из штатов. Но ты просто таким родился. Так вот оно что. Но Минхо не верит. У Джисона глаза добрые. Вот с ними рождаются. А жесткими становятся. — Я их понимаю, — Минхо медленно поднимается. К спине всё липнет наволочка и чужой взгляд. Джисон поднимается следом и слушает. — Я тоже пугаюсь своего отражения. Ненавижу зеркала. В церкви всё время говорят, что только молитвами я смогу себе помочь. Но это враньё. Я знаю. Легче умереть. — Так почему всё ещё живешь? Дейтсвительно. Минхо ведь пытался. Почему? — Страшно. Вот так вот. Куда проще, чем казалось. Джисон дёргает ногами. Отбивает какой-то самому себе известный ритм. Равномерно: «тук-тук-тук». Минхо кажется, что эту мелодию он уже сегодня слышал. А перед глазами всё крутится эта глупая фраза: «Любовь — это всё, любовь — это ты»… — Я вот что думаю, — Джисон поворачивается к Минхо и хватает того за галстук. Не тянет, просто прячет выбивающийся из-под свитера конец. — Ты, конечно… — он обводит указательным пальцем чужое лицо и хмыкает, — интересный. Но ты не пачкаешь землю этим, в церкви одни шарлатаны. Наживаются только на населении. Это же прикольно, ну… Твоя внешность. Как у ангела. Это они должны тебе молиться. — Чего? — Я шучу. Просто не парься. И это… — Джисон отпускает кончик галстука и склоняет голову на бок. В полумраке комнаты не видно его смущения, но Минхо чувствует. Он тоже смущён. Просто эмоции ему легче прятать. Он всю жизнь это делает. — Давай в воскресенье погуляем? М? — Твои дружки меня избивают. Я тебя уже поблагодарил, но тебе же лучше, если ты от меня отстанешь. И Минхо вообще-то прав. Вот только Джисону срать на всех них. Минхо он бить не хочет. Ему не понравилось. Минхо хочется защитить. А Джисона, когда учили драться, не учили различать, кто плохой, а кто хороший. Поэтому это Джисон решит сам. — И что, мне теперь ни с кем другим не общаться? Да насрать мне, ясно? Мои друзья всегда будут со мной. Но это не значит, что в понедельник, Джисон его защитит. Навряд ли. Наверное, Минхо это устраивает. — У меня в воскресенье служба. Давай, может, в другой день? — и отказывать не хочется, а на службу идти тем более. Он бы всё отдал, чтобы вычеркнуть воскресенье из недели. — Она утром. Я в это время в воскресенье вижу господа бога. Вечером пойдём, дай мне свой номер. И, наверное, Джисону не стоит говорить, что он после службы сам себя собрать по частям не может. Что он сидит в ванной, пытаясь смыть с себя белизну, которую он не просил. Минхо грешник. С ним по-другому нельзя. А тут еще и телефон. Это уже проблемка посерьезнее. — Эм… Давай просто я к тебе приду? — Минхо увиливает, и Джисон это подмечает. Светит ему экраном телефона в лицо и включает поисковую строку в сообщениях. — Не, я могу быть не дома. Давай, говори свой номер, — Джисон жуёт губу и ждёт. Жуёт и смотрит. Жуёт и… — У тебя телефона что ли нет? Двадцать первый век, без этой штуки никуда. И машет им прямо перед глазами. Минхо запрокидывает голову и стискивает зубы. Маленькие звёзды остаются на сетчатке глаза. — Ты будешь смеяться, — он смотрит на удивленного Джисона. Будет, точно. Но тот машет головой. — Боже, рожай. И Минхо лезет в карман скинутого у кровати рюкзака. А потом его освещают экраном. И Джисон смеётся. Громко и заливисто. Кажется, даже за живот держится. Но Минхо не обидно, он тоже улыбается. Щёки теперь болят. — Господи, — он пытается отогнать от себя смех, выхватывая у Минхо из рук железяку, — раскладушка. Боже, это что, «Нокиа»? У моей бабки даже такого не было. Н-да, — он вздыхает, толкает Минхо в плечо, отдавая телефон. — На таком переписываться будет сложно. Но звонить-то возможно? — Да. — Диктуй. И Минхо диктует. Всё ещё смущается, но диктует. А в контактах он светится как «Белоснежка». И он даже не против. — Я позвоню. Но чего у тебя такое старье? Сейчас продаются дешевые сенсорные. — У моей мамы другие взгляды. Я когда-то даже накопил на нормальный, но… У меня не то, чтобы были друзья, чтобы с кем-то общаться. Решил не тратить деньги. Джисон качает головой. Поднимается с кровати и тянет Минхо за собой. Прямо за ладони. Они бьются лбами. А потом еще раз, чтобы не поссориться. — Да ты прямо ходячее несчастье. Джисон помогает Минхо добраться до прихожей. Сохи спит напротив телевизора. Там крутят новости. Минхо пытается снять свитер, но Джисон его одёргивает. Насильно натягивает поверх него куртку. И потом шапку. Ласково бьёт по щеке. И открывает дверь. — Я наберу через полчаса. Ответь мне, чтобы я знал, не сгрызли ли тебя собаки. И Минхо кивает. Кивает и понимает: в Сноу-Ридж остерегаться нужно не собак, а людей. Поэтому Джисону он звонит. И тыкает на стершиеся со временем кнопки, выводя обычное:

«Джисон»

❅❅❅

Воскресенье — замерзшее лицо Бога. В этот день снегом заметало улицы, на крыльце церкви скопился большой сугроб. Там отпечатались лапы бродячих собак. Сноу-Ридж пел звоном колокола и воем беспризорников. Было утро воскресенья, которое плавно перекатывалось в день, но Минхо не заметил, как в сумраке вечера мама снова потащила его к церкви, оставив у порога одного. Вечерняя месса пахла ладаном и неторопливым шуршанием женских юбок, промокших насквозь в снегу. Минхо держится за карман, нащупывая там толстое тельце телефона, и думает, что это будет провал. Так и случается, когда двери церкви открываются перед ним. Он падает на колени, он вслушивается в звон органа. Он молится, читает «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Он шепчет вместо слов молитвы проклятия, он смотрит на алтарь, на распятого Христа, он смотрит в глаза Девы Марии и молится, чтобы из них пошла кровь, такая же, как его — преданная, уродская. Минхо очень жаль, Минхо целует иконы и молится, чтобы его смерть была быстрой. Чтобы после смерти он обрёл покой, чтобы с него сняли кожу, чтобы он стал по-настоящему нагим. Сквозь витражи почти не пробивается свет. Он проламывается под холодом ноября, но тень Минхо падает от сотни свечей. Сгорбленная перед алтарём спина. Острые лопатки — кости, вырванные крылья. Деревянные скамьи скрипят при малейшем движении. Как раненые псы, закиданные камнями и обласканные детьми. Минхо видит это — жестокость в глазах местных детей, детей Сноу-Ридж. Она есть и в Джисоне, в Джисоне, бьющем наотмашь; в Джисоне, смеющимся слишком открыто для болезненной язвы. Иногда Минхо кажется, что у него в голове опухоль, что его внешность — это прикрытие. Что он дьявольское отродье. Что мама оказалась права — покаяние ему прощения не принесёт. Минхо продолжает стоять на коленях перед статуей Девы Марии — белая, как снег в Сноу-Ридже, она держит младенца, чьи руки вытянуты к нему. Но глаза мраморно слепы. Как у Минхо — безразлично отстранённые. Пахнет воском и холодным камнем. Последние прихожане уходят, тихо закрывая за собой тяжёлую дверь. А перед ним образ — не Бога. Грешника. У него длинная мантия и тяжёлый крест. У него мозолистые пальцы, обжигающие нежную кожу подбородка. У него — варварская улыбка. А у Минхо только чистое смирение и тихий страх. Голос сверху мягкий, как исповедь: — Тело твоё — храм, дитя моё… и в храме всегда приносят жертвы. И Минхо сглатывает, пока с его спины на холодный пол опускается белая куртка. А горло до сих пор колет чужой свитер. И сердце тоже колет — Минхо грязный. Минхо недостойный. Святой отец перед ним улыбается, будто говорит о молитве. Но Минхо уже не слышит смысла слов, только чувствует тихую вибрацию в кармане, и, что тень закрывает свет от лампад.