Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Вещь. Коричневый цвет

вещи. Чей контур стерт.

Сумерки. Больше нет

ничего. Натюрморт.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

Ему снится бог. Маленький, весь разноцветный и искрящийся. Он звенит булавками, натыканными в тело, и о чём-то вечно щебечет: то ли о конце света, то ли о первой любви. Каждый раз сон ощущается по-разному, он — крутящийся калейдоскоп. Хочется его разобрать на части, посмотреть, из каких это кристаллов он состоит — этот маленький бог, которого никак невозможно поймать. У маленького бога туго-туго перевязана жёлтым шарфом шея. Кажется, вот-вот лопнет, взорвётся, разлетится, но из гортани вырывается только яркий-яркий смех, такой весь искрящийся и пронизывающий ослабевшее сердце. Утром из-за звона в ушах хочется плакать, но он держится. Каждое утро держится, хватается за разбросанные одеяла, тычется носом в подушку и надеется, что эти сны никогда не закончатся. Маленький бог не исчезает. Он вообще-то и после сна ходит всегда где-то рядом: пробегает мимо Солнечного, целует щёками сугробы. Он первым проносится между антикварной лавкой и занимает последнюю парту в классе. Кажется, никому уже нет дела в этом городе до учёбы, но почему-то он каждый день туда ходит. Пытается поспеть за маленьким богом и падает на стул с одышкой. Потом снова наступает ночь, и маленький бог улыбается, хватая его за руку. Так странно — видеть его улыбающимся. Так странно — чувствовать фантомное тепло его кожи, дыхание в районе шеи — маленький бог же всегда был ниже. Чуть ли не на полголовы. Так странно снова смотреть в его блестящие глаза, видеть белоснежную кожу и трогать пушистые, облачные волосы. Так странно слышать его смех. Да, странно… Ведь Ли Минхо почти никогда не смеялся и никуда не спешил. Джисон зажмуривает глаза, пытаясь ухватиться за этого маленького бога. Да, странно. Ведь, Ли Минхо же хотел жить. Верно? Тогда почему он умер?              

❅❅❅

3 месяца спустя

май.

— Эй! Сердце колотится в ушах. Тяжело бежать, когда плохо видишь и еще хуже слышишь. Джисон бы сказал, что в такие моменты чувствуешь себя отвратно. Вот только Джисон уже не помнит, когда в последний раз хоть что-то чувствовал. Агрессия в нём первородная, она всегда была частью его; подавляемая лишь внешними факторами, за чувство это уже не считается. Джисон сворачивает за проблеском тени в переулок, слышит сзади себя еще тяжелый топот ног, но он всё равно валится на какого-то мальчишку, раздирает его щеку об острый асфальт, который совсем недавно проявился сквозь кучи снега. Май обдувает лицо северным ветром, пришедшим откуда-то из-за гор. Джисон втягивает удушающий воздух носом и с силой бьет в испуганное лицо. Под костяшками хрустит нос и клацает челюсть — кажется, там что-то пережимается. Мальчишка, на удивление, не плачет — только гулко стонет. — Кусок дерьма, — Джисон плюет ему в ноги и придушивает шею. Мальчишка не плачет, наверное, потому что осознает свою ошибку. Или в детстве его хорошенько секли за слёзы, как было с большей частью таких же звероватых детей. — Еще хочется кого-то обидеть? Джисон трясет мальчишку за шею, видит, как лицо, резко покачиваясь, медленно багровеет. Маленькая, пустая кукла, которую так легко сломать. Джисон знает: насилие насилием не высечь, но это единственное, что ему остаётся после всего того, что он пережил. Это единственное, что позволяет отвлечься. Это единственное — боль после драк, крики, ссоры, вечно ноющие ребра и надколотые зубы, — что служит признаком его жизни и существования. Джисон снова заносит кулак над ослабевшим телом мальчишки — даже не знает, как того зовут, — но сталкивается лишь с чьей-то шершавой ладонью, грубым словом в затылок и толчком, из-за чего валится набок. Мальчишка медленно встаёт из-под него, кряхтит и покачивается. Пачкает редкий снег алой кровью и убегает, пока снова не погнались следом. — Вставай, — Джисона встряхивают за капюшон куртки, молния впивается в раздертый подбородок, слегка отрезвляя. Парень напрягает зрение и видит перед собой недовольное лицо Кристофера. Тот как будто за последний год слишком постарел. — Придурок, ты чего устроил?!        Джисон еле как отдирает себя от асфальта, не без помощи мужской руки, пытается снова не упасть из-за темнеющих глаз и звона в ушах. Кристофер всё ещё брезгливо держит его за капюшон и не прекращает причитать: — Тебе в одной из драк последние мозги отшибли? Ты хоть знаешь, кого сейчас так зверски избил?! — мужчина всё не унимается, толкает в плечо, хочет заглянуть в чужие глаза и увидеть хоть каплю благоразумия. Но всё, что он видит перед собой — ободранного пса, у которого в глазах не то что благоразумия нет, там нет ни сожаления, ни какого-либо тепла. — Да хоть царя Гороха, мне срать. Будет знать, как унижать ни в чем не повинных девочек, которые не могут дать сдачи. Джисон отбрасывает от себя руки Кристофера, делая шаг вперед. Грудную клетку сдавливает необъяснимая тревога, которая появляется теперь каждый раз после всплеска адреналина. Он засовывает трясущиеся руки в карманы куртки, выуживая смятую пачку сигарет, недавно украденную из местного киоска. Впереди низкие, перьевые облака разрезают горы. Откуда-то выглядывает ошметок весеннего солнца, который совсем не греет и только искусственно висит в центре неба. А небо само — грустно-серое, как будто не настоящее, вырванное из какой-то такой же грустной сказки. Джисону иногда кажется, что Сноу-Ридж находится под колпаком, за высокой стеной в виде горных хребтов. Интересно, кто-то вообще отсюда выбирался? Джисон никогда таких историй не слышал. Парень приваливается к стене дома, засовывая тонкую никотиновую палочку в рот. Прокусывает её кончик, ощущая терпкость на языке. Вот только зажигалка его подводит, и Кристофер успевает выхватить сигарету изо рта и смять её в своей руке. Джисон на него косится и зверовато скалится: — Какого хрена? Выходит скорее устало, чем зло. У Джисона еще целая пачка прячется в кармане. Он каждый день душит себя никотином, надеясь наконец-то задохнуться. Ни черта не получается, только в лёгких что-то вечно скребется. — Я бы тебя высек, будь у меня на это право, — Джисон хмыкает. Да уж… — Хорошо, что ты мне не отец.        Джисон уходит первым, засовывая руки в карманы куртки, тупит взгляд в тонкий слой снега. Перед Кристофером совсем немного стыдно. Он не заслужил такой агрессии в свою сторону, постоянного холода и провальных попыток помочь. Кристофер же делал и делает всё возможное для Джисона, чтобы тот хоть чуточку ожил, вот только ни Джисону, ни его оставшейся глупой жизни этого не нужно. Кристофер говорит, что в семнадцать жизнь не заканчивается. Но Джисон думает обратное, потому что вместе с жизнью его близкого друга закончилась и его. Терпкость на языке остаточная, хочется снова выудить сигарету, снова задохнуться едким дымом, но сзади до сих пор слышен хруст снега и прерывистое дыхание. Помощь Кристофера держится на чистом энтузиазме и страхе. Ведь один черт знает, что в голове у мальчиков-подростков, вечно страдающих и не желающих выбраться из своего страдания. Джисона понять можно, он за последние месяцы слишком много натерпелся: в больницу с пневмонией слегла мама, Хёнджин с семьей Ким переехали неизвестно куда, но точно подальше от сумасшествия Сноу-Риджа. Джисон потерял друга детства. Но самое главное — он потерял часть себя. Наверное, эта часть сгорела вместе с небольшой католической церковью и странным мальчиком, которого тот всё время защищал. Кристофер помнит тот день. Это было воскресенье после полудня, тогда в Сноу-Ридже впервые выглянуло солнце и пекло всем людям в спину. Конец февраля, на удивление, оказался слишком теплым и до жути спокойным. А потом в лавку ввалился Джисон, на его макушке свисала перекошенная шапка, шарф кое-как был затянут в полоборота, он весь дрожал и нервно подпрыгивал, пытаясь что-то сказать, но так ничего и не вышло. Джисон плакал, наверное, даже этого не чувствуя. Кристофер сломался в этот момент вместе с ним — он никогда не видел Джисона таким и впервые не знал, что с таким Джисоном делать. А потом все потянулись к пустырю, от которого воняло сажей. Было много каких-то важных лиц, а небо начало окрашиваться серой дымкой и переливами красно-синих сирен. Джисон упирался в плечо Кристофера, стараясь не упасть, и совсем не слушал взрослых, которые говорили о чьей-то смерти, пытались что-то узнать у него и повторяли вечное: Ли Минхо. — Крис… тело же не нашли… Почему они говорят, что он… — Джисон перевёл на него взгляд. Глаза — два стеклышка, в которых отражается его разбитая душа. — Не знаю… — Почему? — На этот вопрос так никому и не удалось ответить. Джисона уже было не собрать. Он начал исчезать. Кристофер знал, что Джисон редко бывал дома. Он потому и оставлял заднюю, запасную дверь своей лавки всегда открытой, чтобы пацан не мерз, часто звонил Такуми, потому что Такуми был самым старшим и самым рассудительным из их компании, и Кристофер, в конце концов, при всём отрицании Джисона, по-отцовски переживал. Джисон за эти месяцы стал прозрачным, почти бездушным. Он вечно пропадал в драках и называл это актом добродетели — бил, как он выражался, по делу. За два с половиной месяца он двенадцать раз побывал в травмпункте, семь раз его родителей вызывали в школу, из которых только два были удачными, и в эти дни Джисон выглядел хуже трупа — отец рассек ему шею и правую щеку попавшейся под руку вазой. По большей части никому не было дела до Джисона, потому что в первый месяц все обсуждали пожар и мальчика-убийцу, чьё тело так и не нашли, но не обозначили без вести пропавшим, а лишь лаконичным заглавием в газете: мёртв. А потом все забыли, что в Сноу-Ридже была такая странность: верующая неполная семья и чудаковатый больной мальчик, который являлся лишь тенью и не был ребёнком города. Поведение Джисона не было в этом случае оправданным, а его страдание было только личным и ничем не подкрепленным. Джисона били. На Джисона повесили громкое «педик», хотя всё так же его боялись, потому что теперь он всё чаще зверел и показывал свою сущность. Кристоферу было больно смотреть на его попытки сделать вид, что всё нормально и что так было всегда. Джисон медленно самоуничтожался, пытаясь найти то, что уже не вернуть. Ли Минхо был мертв. — Пора это принять, — как-то сказал Кристофер. И Джисон пропал на неделю. Кристофер нашёл его побитым в переулке и больше ничего не говорил. Верилось, что Джисон придёт в нормальное состояние — он не был тем, кто привязывался, и уж точно не тем, кто по ком-то мог страдать. Кристоферу так казалось, но Джисон был привязан и Джисон страдал, хотя пытался всем своим видом показать обратное. Идти за ним по пятам — идея плохая, но Кристофер упорно закрывал на всю нервозность Джисона глаза, потому что за него искренне боялся. Боялся, что Джисон по-настоящему исчезнет, что сделает какую-то глупость, что поступит, как поступил Минхо — выберет месть и смерть. Сноу-Ридж кусал спину резкими порывами ветра. Глаза изредка резало от бессилия. Джисон красноту слизистой, уродливые поцелуи луны и осунувшееся за несколько месяцев лицо оправдывал аллергией на позднее цветение, усталостью из-за скорых экзаменов в школе (он к ним даже не собирался начинать готовиться) и забывчивостью. Не хотелось никому рассказывать о сквозящей дырке в сердце, которую он проделал в попытках снова заставить его биться. Джисон зажевывает губу, сворачивая в знакомый переулок; частный сектор зажимает его узкими улочками и где-нигде дымящимися трубами. Сзади шаги становятся более редкими, Джисон хмыкает — Кристофер слишком очевиден в своей заботе. Тянуть свое полуживое тело с каждым днём становится всё сложнее, искать причину, чтобы встать с кровати — дело давно провальное. Тем не менее Джисон каждый раз встает, завтракает кружкой дешевого растворимого кофе и сигаретой, дымя ею на кухне, чтобы позлить отца, пытается присутствовать в школе, но чаще прячется где-то в гаражах или сбегает к Такуми в лапшичную, потому что тот ни разу не попытался залезть к нему в душу. Он только извинился за прошлую грубость и даже не сказал, что ему жаль. Только: — Никто такого не заслуживает. А Джисон подумал, что «заслужить» — это значит что-то сделать, чтобы с тобой такое произошло. Но Минхо просто хотел жить, и одинокий пустой крест под трубами в районе заброшенных зданий — это точно не то, что Минхо заслужил. Джисон присаживается на корточки, сперва оглядываясь. Кристофер отстал, когда понял, куда Джисон идёт. Впрочем, догадаться было несложно, поскольку здесь он бывает каждый день: сидит на холодной земле, пьет лимонное пиво и думает, что вместо горлышка бутылки у своих губ он бы снова хотел почувствовать теплые губы Минхо. Не потому что у них была любовь, а потому что они понимали друг друга, потому что Джисон знал — он Минхо нравился. Нравился, потому что Минхо был глуп и наивен, нравился, потому что Джисон был единственным, кто решил его защищать. Нравился, потому что Джисон обещал ему помочь.        Так почему ты, Хан Джисон, оставил его тогда? Почему в тот вечер, видя блестящие глаза напротив и онемевшие от быстрых и неумелых поцелуев губы, ты не предложил то, что твердило сердце? Почему ты его не забрал с собой? Чего ты, идиот, боялся? Джисон всхлипывает, оставляя бутылку с недопитым пивом в стороне. Он закрывает лицо руками, мелко вздрагивая, валится на землю, подтягивая к груди колени. Пожухлая трава, которая в Сноу-Ридже давно перестала быть зеленой, кусает голые щиколотки, а ледяной ветер царапает разгоряченные щеки. Плечи Джисона подскакивают, и он тихо воет, пытаясь отцепить от себя это удушающее чувство потери. Только здесь, возле самодельного креста, который они вкопали в землю вместе с Крисом и друзьями, он может позволить себе быть слабым, таким ничтожным, разваливающимся на части. А этот крест — единственное, что осталось от Минхо. Редкие сухие сообщения, найденный и выкраденный из опечатанной квартиры желтый шарф, перепачканный в крови, которую Джисон так и не смог отстирать, и воспоминания, которые только бледнеют, — это единственное, что осталось от Ли Минхо. У него почти не было вещей, не было любимых, дорогих сердцу игрушек, у него не было кружки для чая или кофе, из которой бы напиток был особенным, у него не было детства. К концу жизни у Ли Минхо был только Джисон, красная шапка с надписью «Angel» на лбу и старенький, зависающий телефон, которым он почти не пользовался, но хранил, потому что это подарок Джисона — всё это сгорело вместе с ним, видимо, даже тело, которое так и не смогли найти. Тело, которое не пытались искать, потому что так было проще. Проще признать аномалию мёртвой и больше к ней не возвращаться, ведь если бы Минхо нашли, пришлось бы разбираться, почему всё так произошло. Где были взрослые, когда маленькому мальчику нужна была помощь, куда смотрели учителя, когда того били, унижали и называли «ошибкой»? В конце концов, Ли Минхо остался бы виноват, потому что именно он убил священника и мать, потому что он стал опороченным чужой похотью. Если бы Ли Минхо нашли, семнадцатилетний Джисон не смог бы ему помочь, потому что он тоже был всего лишь ребёнком. Джисон стирает дрожащей ладонью слёзы, которые непроизвольно продолжают жечь щёки. Он плачет от несправедливости, он захлёбывается злостью, его душит от собственной беспомощности. Он ложится грудью на холодную, влажную после снега землю, будто пытаясь достучаться до того, чего нет под землей, царапая железный крест. Табличка на нём слегка качается — у Ли Минхо даже не было ни одной фотографии, чтобы можно было ее закрепить хоть где-то. Джисон надрывно вздыхает, пачкая пальцы в земле, и шепчет в очередной раз искреннее: — Извини… Когда-то Джисону казалось, что его отпустило, что он бы горевал точно так же, если бы на месте Ли Минхо был бы кто-то другой: Такуми, Кристофер, в конце концов, Хёнджин. Джисон был к ним привязан. Каждому из них он был по-особенному должен и благодарен, но почему-то только Минхо вызвал в нём такие чувства. Неправильные. В конце концов, Джисон не сдержал своего обещания — он Минхо не защитил, потому что пока Джисон пытался отгородить его от других, защитить Минхо нужно было от самого себя. Ветер Сноу-Риджа резкими порывами остужает воспаленное от недавней драки и вытекшего из глаз моря лицо. Джисон остаётся лежать на влажной траве, прикрывая наждачные веки: перед ним снова расплывчатый образ маленького бога, такой весь пушистый, наэлектризованный каким-то счастьем и весенним солнцем; он присаживается на корточки, трепля сухие волосы парня. И Джисону в этот момент кажется, что на его ладонь ложится чужая, а ветер приносит одну лишь фразу: — Это ты меня извини. Джисон медленно открывает глаза, шевелит по земле пальцами. С тыльной стороны ладони падает листочек недавно распустившейся вишни, всей перемерзшей и грустно возвышающейся над одиноким крестом. Сзади слышится шуршание, быстрый топот ног, перед носом тут же появляются чужие, испачканные в грязи ботинки. Джисон вздыхает, когда видит над собой лицо обеспокоенного Кристофера, и думает, что сегодняшний день снова прошел напрасно.

⸙⸙⸙

       Комната — маленькая праздничная коробка. Под потолком висят сушеные цветы: чертополох с колючими синими головами и пучки полыни, от которой в духоте помещения от топящейся печки раскалывается надвое голова. Рядом — зверобой, его мелкие желтые цветы кажутся грязными и сухими, как старая бумага. Чуть в стороне тянутся стебли лаванды, потерявшей цвет, но сохранившей запах лекарства. На нитке болтаются бутоны чайных роз — они сморщились и потемнели, став похожими на чьи-то маленькие, вырванные сердца. Первый вопрос, возникший в голове: «Откуда?» Под обледенелыми сугробами Сноу-Риджа, под не пробивающейся по весне травой и кое-как распускающимися почками на деревьях жизнь казалась невозможной. Ему ответили лишь мягкой улыбкой и волшебным: «Из другого мира». Но за домом была небольшая, возведенная со временем оранжерея, в которой росли кусты чайной розы, лечебные травы и были посажены некоторые овощи. Парень открывает глаза из-за жгучих лучей утреннего солнца — они просачиваются сквозь неплотно закрытые шторы, хотя таковыми две висящие на леске тряпки назвать сложно. Они цветастые, какого-то грязно-персикового цвета, из-за чего стены каждый раз окрашиваются в закатный тон. Из приоткрытого старого деревянного окна скользит по телу сухой весенний ветер, он приносит запах ночного дождя и звон колоколов. Парень переводит взгляд на висящий, слегка пожеванный временем календарь: воскресенье. В дверь его комнаты негромко стучат: три равномерных стука, скрип половиц; колокольный звон наконец затихает. В горле — пустыня, сбитое одеяло валяется где-то в ногах, по оголенному торсу пробегают мурашки. Кажется, снова снился кошмар, который он уже не помнит, но который осел остаточным ощущением вязкости на нёбе. Он прочищает горло, поднимая голову с подушки. — Да… Дверь поддается. Парень щурится и слегка улыбается, когда видит недовольную гримасу на лице мужчины. Тот лишь вздыхает, снимая с головы шляпу, и подпирает плечом дверной косяк. — Снова допоздна рисовал? На столе возле кровати в знак подтверждения шелестят разрисованные углём листы. Их пытается сдуть резкий порыв ветра, но ничего не выходит, потому что их заранее закрепили стопками книг. Мужчина качает головой: — И снова спишь с открытым окном. На улице май, но здесь из-за гор еще холоднее, чем в городе, — он аккуратно ступает в комнату, подходя к кровати парня и закрывая скрипучее окно. — Вставай, Минхо. Не хочешь со мной за продуктами сходить? Минхо трет опухшие после сна глаза, треплет прилично отросшие и запутавшиеся на затылке волосы и мягко склоняет голову набок. — Возможно… — Собирайся. Зайдём к тётушке, они по тебе соскучились. Минхо фыркает, скрещивая руки на груди, и видит над собой мягкую улыбку. Утро воскресенья еще никогда не было таким спокойным. Минхо снова заглядывает в окно, видит возвышающиеся за лесом острые и заснеженные макушки гор. Он смотрит на шаркающего в старых тапочках к двери мужчину и окликает его: — Эй, дядя Джинхо, — тот недовольно поднимает левую бровь, оборачиваясь вполоборота. — Спасибо. И Минхо мягко улыбается, а Джинхо думает, что у этого искалеченного внутри и снаружи мальчика, возможно, есть какое-то будущее…       

⸙⸙⸙

       Мужчину звали Пак Джинхо. Ему было сорок семь лет, и поначалу Минхо считал его самым одиноким человеком на этой земле. Это казалось истиной, пока за долгими вечерами у топящейся печки, под треск промерзших поленьев, дядя Джинхо — Минхо называл его так в шутку, зная, как того злит это обращение, — не начал по капле отдавать свою историю. Его любимая женщина, ставшая ему слишком рано женой и матерью маленькой девочки, умерла вслед за своим ребенком в холодный февральский вечер. В двадцать шесть лет Пак Джинхо вслед за своим братом ушел на служение Богу, надеясь найти в тишине монастырских стен ответы, которые не дала ему пустая детская колыбель. Он верил, что молитва выжжет из него горе, оставив только смирение. Но вместо Бога Джинхо встретил людей. Он смотрел, как по воскресеньям те, кто обманывал соседей, бил своих детей и насиловал жен, приходили к алтарю, пряча сальные взгляды за сложенными ладонями. Они шептали заученные слова, целовали иконы и клялись Его именем, искренне веря, что пара поклонов сотрет грязь с их душ. Джинхо видел это лицемерие в каждом жесте: в том, как жадно они прикладывались к чаше и как быстро забывали о покаянии, едва переступив порог. Господь в глазах мужчины становился огромным и недосягаемым, а люди рядом — мелкими, копошащимися в своих ничтожных обидах и похотях. Джинхо понял: они не ищут спасения, они ищут оправдания. Он не нашел в церкви ни одного ответа на свои вопросы. Не понял, почему Он забрал у него и сердце, и душу. В один из таких вечеров, глядя на дрожащее пламя свечей, Джинхо просто снял облачение. Он понял, что не хочет быть посредником в этом дешевом театре, не хотел смотреть больше на лицемерные лица и обращаться к Богу, не получая ответа. Если Бог и был, то он молчал, глядя на этот цирк сверху, и Джинхо решил молчать вместе с ним, но уже по правую сторону церковных ворот. В конце концов, он разочаровался в брате, который упрекал его в глупости. Джинхо отрекся от него, когда узнал, чем тот промышляет: Минхо не был таким ребенком первым. Джинхо в тот вечер, когда тихо рассказывал о себе восстанавливающемуся Минхо, плакал — впервые так надломленно и по-юношески, как в тот самый год, когда следом за болевшей новорожденной дочкой умерла его любовь. Минхо не сразу признал в нём того мужчину, которого в Рождественский вечер встретил в церкви и за которого пытался зацепиться как за последнюю надежду. Минхо было сложно ему довериться — довериться очередному взрослому, которому изначально было плевать на всё, что происходило с мальчиком, нуждающимся в помощи. Джинхо нашел его горящим под алтарем, куда Минхо бессознательно отполз, стараясь унять жжение на коже. Было поздно, почти вся его одежда сгорела, и когда его волокли по холодной зале, а после кинули на мороз, показалось, что это было благословение. Джинхо подобрал его, как изуродованного людьми питомца, забрав в свой небольшой дом возле гор. Минхо восстанавливался долго, на его теле остались уродливые шрамы, правая щека вся была покрыта неряшливыми рубцами, отливающими краснотой. Парень стал еще хуже видеть, но в какой-то из дней Джинхо все же заставил его выйти с ним в город, чтобы подобрать очки. Минхо было опасно появляться на улицах, его лечили знакомые женщины Джинхо, жившие в небольшом поселении к югу от Сноу-Риджа — до него было два часа пешком. Как-то Джинхо принес газету, на весь разворот были высечены слова: семнадцатилетний подросток убил свою мать и умер при пожаре в церкви. Фото не было, только короткое упоминание имени и признание его личности мертвой. Минхо в то время почти не ходил, все время находился в выделенной для него комнате. Он открыл в себе желание рисовать, пытаясь снова вспомнить чьи-то черты. Вспомнить лицо, перед которым было до боли стыдно. Ведь так и должно было быть: Ли Минхо должен был умереть. Первый месяц Минхо восстанавливался: плохо ходил, с Джинхо не разговаривал, лишь перекидываясь дежурными фразами. Минхо не жаловался на боль, давно уже к ней привыкший, ему было тяжело спать, ощущая на теле и лице уродливые раны, но сложнее всего давалось осознание: он больше никогда не увидит своего единственного друга, ведь для Хан Джисона Ли Минхо теперь навечно мертв. Это было правильным решением: не показываться в городе, не давать любимому человеку вновь хрупкую надежду. Язвы и раны зарастали, становясь кривыми шрамами, так и сердце к середине апреля перестало ныть. Минхо верил, что Джисон со всем справится, он знал, что у него есть те, кто всегда сможет о нём позаботиться. В этом они отличались: у Джисона был Кристофер, Хёнджин, Такуми, Ёнбок, Чонин, у Джисона была хорошая мама и тиран-отец, но они заботились о нём, пусть и по-особенному странно. А у Минхо под конец его жизни был лишь Джисон. И Минхо залечил свою потерю, пусть одинокими ночами в груди что-то до сих пор сквозило, а стол был завален нечетким образом того, кто уже остался в прошлом. Так постепенно наступил май. Минхо редко улыбался и почти никогда не смотрел в зеркало. В небольшой ванной комнате он, чистя зубы, тупил глаза в пол, изучая пожелтевшие узоры плитки, сплёвывал пасту в раковину и поспешно выходил, вытирая досуха лицо жестким полотенцем. Уродливые шрамы по лицу, сожженная кожа на шее, плечах и груди — все эти адские отметины тянулись до ног, доходя до щиколоток. Было проще облачаться во все объемные, старые вещи, которые Джинхо приносил ему и никогда не распространялся, откуда их выкапывал, хотя Минхо догадывался, в чьих обносках он ходит. Он не жаловался. Минхо в конечном счете подарили новый дом, тепло и безопасность, ту иллюзорную свободу, о которой он всегда мечтал. В ушах всё еще посвистывает, по шее стекает прохладная капля воды, щекотя спину под хлопковой кофтой. — Эй, поторапливайся, — Джинхо поспешно спускается с лестницы, кивая Минхо, стоящему в проёме ванной комнаты. — И захвати тосты с кухни, я же знаю, что ты так и не поел. Минхо что-то бурчит мужчине вслед, зачесывая влажную чёлку после душа. Всё тело после горячей воды ватное и распаренное, парень опирается о косяк двери, борясь с темнотой в глазах. Промаргивается, случайно цепляется взглядом за треснувшее в одном углу зеркало, вздыхает. Маленький уродец с пожеванной щекой и раскрасневшимися от бессонной ночи глазами. Джинхо его постоянно упрекает в ночных блужданиях по дому, за допоздна сгорбленную спину за рабочим столом и беспорядочный режим сна, с которым Минхо воюет. Он трясёт головой, пытаясь избавиться от шума в ушах, и натягивает поверх кофты теплую серую мастерку, которая на один размер ему велика. Закрывает со скрипом окно, опираясь о стол рукой. Под ладонью шуршат листы, они слегка мнутся в углах, когда Минхо по неосторожности их сминает между пальцев. — Блин… — он снова вглядывается в собственноручно нарисованные линии, пытаясь вспомнить, что именно хотел изобразить. Раз за разом Минхо рисует гору, маленького, грустно смотрящего вдаль ягнёнка — у него перекошена мордочка и надкушено правое ухо. Этот рисунок совсем нечеткий, у одной из его лап вырисовывалась разорванная цепь, которую он, видимо, так и не решился дорисовать. Минхо мучают кошмары. Только он всё никак себе признаться в этом не может, не то что Джинхо объяснить. Объяснить, что он до сих пор чувствует на своих руках горячую, вязкую кровь и холодное, прижавшееся тело к его груди. Иногда кажется, что этот запах железа въелся под кожу и никаким гелем для душа его уже не отмыть. — Минхо! Пойдешь пешком, если не спустишься через минуту. Минхо хватает небольшую старенькую джинсовую сумку, перекидывая её через плечо, и хлопает дверью. — Да иду я, не бурчи, дядь. Через пару секунд на крыльце дома раздается поспешный топот, и Минхо сталкивается нос к носу с мужчиной. Тот выдыхает последний клуб сигаретного дыма. — Чего сказал? Минхо нагло тянет уголок губы вверх, накидывает на голову кепку и, задевая (намеренно) плечом мужчину, плетется к старенькому Галлоперу, чья краска давно облезла от вечного снега и соли. Машина ворчит, выплевывая сизый дым в легкий весенний воздух, и Минхо кажется, что они с этим железом понимают друг друга куда лучше, чем с людьми. Он запрыгивает на сиденье рядом с водителем и бурчит: — Джинхо, тебя долго ждать? Мужчина хлопает дверью, зажимая педаль газа, и возле дома поднимается пыль. В салоне пахнет старым дерматином и хвоей. — Паршивец. Тосты он, конечно же, не захватил. Это за Минхо как всегда сделал Джинхо.

❅❅❅

— Так и не понял, где ты сейчас, — Джисон садится на подоконник, приоткрывая старое деревянное окно. Противный скрип отскакивает от ушных перепонок, и парень косится на плотно закрытую дверь комнаты. Поджимает губы, пытаясь рассчитать, насколько отвратная шумоизоляция в их доме. Отец наконец после долгого запоя решил проспаться, и было бы смерти подобно его сейчас разбудить. Из коридора несёт перегаром и несвежей едой — тяжелый, липкий запах, от которого не спасает даже сквозняк. Джисон зажимает сигарету губами слишком долго, слюна копится в уголках рта, липнет к поврежденному подбородку. После последней драки вся правая часть лица временами немеет — ни выпить, ни покурить нормально не получается. Челюсть отзывается тупой, ноющей пульсацией на каждом вдохе. Хан зажимает плечом телефон у уха и наконец прикуривает. Май смешивается с дымом и отливает светом заходящего за горы солнца. — Я, если честно, тоже. Где-то далеко. И такое ощущение, что все вокруг счастливы, кроме меня. Джисон хмыкает, делая первую, долгую затяжку. Дым густится в легких, обжигая гортань. У него изменился голос. Неужели устал? Так всё же… что если бы… — Тебе не идёт философствовать, Хван. …умер Хёнджин, было бы так же больно? — Иди на хуй, Джи. Навряд ли. Джисон устало улыбается, откидываясь затылком на раму окна. Остаточная боль отзывается сразу же в шее, гематомы на теле тут же начинают ныть, словно появились на нём впервые. Кот путается в ногах, играясь с торчащими нитками, и Джисон думает, что хотел бы быть таким же беззаботным. Он хрипло смеётся — выходит отвратительно, а в трубке у Хёнджина звучит совсем как барахлящий мотор. — Ты чего там? И правда… Чего это Джисон? — Думаю, что ты выбрался отсюда целым… Это же надо, сбежать из этого холодного ада. Джисон намеренно опускает конец фразы. Даже несмотря на то, что Хван Хёнджин переехал из Сноу-Риджа, Сноу-Ридж остался поврежденной частицей в нём. Все они им повреждены, и избавить от него может только… — Ты же знаешь, что это не так, — Джисон слышит, как Хёнджин переворачивается с бока на спину, у него кто-то там вечно ходит и шумит. У Хёнджина появилась семья. — Вот он смог уйти. Минхо. Даже не верится. — Не пытайся выдавить сочувствие, — Джисон сминает бычок, выкидывая его через окно на влажный асфальт. Откуда-то к подоконнику прилетают лепестки цветущей вишни. Джисон смотрит на горы и лес, покрывающий дальнее пространство. Это надлом, переход в другой мир. Наверное. — Ты ублюдок. — Я знаю, но он тоже был таким. Жаль, не признал. Хёнджин хмыкает, явно всем этим забавляясь. Окно снова скрипит под тяжестью тела Джисона, и он сдавливает экран телефона. По нему ползет очередная трещина. — Пока. Не звони мне больше. — Ага. А ты не бери трубку. Джисон прикрывает глаза. — Умри. — И я не скучаю. Звонок сбрасывается, телефон всё же выскальзывает из пальцев, ударяясь корпусом о ковер и создавая очередной ненужный шум. Кот убегает, скрываясь за забором. Ветер начинает срываться, а небо застилают гематомные тучи. Оно становится таким же сине-черным, как скула Джисона. Одиноко. И так тоскливо. Джисон спрыгивает с подоконника, захлопывая окно и падая на мягкую постель. Подминает под себя подушку, зарываясь носом в стираную наволочку. Она еще хранит слабый запах порошка — единственный чистый запах в этом доме. И думает, что Минхо где-то там совсем не мягко, что ему так же тоскливо и одиноко. Нет, конечно, не из-за отсутствия Джисона в его исчезнувшей жизни. А потому, что он так и не смог найти своё счастье. И Джисону грустно и тоскливо за него вдвойне. Этот мир — сплошное блядство.       

⸙⸙⸙

От глупой смерти Минхо отделяла улыбка. А также редкие южные ветра, ребристые, острые горы, которые он не все еще обошел; вечно меняющееся небо и чудаковатые узоры облаков; недорисованные картины, только недавно открывшаяся в нём страсть к «переводу ненужной бумаги». Надежда на светлое будущее, хотя Минхо знал, что в этом ничтожном мире он проживёт недолго: не потому что он не хотел жить, как раз наоборот — после своей первой смерти он понял, сколько всего он еще не умеет и не знает. Например, что дети любят играть в догонялки и прятки, что солнце может быть просто теплым, а не жгучим напоминанием о начале дня, который нужно просто пережить. Минхо только сейчас узнал, что можно занимать место в комнате, не пытаясь стать невидимым, и что его присутствие не обязательно должно быть чем-то оправдано. Минхо давно перестал молиться, но видел, как это делает иногда Джинхо, не принуждая его ни к чему. Джинхо не учил его жизни, он просто позволял Минхо быть в этом мире человеком. Быть кем-то, кто может съесть лишний кусок тоста, пролить чай или часами смотреть в окно на ребристые горы, не чувствуя себя за это виноватым перед целым миром. Минхо был ему благодарен за эту жизнь. Но всё же от смерти, которая просачивалась колючими мыслями во снах и уничтожала его изнутри, его отделяла улыбка. Десневая, почти забытая, которую он пытался найти в других. В тех, кто почти ничего не знал о его прошлом, но почему-то оставался к нему неравнодушен. — Хо! — девочка, запыхавшись, подбегает к нему, цепляясь испачканными в грязи пальцами за его старые джинсы. Он только успел спрыгнуть с сиденья машины и снять с головы кепку, как его тут же припечатали к дверце. — Минхо… смотри. Девочка протягивает к нему другую ладошку с пыльными камнями, она вся трясется из-за сильной одышки. У Минхо рябит в глазах, он почти ничего не понимает, но всё равно улыбается, укладывая ладонь на заплетенные волосы. От Сонхи пахнет парным молоком и весенним ветром, теплом родительского дома и свободным детством. — Вау, это… — Клад! Смотри, какие они красивые… Она мило морщит носик, подставляясь макушкой под ладонь, но стоит рядом оказаться её тётушке, как девчонка поджимает плечи. — Выкопала мне почти весь бордюр, кто потом обратно всю землю вернёт? М, Сонхи? Минхо аккуратно улыбается, перекатывая на своей ладони камушки — они и правда похожи на клад. Маленькие кристаллики, некоторые с разноцветными вкраплениями, красиво блестели под лучами вылезшего из-за облаков солнца. Они шероховатые и гладкие, все такие разные и ужасно привлекательные для детского любопытства. Сонхи почти семь, она ходит в деревенскую подготовительную школу на окраине Сноу-Риджа, много смеётся и не думает об острозубом будущем, просто разговаривает со своими дворовыми кошками и всё-таки мечтает стать ветеринаром. В свои почти семь Минхо уже ходил в школу, пил дорогие лекарства, прятался от солнца и заучивал первые молитвы. У него всегда были стёрты колени, а под глазом изредка проглядывал синяк: били почему-то всегда в одно место. В свои почти семь Минхо думал, что умрёт, несмотря на то, что еще не до конца понимал, что такое смерть. Поэтому сейчас он приобнимает маленькую Сонхи за плечи, вкладывая в её ладонь выкопанный ею драгоценный клад. Пытается защитить всеми способами хотя бы её детство, потому что своё так и не получилось. — Не ругайте её, тётушка, мы вместе закопаем бордюр, — Минхо улыбается, подмигивая Сонхи, и та тихо визжит. — Я подарю тебе часть сокровищ, — она трясет камушками, засыпая их в карман запачканной в грязи кофты. Они там звонко бьются друг об друга, переливаясь со звоном её детского смеха. — Договорились. Тётушка на это лишь закатывает глаза, кивая в сторону дома. — Пошлите, дети. Вы с Джинхо, наверное, проголодались с дороги. Женщина не даёт Минхо сказать ни слова на этот счет, да и Сонхи утягивает его за руку в сторону их небольшой веранды, где они с наступлением тепла иногда кушают. Деревянные доски пола приятно пружинят под ногами, выдыхая накопленное за день тепло. Да и Минхо уже никогда, наверное, не признается, что за эти месяцы так и не научился чувствовать голод, а еда, даже вкусно пахнущая, оставалась для него безвкусной. Словно он всё еще пытается переварить ту самую первую смерть, которая застряла комом где-то глубоко в горле. Он проскальзывает прямиком на кухню, чтобы не мешаться под ногами и помыть руки. Сцепил снова белоснежные волосы старенькой, уже растянутой резинкой, только на лоб выбились короткие пряди челки. Кухня пахла жареными блинами, вишневым, видимо, немного сожженным вареньем. На плите тихо остывал пузатый чайник, изредка щелкая металлом. На столе кучками ютились хлебные крошки вместе с готовыми бутербродами: на них тонким слоем было намазано домашнее масло и сверху торчал кусочек сыра. Минхо улыбнулся сам себе, непонятно отчего, и наконец развернулся к раковине. Вода здесь текла только холодная, но его вечно замерзшие руки почти этого не ощущали. Хотя в этом доме их вечно пытались согреть. Тётушка Кан подарила ему жизнь. Если Джинхо просто успел вовремя вытащить его тело из огня, то эта женщина смогла его подлатать. Она не признавала аптечную химию, выхаживая Минхо только народными методами и травами, которые развешивала под потолком. Тётушка часами перетирала горькие коренья, заваривала вязкие настои и меняла повязки на его плечах, пока он бредил, захлебываясь собственным кашлем. Она вливала в него жизнь по ложке, не задавая лишних вопросов, на которые она так и не получила ответов. Именно её сухие, мозолистые руки вернули Минхо способность дышать этим колючим воздухом Сноу-Риджа и не чувствовать боли при каждом вдохе. В один момент странный мальчик стал частью их действительности, и несмотря на его странность, в этой маленькой деревушке за городом его все приняли. И даже если и слышали о недавних делах, произошедших в Сноу-Ридже, — молчали. Минхо был всем благодарен, ему никогда не возместить этот долг в виде подаренной ему новой жизни. Минхо припечатывается горячим лбом о холодную дверцу шкафчика, висящего над его головой. От дерева пахнет старой краской и специями. Холодная вода обжигает ладони, и он плещет ею в лицо, чтобы стряхнуть с себя ненужные мысли. Тут же его кто-то дергает за подол мастерки: — Оппа, пошли кушать. Сонхи — маленький лучик солнца, потерявший свою мать в раннем детстве. Она умерла при родах, отец был неизвестен, и крошка осталась на руках сестры матери. Как Минхо узнал позже, и на руках Джинхо, который часто навещал дом Канов и помогал им. Сонхи редко грустила и почти никогда не плакала, Минхо, по крайней мере, этого никогда не видел. Она много времени проводила за разговорами с кошками и почти не имела друзей. — Конечно, возьми тарелку с бутербродами. Девочка согласно кивнула, схватила двумя маленькими ладошками плоскую тарелку и на ходу обернулась. Минхо тихо засмеялся, насухо вытирая влажные ладони. Полотенце было жестким, пахло солнцем и улицей. — Иду я, не переживай. — Словишь, если буду падать? — Сонхи тоже весело засмеялась и ненамеренно споткнулась о низкий порог. От падения её остановила рука Минхо и капюшон её розовой кофты. — Куда я денусь, ты же такая неловкая. Сонхи надулась и потопала вперед, сильнее вцепившись пальцами в тарелку. Наверное, целостность бутербродов была важнее её колен или лица. Минхо дополз до веранды, вслушиваясь в стрекотание кузнечиков и перебои пения птиц. Небольшой дворик тётушки Кан сейчас был похож на звонкую шкатулку. Минхо поджал губы, видя перед собой счастливого Джинхо и совсем чужую ему семью, которая за последние месяцы стала частью его жизни. Джинхо что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, и в его бороде запутался солнечный зайчик. Сегодня Минхо обязательно закопает с Сонхи бордюр, поможет тётушке Кан подлатать старенький забор и уедет в домик Джинхо лишь под ночь. Очень уставший, но очень-очень счастливый.

⸙⸙⸙

Над ухом щелкнула зажигалка. Нос тут же защипало от сухого сизого дыма. Он не обволакивал, а оседал во рту привкусом жженой бумаги и дешевого табака. Минхо не отстранился, только чуть прикрыл глаза, вдыхая эту горечь. Запах был плотным, въедливым, но в какой-то мере привычным, как и всё в этом доме. Парень лишь склонил голову набок и прижался виском к деревянным поручням лестницы. Весенний ветер с севера снова принес с собой заморозки. — Подними свой зад, — Минхо приоткрыл глаза, вскинув брови. В руках Джинхо, кроме сигареты и кружки с чаем, под мышкой торчал сложенный в несколько слоев плед. — Давай быстрее, мне неудобно всё это держать. — Я тебя не просил, — у них за всё время сложилась своеобразная манера общения. Джинхо позволял Минхо колоть его словами, поскольку понимал, что тот пережил. Мужчина сам придерживался того же, хотя очень сильно переживал. — Земля холодная, да и никогда не потеплеет. Или ты думаешь, что от этого проблемы только у девочек? Минхо не стал спорить: он слишком устал, чтобы перекидываться колкостями. Поднялся, через шесть секунд снова плюхнулся обратно. Стало теплее и мягче. Кружка тоже как-то сама оказалась в его руках. На её ручке был скол, но Минхо она нравилась. Глиняный бок обжигал пальцы, заставляя кровь в них лениво разгоняться. Лицо обдало теперь не сигаретным дымом, а мятой. В груди что-то кольнуло, и Минхо пришлось снова прикрыть глаза. Когда-то он мог так сидеть с другим человеком, от которого так же несло табаком, запах которого он постоянно пытался перебить сладкими чупа-чупсами. Джисон. Хан Джисон. Как у тебя дела? Наверное, всё так же дерьмово. Минхо поднял блестящие глаза к небу. Оно всё было усыпано созвездиями, и, если прищуриться, можно было рассмотреть тусклый Млечный Путь. Сноу-Ридж всегда прятал от чужих глаз ночное небо за тяжелым и густым дымом завода. Минхо знал это: страдая бессонницей, ему ничего не оставалось, кроме как смотреть на небо и молиться. Сейчас он только смотрел. Красивое звездное небо. Он приложился губами еще раз к кружке и со звоном поставил её на ступеньку. Уложил голову на колени и повернулся к Джинхо. Тот, сгорбившись, прикладывал к губам сигарету и дымил как паровоз. — Джинхо… — мужчина выдыхает дым, вздергивая подбородок. — Чего тебе? Минхо зажевывает губу, опуская наждачные веки. Мысли в его голове роем пчёл клюют его уставший, медленно погибающий мозг. Он знал, что со своими странностями, всеми ожогами и желанием снова жить, не проживёт долго. У него — маленького мальчика-ягнёнка — никогда не было будущего, но понял он это довольно поздно и ничего уже не сможет с этим сделать. Минхо никогда не получит качественного образования, у него не будет семьи и, наверное, он никогда больше не полюбит, потому что потратил эту попытку. Наверное, глупо, но он ни о чем не жалеет. Он грешен. Он опорочен. Он сожжен изнутри. Но, несмотря на всё, он благодарен. И… — Спасибо вам, Джинхо. …хочет прожить оставшееся время без сожалений. Минхо видит, как у Джинхо дергается кадык. Он опускает руку с почти докуренной сигаретой и тушит бычок о ступеньку. Тот тут же летит в жестяную, доверху набитую банку, к своим сородичам. — Не говори глупостей, — Джинхо отмахивается от него, тоже устремляя взгляд в небо. Минхо грустно улыбается, замечая, как над ними пролетает тусклая падающая звезда. Интересно, как долго она жила до этого момента. — Кто-то другой так бы не поступил. Не забрал к себе умирающего мальчика, не лечил бы его и не дал бы крышу над головой. Узнав, что он убил двоих людей, не держал бы при себе и не оберегал от чужаков, попадающих в лес в поисках мальчика, который ни в чем не виноват. Кто-то другой бы так к нему не относился. Минхо знает это, потому что его не любила даже собственная мать. Но Джинхо так поступил, Джинхо стал ему кем-то большим, чем просто неизвестный мужчина. И Джинхо его не собирается отпускать — только если сам Минхо этого не попросит. Они сидят молча. Чай постепенно остывает, мята в нем размокает и начинает горчить. Минхо задремывает от холода на своих коленях, но не желает покидать улицу, поскольку знает, что в кровати всё равно не уснет, а если и получится поспать, то только за рабочим столом от сильного утомления. Сон накатывал тяжелыми волнами, путая реальность с воспоминаниями. Он не слышит, как Джинхо поднимается со своего места, забирая с собой жестяную банку от каких-то консервов и остывшую кружку чая. Не слышит, как скрипят половицы, вспоминая зиму и чей-то голос из стареньких динамиков телефона, который сгорел вместе с церковью. Джисон, ты же не забыл меня? Это так эгоистично, но я хочу, чтобы ты помнил меня всегда и никогда не забывал. Минхо думает, что тогда он перестанет существовать — когда о нём забудут. — Минхо, — парень жмёт плечами от холода, но не поворачивает голову в сторону Джинхо. — Ты не виноват. Так глупо. А кто тогда виноват? — Я ответил злом на зло. Я убил людей. Я убил собственную мать. Он хрипит, сжимая в ладонях хлопковые штаны. Он виноват и платится за это кошмарами и уродством. — Это были плохие люди. Минхо хмыкает, всё же отлипая от колен и поднимая на Джинхо уставшие глаза. Они отдают краснотой, уголки губ подрагивают, но сожженная часть лица говорит куда больше. — А я хороший? Я тоже должен был умереть. Я тоже плохой человек. Джинхо грузно вздыхает, щелкая зажигалкой. Минхо от этого передёргивает. — Ты всего лишь ребенок. — Мне скоро восемнадцать. Минхо понимает — глупость всё это. — Нет, ты всегда был ребёнком. Когда над тобой издевались, ты был им. Тебе не дали почувствовать, что такое детство. У тебя его отобрали. Но ты был ребенком, и когда ты это сделал, ты не видел другого выхода. Потому что тебе этот выход не показали. Ты не виноват. — А ответственность? Джинхо качает головой. — Ты заплатил своё. Но ты не виноват. Минхо хмыкает, ковыряя шрам на щеке. Кожа там была плотной и неживой на ощупь. Он смотрит на Джинхо и почему-то видит перед собой Джисона. Наверное, тот бы сказал примерно так же, только чуть глупее и агрессивнее. — Говоришь не по-божески. Джинхо лишь пожимает плечами, хватаясь за ручку двери. — Как видишь, с Богом я не в ладах. Минхо кивает. — Спасибо, Джинхо. — Иди уже спать. Холодно. Минхо жмётся к деревянным поручням, натягивая на ладони рукава куртки. На небо медленно наплывают облака, и во дворе начинает пахнуть дождём. Минхо сидит еще немного, пытаясь разглядеть прячущиеся звёзды, и чувствует, как по щеке проползает что-то обжигающее. Раскаяние? Нет. Злость. Вся эта несправедливая жизнь его ужасно злит.       

❅❅❅

Кристофер ему как-то сказал, что Джисон помрёт, не повзрослев. Наверное, стоило бы с этим поспорить, но он этого делать не стал. Сейчас, когда в его легких не хватает воздуха от долгого бега и, кажется, сломанного ребра, Джисон понимает — зря. Зря не спорил. Джисон устает бежать на очередном повороте, путаясь в ногах. Его тошнит, изо рта капает кровь. Он переоценил свои возможности, когда изначально вступил в драку с кучей отбитых взрослых уродов. Джисон толком и не понял, кто это, да и разглагольствовать в этом случае было неуместно. Но надо было сразу бежать. Прямо сейчас его снова пинают в бок, а по бедру прилетает дубинкой. Джисон сдавленно вскрикивает. Если умирать, то молча. — Ублюдки, что я вам сделал? Джисон отползает к стене, когда над ним снова нависают. На его ладонь наступает один из бугаев — все они какие-то важные, нафуфыренные и разодетые в дорогие костюмы, которые уже запачкались в крови. Джисон улыбается через боль, когда видит на мужиках тоже раны, оставленные им. Он, вообще-то, не промах, вот только всё это сейчас выглядит так жалко, что Джисону хочется от этого застонать. У него больше нет сил ни убегать, ни драться. — Не нам. А. Ну да. — М… не помню. Тот смазливый такой, который лапал девочек за школой, что ли? Как его там… — Он сын председателя. — Да хоть президента. Мне-то что. Моральных ублюдков надо наказывать. А еще Джисону бы надо уметь заткнуться, но он это понимает поздно, когда ему снова прилетает в лицо. На костяшках ублюдков золотые и серебряные перстни. На лице Джисона скоро не останется ничего живого. Кристофер, кажется, предупреждал. Вот только Джисон Кристофера в последнее время слушал через раз. Джисон смотрит вглубь переулка, видя выход. Где-то там вдалеке — лес. Он тяжело вздыхает, но не успевает выдохнуть, потому что на его грудь наступают и вдавливают в землю. Подошва туфли давит на ребра, заставляя их жалобно хрустеть. — Что, убьете? — Джисон скалится. Думает, что это не такая уж плохая смерть. Тогда он хотя бы снова увидит его. Своего ангела. Сальный мужик, который одной ногой стоит на нем, ухмыляется. Цепляет дубинкой подбородок Джисона и склоняется над ним. Очень зря. Джисон в него плюёт. Слюна вперемешку с кровью пачкает дорогой галстук, и Джисон чувствует мимолетное, почти детское удовлетворение. — Не нам брать на себя этот грех. Ты сдохнешь сам. Или останешься инвалидом. Выбирай, с какой ноги начнем? Джисон хмурит брови, чувствуя, как ему ступней медленно перекрывают доступ к кислороду. — Идите к черту. Неверный ответ, Джисон. И последнее, о чем он думает: как бы побыстрее сдохнуть. Когда он открывает глаза, на улице давно уже стемнело и с неба острыми иглами валится дождь. Всё тело ноет, и лицо невозможно оторвать от мокрого асфальта. Вот только лужа воды это или крови — Джисону не разобрать. Он кое-как перекатывается на спину, не чувствуя правой ноги. Видимо, и правда сломали. Джисону уже даже как-то плевать. В этом районе его еще не скоро найдут, а если и увидят, то примут за бомжа или наркомана. Он весь испачкан в крови и грязи, волосы — сплошной колтун. Мало чем смахивает на человека, тем более на подростка. Давно его так никто не избивал. Если так посудить, то всё это было нечестно. Джисон всегда бил, зная меру. В последнее время чутка заигрывался, но с кем не бывает — он, вообще-то, потерял друга. Своего очень близкого друга… Джисон смотрит на гематомные тучи, из которых не перестаёт лить. Интересно, Минхо сейчас видит его страдания? Джисону как никогда сейчас хочется умереть. Голова раскалывается от боли, кажется, у него всё же сотрясение, и рассечен висок, поскольку по лицу не перестает течь кровь. Джисон всё же поднимается с асфальта, кряхтя. На улице ужасно холодно и скользко; он тащит своё тело около стены вдоль переулка. Если умирать, то не в городе, а где-то в лесу, чтобы тело подольше искали. Или совсем не нашли. У Джисона всё плывёт перед глазами, когда он доползает до пустыря. Дождь начинает идти медленнее, но лицо продолжает омывать неконтролируемыми от боли слезами. Как же тяжело. Минхо, ты тоже чувствовал это, когда умирал? Джисону тяжело дышать, у него закладывает уши, но он все же доползает до леса, приваливаясь к какому-то большому дереву. Оно укрывает его от дождя и, кажется, защищает, потому что в один миг Джисон перестаёт ощущать тревогу и позволяет себе прикрыть глаза. Ощупывает бок, стонет от режущей боли. Наверное, уже нет смысла залатывать это тело — навряд ли оно переживёт эту ночь. Джисон начинает всхлипывать, в груди что-то надрывается. Как же страшно… Минхо, почему ты ушел тогда умирать один? Раны на лице обжигают горячие слезы, Джисону больно плакать и всхлипывать, но ему так тяжело и страшно, что он не может перестать это делать. В конце концов он снова закрывает глаза и, привалившись виском к коре дерева, погружается в сон. Ему снится что-то беспокойное. Он взбирается очень долго на какой-то холм и слышит чей-то плач. Трава под ногами постепенно становится кроваво-красной, а в ногах путается изрезанный, умирающий ягнёнок. Джисон слышит отдалённо чей-то глубокий голос. Монотонная молитва или… Джисон падает коленями на землю, в ушах гудит, а голова раскалывается на две части. Он хочет ползти по холму дальше, но его кто-то хватает за подбородок и бьет по щекам. — Открой глаза! И всё повторяет одно и то же: «Открой глаза. Открой… открой… открой… чертовы глаза!» — Открой… Джисон начинает задыхаться, сжимая пальцами чью-то руку. Он видит перед собой мужчину, который нависает над ним возле дерева, но не того, где он уснул ранее. Джисон оглядывается и видит впереди небольшой домик и припаркованный возле него старенький Галлопер. Джисон хмурится, видя напротив себя более отчетливо чье-то улыбающееся лицо. По саднящей щеке снова похлопывают. — Вот и славно. А то я устал тебя на себе тащить… — Я не просил… И кто… Мужчина цокает, затыкая ладонью рот Джисона. — Устал это слышать. Да и не понимаю, за какие грехи мне вы все. Джисон хмурится, находя в себе силы сбросить с лица чужую руку. — Да какого ху… — Тихо, пошли. Если бы у тебя не было такое знакомое лицо, я бы тебя там оставил, — мужчина похлопывает себя по плечу. — Цепляйся. Твоя правая нога раздроблена напрочь, парень. — Я знаю. Но Джисон цепляется за твердое плечо мужчины, позволяя себе помочь. Умереть он может и завтра. Его втаскивают в теплый дом, кидая на стул в прихожей. У Джисона всё гудит в ушах, и он совсем не вслушивается в крик мужчины рядом. Он откидывается затылком на стену, прикрывая глаза и отмечая, что в доме воняет сушеными травами. А еще где-то наверху раздаётся топот ног. Его встряхивают за плечо снова: — Не спать. На улице всё еще ночь, но дождь только изредка накрапывает по окну. В доме так тепло, что не закрыть глаза получается с трудом. Джисон фокусирует взгляд на лестнице, когда видит, что по ней кто-то торопливо спускается. Мужчина отлипает от него, снимая с себя шапку и выдыхая: — Я же знаю, что ты не спал. Чего так долго? Джисон хмурится, выпрямляясь на стуле. И думает, что, кажется, он всё же умер. — Эй, принеси мне… Но Джисон встаёт со стула раньше, чем этот мужчина успевает договорить. Он хватается за стену и доползает до прохода, в котором застрял… — Минхо… — Джисон цепляется за его растянутую футболку пальцами, перепачкивая её в крови и грязи. — Я… Ты… Минхо под его руками живой, весь снова мягкий, а волосы у него еще более пушистые. Джисон щупает его лицо и еле держится на ногах. Он плохо видит из-за скопившихся в глазах слез, но чувствует, как его обнимают в ответ, придерживая. — Ты умер. Минхо коротко улыбается. — Да. Джисон кивает, вытирая с лица ненужную влагу. Кажется, утром он правда умрет. Хотя сейчас хочется жить как никогда прежде. — Минхо… Джисон цепляется за его шею ледяной ладонью и смотрит в его ангельские, мученические глаза. — Да, Джисон? Джисон сглатывает, оглаживая большим пальцем контур губ парня. И сам улыбается. — Ты счастлив? Минхо улыбается в ответ, прижимаясь к рассеченному лбу Джисона своим. — Теперь да. И они оба закрывают глаза. Сноу-Ридж отвернул от них двуликое лицо.