Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

И хоть велик соблазн по сразу двум идти дорогам

Нельзя одной колодой карт играть и с Дьяволом, и с Богом.

— Что ты здесь делаешь? Джисон встаёт со снега, отряхивая штаны, и откидывает недокуренную сигарету прямо под ноги Хёнджина. Она шипит ещё пару секунд, прежде чем окончательно потухнуть. Джисон с каждой минутой, проведённой на морозе, тух примерно так же. — Надо поговорить, — Джисон знает, что за этим последует, но от двери гаража не отлипает. Хёнджин всегда зависает здесь в субботу рядом со старой отцовской машиной, начищая свою биту до блеска. Называет это ритуалом, но на самом деле сбегает из дома, потому что по выходным, кроме него и Ким Сынмина (которого можно терпеть, пусть и со скрежетом зубов), есть родители (их терпеть никак не получается). — Неинтересно. Хёнджин отмахивается от парня, пытаясь вытолкнуть его в сторону, но ничего не выходит. Как минимум потому, что Джисон всегда был чуточку сильнее, и как максимум потому, что сейчас у него есть цель. Хёнджина это совсем немного раздражает, но больше не сам Джисон, а само утро субботы. Он снова проснулся. И снова не умер ни в какой из драк. — Я не уйду, пока мы не поговорим. Джисон довольно настойчив. Пытается таким выглядеть, скрестив руки на груди. Чем-то походит на взрослого, а не на семнадцатилетнего парнишку с ветром в голове и отвратительной любовью в глазах. Хёнджин хмыкает, ковыряя носком ботинка снег. — Тогда ты не хотел разговаривать. Язвит. Намеренно. Знает, что выводит из себя, и потому улыбается, стоя в сторонке. Но Джисон пришёл не для того, чтобы ползать на коленях и вымаливать прощение. Он поступил бы так снова и уж точно не изменил бы своего решения. И здесь он сейчас, потому что Хёнджин в первую очередь его друг. Проблему нужно устранить. Хёнджина при всей к нему ненависти терять не хочется. Он всегда был рядом с Джисоном с самого детства. Вторая часть его души, лица, тела. Прикроет спину, и если будет бить, то сразу в лицо. Не в натуре Хёнджина кого-то предавать, но издеваться над людьми он любит. Джисон редко это поощрял, больше из осознания, что искоренить эту сущность он не сможет ни из кого в этом городе и мире, тем более из Хёнджина, а выделяться из толпы обезумевших подростков никогда не хотелось. Сейчас нужно пожинать свои плоды, которые Джисон успел взрастить за слишком короткий срок. — Мы могли бы решить тогда это по-другому, но ты не захотел. Снег хрустит под подошвой. Хёнджин дёргает Джисона за капюшон куртки и отталкивает к гаражу. Под спиной противно скрипит металл. И косточки Джисона тоже противно скрипят около сердца. — Ты сделал свой выбор. Джисон отворачивается, сжимая руки в карманах куртки. — Ты поступил как ублюдок. Никто не заслуживает такого отношения, ты перешёл черту. Наверное, это не тот диалог, который они должны вести. Не так должны извиняться, извинять и мириться. Хёнджин бьёт несильно, рассекая кольцом на указательном пальце Джисону скулу. Щиплет слегка, но следом — отрезвляющая боль по рёбрам. И ещё раз. И ещё. Пока сердце не начало колотиться предельно сильно, упираясь в собственную клетку. Джисон не противостоит гневу Хёнджина даже тогда, когда валится всем телом в снег, утягивая того за шиворот куртки. Не противится, когда режет щёки о холодные сугробы и чувствует во рту металлический вкус. Раны заживут, оставив свои шрамы. А их дружба может умереть, не пережив сегодняшнего дня. — Сам ты ублюдок. Полный, — Хёнджин бьёт, почти не попадая. Да и не целится он совсем — Джисон же видит. Так, выделывается, чтобы показать всю свою злость. — Я тебя так ненавижу. И твоего Минхо ненавижу. И всех я вас ненавижу. Хочу, чтобы вы сдохли! Джисон сжимает губы. В Хёнджине кроме ублюдка скрывается ещё раненная душа невинного ребёнка. Джисон знает: Хёнджин всегда сильно мёрзнет, нуждаясь в тепле. А ещё совсем чуть-чуть в любви, которую он сам никому не умеет давать. И не сумеет уже. Не тот возраст. Привычки закостенели. И Хёнджину страшно жить больше их всех. Потому что, если умрёт кто-то из них, возможно, кто-то даже поплачет. Но если умрёт Хёнджин — плакать не будет никто. — Я устал, — Хёнджин садится на ноги Джисона, вдавливая того в заледеневший снег. — И я тебя не прощаю. — Я не извиняюсь, — Джисон хмыкает, не предпринимая никаких попыток подняться. У него ноет тело. Но улыбка расплывается сама по лицу. — Не улыбайся, придурок. Я тебе выбью все зубы. И Хёнджин улыбается следом. Потому что не выбьет. Но никогда не простит.

❅❅❅

Минхо казалось, что после той выходки Джисон точно от него отвернётся. Джисон же совсем не нежный, скорее остроугольный, с высеченной скулой и посечёнными волосами. Минхо думалось, когда он бежал по заснеженным улицам домой, что это была последняя встреча с Джисоном. И несмотря на такие мысли, он всё равно был в этот момент самым-самым счастливым. У Джисона оказались сухие губы. Но очень-очень податливое сердце. От него разило алкоголем, лимоном и дешёвым табаком, и всё равно для Минхо этот неумелый безответный поцелуй был очень дорог. И он был самым лучшим, потому что совершился без принуждения. Джисон ему не ответил, но написал ровно через тридцать шесть минут — примерно столько требовалось, чтобы добраться от того места до его дома. И Минхо, как всегда, не ответил. Не сразу. Проигнорировав пять звонков и около десяти смс. И всё же на одиннадцатую ответил, только для храбрости потребовалось прожечь кожу кипятком под долгожданным душем. Сейчас Минхо натягивает на уши красную шапку, морщит нос и поглядывает на их личный чат. Джисон: Мы завтра встретимся, хочешь ты этого или нет. Вы: Я поступил ужасно. Джисон: Возможно. Но я не позволю тебе снова от меня бегать. Вы: А если я умру? Джисон: Только попробуй. Вы: : ) Джисон: Завтра. После обеда. На Солнечном, возле идиотской статуи. Джисон написал ещё утром, сказав, что всё в силе и мнение Минхо его не интересует, потому что если не Минхо придёт к нему, то это будет Джисон. Снова под его окном. И Минхо не то чтобы хотел ломаться, тем более дома была мама, которая странного парня под своими окнами точно бы не одобрила — они всё ещё не помирились. Почти не разговаривали. В коридоре она могла задеть сына плечом и просить его извиниться. Но Минхо не извинялся, получал снова ладонью по щеке. Улыбался. Кажется, он правда стал чуточку сильнее. Шапка отлично грела уши, но он не слышал, как дорогу разрезали машины. Минхо плохо видел, плохо слышал и плохо чувствовал. Как ни посмотри, всё ему доставалось отвратно. И, наверное, он это заслужил за все свои грехи. И грустно от этого почти не было, разве что чуть-чуть. Любить у него тоже получалось плохо. Потому что влюбился он в парня и творил чёрт-те что. Минхо верил, что перед Джисоном стоило бы извиниться. Возможно, постоять на коленях — впервые бы не было так унизительно. Вот только Джисону бы это навряд ли понравилось — Минхо на коленях. Поэтому перед встречей Минхо забежал в небольшой супермаркет, приставший к пятиэтажкам побитой псиной. У него через раз мигала вывеска, на ней недоставало одной буквы, и написано было непонятно что. Минхо, по правде сказать, даже не пытался вчитываться. Он только скрытно улыбнулся, когда лицо обняло тёплое дыхание кондиционера. От сухости воздуха зачесался нос. Минхо медленно прополз между рядов и оказался прямо около касс. В ладони посыпались вишнёвые чупа-чупсы. Немного, где-то пять штук — это всё, на что хватило бы оставшихся карманных денег. По правде, которые вообще были не его. Минхо просто нагло вытягивал мелкие купюры из кармана маминой куртки, чтобы совсем скучно не было. И когда его били или унижали, он хотя бы думал и знал, что есть за что. Затылок противно чесался, пока очередь на кассе проворно двигалась. Минхо даже попытался мило улыбнуться женщине, но она только сморщила нос и кинула пакетик со сладостью куда-то мимо его рук. Минхо показалось, что над его ухом кто-то хмыкнул, но он больше не стал поднимать взгляд, нервно покинув магазин. До встречи с Джисоном оставалось минут десять, недалеко виднелся тот самый уродский памятник, непонятно кому посвящённый. Затылок не переставал жечь и чесаться от назойливого чувства, что что-то не так. В общем-то, это и не было случайностью, потому что, когда Минхо развернулся, чтобы перейти дорогу, его локоть с силой сжали и поволокли к ближайшему переулку. В нём дома кренились крышами друг к другу. Давили. Минхо впечатался в стенку спиной и всё же поднял взгляд. Наверное, эта встреча должна была когда-то произойти. Это было неизбежно. Точно так же, как и презрительный взгляд Сынмина. Минхо чувствовал себя под ним просто отвратительно. — Привет… Минхо похрипел это неуверенно. Навряд ли это вообще то, что от него хотели слышать. Но это всё же так нечестно: Сынмин точно его никогда не считал другом, чтобы смотреть так. С отвращением. — Сынмин, что случилось? Глупая, почти идиотская попытка быть дружелюбным и, как всегда, улыбчивым. Но Сынмин ничего не делал, просто стоял к нему лицом, скрестив на груди руки. Он больше Минхо не трогал, ничего ему не говорил. Просто смотрел прямо в его блёкло-голубые глаза и заставлял нервничать. Они точно не были друзьями. Минхо вообще на это никогда не рассчитывал. Но Сынмин оказался рядом, когда Минхо не мог до конца разобраться в себе и со своим тупым сердцем. Вообще-то они даже неплохо сблизились за непринуждёнными разговорами в самом дальнем углу библиотеки. Минхо тогда избегал Джисона и пытался понять, чего хочет. А Сынмин… Сынмин был не против, что Минхо был рядом. И Минхо казалось, что он Сынмину не ровня и точно ему не нужен, поэтому, когда всё наладилось, он отдалился. И совсем не к месту было думать о ком-то, кроме Джисона. Минхо был очень-очень слаб. Он всё же покачал головой, сделав шаг вперёд. Но его снова толкнули в плечо. Спина въелась в стену. Минхо снова поднял глаза. — Я не понимаю, чего ты хочешь. Сынмин сжал челюсть и заскрипел ботинком по снегу. — Правды, — Сынмин наклонился к Минхо поближе, прищурив глаза. — Хёнджин сказал, что ты подружился со мной из-за выгоды. Это правда, Минхо? Это было слишком очевидно. Минхо же даже противиться не может. — Да. Он сказал мне, что… Минхо никогда не дают договорить. И никогда не хотят слушать объяснений. Наверное, это справедливо, что каждый раз за свои оплошности он чувствует боль. Сынмин его не бьёт сильно, он просто толкает его к стене. Ещё раз. И ещё раз. Пока Минхо полностью не обмякает — он вообще-то не сопротивлялся никогда. — Мне плевать, что он тебе обещал или сказал. Это подло, — Сынмин блестит разочарованным взглядом перед его лицом. Минхо понимает, почему произошло именно так. И он с самого начала знал, что по-другому быть не могло. Просто надо было поступить умнее. Сынмин же умный. Он бы понял. Он об этом прямо говорит: — Ты мог мне сразу всё сказать, а не делать вид, что тебе хочется со мной дружить. — Но я не делал вид… — Поэтому ты снова убежал к Джисону. К ублюдку Джисону, который ничем не лучше Хвана. Но Сынмин не знает всей правды и слушать больше ничего не хочет. Он имеет право на злость, а Минхо — на ответный удар. — Не говори так, ты ничего не знаешь… Сынмин смеётся, прихватывает Минхо за шарф, затягивая его сильнее. Кажется, Ким Сынмин умеет быть злым. — Это ты ничего не знаешь. Ты правда глупый. И отвратительный, — Сынмин бьёт вообще-то сильнее, чем Хёнджин. — Знаешь, ты мог бы из этого дерьма выбраться с правильными людьми. Но ты просто сдохнешь когда-то в какой-то подворотне. Никто тебе не поможет. Сынмин уходит быстро. У него всегда был размашистый шаг, за которым Минхо не поспевал. И он всегда был прав, потому что Ким Сынмин был умнее. Минхо, правда, никто не поможет. Но он выбрал Джисона, чтобы если и умереть, то счастливым. Даже если это произойдёт сегодня. Минхо не будет жалеть о своём выборе. Даже если этот выбор — сплошная ошибка.

❅❅❅

С самого утра тревога тяжелым грузом прилипла к спине и противно растягивалась вдоль позвоночника. Минхо переполняла то ли злость, то ли отчаяние оттого, что он чертовски сильно не понимает, как жить. И что бы он ни делал, все твердили — по правде, он себе сам тоже: «Ошибка-ошибка-ошибка-ошибка». Минхо, ты допускаешь ошибку при чтении этой молитвы. Ты молишься словами и губами, но совсем не душой. Минхо, ты допускаешь ошибку, общаясь с ними — прекрати это, не порть репутацию детям. Минхо, эй, Минхо. Ты — сплошная ошибка. — Да лучше бы ты умер. Нет, мама не была злой. Она просто была плохой. Плохой матерью и не совсем хорошим человеком. Но она была когда-то хорошим и добрым ребенком, которого сломало зло этого мира. Поэтому она имела право сказать это. От великого отчаяния. Потому что в конечном счете и в Минхо есть зло. И сейчас он злится. Потому что от столкновения со стеной у него раскрошились чупа-чупсы, потому что Джисон возле статуи мнется, стараясь не заледенеть от колючего мороза. Злится, потому что Минхо не понимает, что в этой жизни делает не так. Почему виноват всегда он? Почему он? Почему он, а не другие? Мама могла его убить. В детстве. Утопить или удушить подушкой. Она могла сжечь его на солнце, могла создать все условия для какой-нибудь лейкемии и не лечить его, чтобы умер. Но почему она выбрала именно это унизительное страдание? Почему она привела его к Богу, который — Минхо уверен — его так же ненавидит? Почему… — … эй, стой! Почему? Почему?! Сынмин, ты правда считаешь меня отвратительным? Почему? — … подожди ты… Почему так тревожно? — Минхо, — он дергает локтем, сбрасывая с плеча руку. Резко поворачивается. Почему он всегда остается униженным? Джисон стоит перед ним слегка потерянный и глупый. Ужасно красивый, с заалевшими щеками, отчего-то снова разодранной скулой и шелушащимся носом. Они уже далековато отошли от места встречи. Минхо всё еще сжимал раскрошенную сладость в кармане куртки. Как же это глупо… — Эй, ты меня не заметил? Заметил. Просто… Просто, Джисон… — … извини. Я так виноват. Джисон переминается с ноги на ногу, утопая слегка в сугробе. Чешет затылок. Господи, Хан Джисону, неловко. И щеки у него красные, что ли не от мороза? — Я уже, вроде, говорил про бессмысленные извинения. Ты ни в чем не виноват. Минхо тоже мнется. Ему так стыдно — настолько, что он готов всадить в свое горло нож, все это время греющийся в тепле его кармана. Устроить публичное самоубийство, которое будет равно казни. — Извини… — Минхо. И он отмахивает, отступая на шаг назад. — Нет, правда, извини. Я не должен был тогда тебя… ну… это пиво. И мне так жаль. Я… я же… Господи, ты же не… И я просто… не знаю. Глупый, глупый, глупый. Отвратительный. Ты, Ли Минхо, отвратительный. Просто бездушное опороченное тело. Да что ж так тревожно? Снег хрустит в ушах, а тело перед ним оказывается слишком рядом и слишком быстро. — Эй, тише. Или мне тебя ударить, чтобы ты не нёс какой-то бред? Минхо качает головой, поднимает взгляд. Он не хочет, чтобы Джисон его бил. Тот шутит, конечно, но выглядит слишком серьезно. — Я не должен был тебя целовать. Джисон тяжело вздыхает, его клубок пара целует щёку Минхо. И как же Минхо хочется, чтобы Джисон не согласился с ним, чтобы сказал, что он был не против и ему вообще-то понравилось. И пусть Минхо поцелует его снова. Так вышло, что они разные, но связанные. — Ты хочешь об этом говорить на центральной площади? Минхо оглядывается, видит медленно ползущих по протоптанным тропинкам людей. Как же тяжело. Ему так плевать уже на себя, так плевать, что скажут эти глупые люди. Они когда-то все равно узнают, что он просто личная шлюха пастора. Минхо уже плевать, кажется, он медленно умирает, и его Суд совсем скоро. От остановки его дырявого сердца отсрочку дает лишь крепко сжимающая запястье теплая рука. Джисон делает большие шаги, проваливаясь иногда глубоко в снег. Минхо плетется за ним балластом, таким ненужным и едва ли что-то полноценно чувствующим. Ему совсем немного страшно, и в груди отчего-то колет злость — она необъяснима. Как минимум не сейчас, но когда они пересекают переулок, где Минхо недавно был с Сынмином, парень не может сдержать сдавленного стона. Он заглушается ничтожной смертью сотни снежинок и звуком рассекающей дорогу скорой помощи. И всё же с Сынмином они не были друзья. У них разная природа сущности, и всё же… Отчего так плохо? Минхо полностью приходит в себя, когда его запястье лижет февральский мороз, а качели скрипят под его же весом. Джисон, весь серьезный, смотрит на него сверху вниз, но от нервозности теребит кончик чужого шарфа. Минхо думает: «Задуши меня, чтобы не было так больно». Но Джисон отводит взгляд и прикрывает глаза. — А теперь еще раз. От хриплого голоса Джисона всё сдавливает внутри. Минхо чувствует, как разъедает кислотой желудок. И что-то тяжелое, не до конца изученное и сформировавшееся, стоит комом в горле. Чувства? Нет. Их не должно быть. — То, что ты сказал на площади… Минхо оглядывается — видит знакомый двор. Позади него — здание, называемое домом. Почему он должен снова это повторять? Почему ему всегда нужно унижаться? Почему он всегда слаб? И перед Джисоном как-то особенно несчастен? Минхо не знает, где укрыться. Всё продолжает давить. Совсем скоро очередное воскресенье, совсем скоро всё вернется на свои места. И их план с Джисоном будет неосуществим по одной простой причине: Минхо знает, за что. За что он просит прощения. За что он грешен. И почему он так хочет умереть. — Это неправильно, — Минхо шепчет, как тихую молитву. Джисон сжимает губы. Наверное, всё это так жалко. У Джисона должны быть какие-то принципы. И Минхо жаль, совсем чуть-чуть, что в тот вечер он так поступил. Но это «чуть-чуть» несравнимо с желанием поцеловать Джисона вновь, и еще сотню раз, пока и это ему не запретят. — Да, — Джисон соглашается быстро, склоняясь чуть ниже и подцепляя подбородок Минхо рукой. Оглаживает бледную кожу, сжимает грубовато. Это совсем слегка отрезвляет. — Я бы за такое ударил. Сильно, выбив передние зубы, если бы это был не ты. Но это был ты и… — И это мало что меняет… — …и я позволю тебе делать всё, что захочешь. А? Нет. Джисон просто лжец. Джисон улыбается и ослабляет хватку пальцев, но Минхо так хочется, чтобы было больно. Чтобы Джисон ударил, чтобы он запретил к себе подходить — ведь Минхо с ног до головы неправильный, порочный. Ведь Минхо — это глупая ошибка, которой не должно было быть. Пусть Джисон ударит, пусть Джисон уйдет. Пусть Джисон поцелует первым. — Нет, это неправда… — Минхо алеет от поцелуев острозубого мороза. Позади Джисона пробегает свора собак, они громко лают, заставляя вздрагивать непослушное тело. Но сердце бьется сильно-сильно от дрожи душевной, внутренней. — Чего ты хочешь? Убить всех и быть счастливым с тобой. — Поцелуй. По… целуй. Джисон целует грубовато и влажно, всё не отпуская подбородок и сминая на затылке Минхо подаренную им же шапку. Джисон весь наэлектризованный и теплый, Джисон жмется губами к губам, хотя не должен был. Не должен был на Минхо в тот день смотреть, и помогать — тоже. Наверное, они должны были разойтись в каком-то переулке, наверное, одному из них стоило умереть или совершить самоубийство, но Джисона никто так глубоко ножом и не пырнул, а Минхо на поцелуй смерти так и не решился. Поэтому губы Джисона — что-то запретное, поэтому Минхо дышит через раз и чувствует, как в горле бьется сердце. Он еле шевелит губами, но вся эта неумелость — такая мелочь. Джисон же сделает всё, что скажет Минхо. Хоть голову себе открутит, если тот попросит. Или сердце вырвет, чтобы показать, какое оно грязное и маленькое. И эта зависимость и жертва только его — Джисона — ошибка. Минхо его ошибка тоже, потому что нельзя быть настолько открытым и не влюбленным одновременно. А что если Минхо в него всадит нож? Джисон это тоже позволит? Так же сильно будет целовать его губы и так же влажно отцепляться от них? — Я тебе нравлюсь? — Минхо блестит глазами. У него пульсируют виски. В них его оживленное сердце бьется, таранит стенки, но всё никак не выпрыгнет. Джисон вздыхает, прикрывает веки, оглаживает скулу Минхо большим пальцем и в отрицательном жесте качает головой. Потому что любить мальчику мальчика в этом мире порочно. — Давай без глупых вопросов, м? Но Джисон Минхо нравится, и это правда до одури глупо. Глупо, что они скрипят ржавыми качелями, не считая часы. Глупо, что перебирают пальцы друг друга в попытках согреться. Они глупые мальчики-подростки, которых никто не научил, что хорошо, а что плохо. Никто не показал верные установки — их просто били, над ними издевались и прикрывались словом «воспитание». Сноу-Ридж всегда был благосклонен только к отщепенцам, только к юродивым и дворовым, поэтому пришлось как-то уживаться. И Минхо липнет к плечу Джисона щекой, чтобы чувствовать себя защищенным. У него чешется затылок, и Минхо догадывается, что это кусает цепкий взгляд двуликого Сноу-Риджа — тот прячется за высокими домами и почти не высовывается. И именно в этот момент, когда щеки саднят от мороза, а губы покалывают из-за тепла чужих, Минхо думает, что он очень зол на этот мир. Потому что в этом мире он не будет полноценно счастлив, пока существует его мама, пока в исповедальне дышит священник, пока люди будут осуждать за его любовь и пока он — Минхо — будет жить. — Минхо… — Джисон мягко сминает его ладонь, заставляя поднять на себя взгляд. — Об этом никто не должен знать… Минхо кивает. Счастлив в этом маленьком уродливом мирке он точно не будет. — Минхо… — Джисон смотрит на него долго, поджимая губы. Кажется, он всё понимает, глядя в измученные и уставшие глаза друга. Д-р-у-г-а. Наверное, этим тоже можно гордиться? — Нам пора. Потому что уже давно потемнело и губы колет не от тепла, а от промозглого холода. Джисон оставляет Минхо возле подъезда, глупо пялится на закатного цвета щеки. Ботинки продолжают утопать в снегу, и Джисон говорит лишь тихое: «До завтра». Улыбается. И больше не целует. И почему же так тревожно? Подъездные ступеньки становятся в этот миг кривыми, Минхо запинается на шестой и падает на лестничном пролете. Тошнит, ужасно больно скребется что-то в ребрах. Почему, почему, почему? Почему ему так страшно каждый раз возвращаться домой? Почему каждый раз страшно молиться Богу с мыслью, что он никогда не будет прощен? Мамочка, почему так страшно? Почему ты меня никогда не защищала, почему ты выбрала сдаться? Таких как я же сотни. Почему-почему-почему? Телефон в кармане вибрирует, Минхо жмется ближе к подъездной стене. Он протирает штанами пол и думает, что возвращаться сегодня домой не хочет. Завтра утром за руку его потащат в церковь, завтра он не сможет снова сбежать, он снова будет слабым, снова будет подавлять в себе ненависть и первородную злость. Минхо так устал врать. Врать самому себе. Он смотрит на горящий экран телефона, видит одно единственное сообщение от своего единственного друга. Джисон: Сладких снов, ягнёнок. И когда время успело перевалить к полуночи? Минхо теряется во времени, сидя на холодном кафеле лестничного пролёта. Он теряется в чувствах, ему ужасно сильно хочется есть и спать. В кармане шелестят фантики от чупа-чупсов, лежат расколотые леденцы. Так и не подарил их, почти ничего не сделал, чтобы его простили. Минхо грустно улыбается, засовывая кусочек сладости в рот — ужасно кисло. Вот губы у Джисона ужасно сладкие. И становится так всё равно. Плевать на глупую мать, плевать на боль и чувства, потому что Джисон... Его Джисон его не бросил. Его Джисон его принял. Минхо улыбается, хрустит зубами и сахаром; он перешагивает через ступеньки, чтобы побыстрее лечь в постель и проснуться в завтрашнем дне. Возможно, ему будет больно, возможно, он снова будет унижен, но потом… Потом на его губах будут чужие, а возле сломанного, изуродованного сердца забьётся чистое и новое. Джисон же не ушёл… Джисон пожелал ему сладких снов. И Джисон завтра будет его ждать. И послезавтра тоже. А сладость кислая-кислая. Но губы сладкие-сладкие. Только его дом страшный, в нём стены пропитаны ненавистью и злостью. Мамочка, почему ты меня ненавидишь? Женщина ловит Минхо за капюшон с порога и вытаскивает в зал. Тусклый свет лампы жжёт сетчатку глаз, а холодная ладонь матери на его шее больно сдавливает аорту. — Почему тебе всегда чего-то не хватает? Почему ты никогда обо мне не думаешь?! — Минхо слабо различает её силуэт. Волосы всклокочены на затылке, будто она минутой ранее лежала, но при звуке открывающейся двери сразу подскочила. У его матери измученный и уставший вид. Почему она страдает? Почему, если больно делает всегда ему? — Мама… отпусти, — Минхо пытается отнять от шеи её руку. Ужасно больно колет под сердцем. Всё трещит по швам, вся выдержка лопается, когда ему не дают и шанса вздохнуть. Мама бьёт несильно, но хлёстко проходится ладонью по щеке. На ней остаются две царапины от ногтей и румянец от февральского холода. — Мам… — Ненавижу тебя, ненавижу! — Она машет руками и бьёт Минхо куда придётся, загоняя в угол. Впервые Минхо не страшно. Минхо зол и разочарован. Минхо пытается что-то сделать, уворачивается, но делает только хуже, потому что мама бьёт сильнее попавшимся под руку проводом от удлинителя. — Педик! Мне ещё этого не хватало, чтобы все в округе видели тебя с тем мальчиком. Ты что себе позволяешь? — Минхо пыхтит, пытаясь защититься руками от белого провода. Пластиковая изоляция жжётся, оставляя на шее липкие полосы. Только позже он уловит запах алкоголя, и ещё позже он найдёт опустевшую бутылку вина. Тогда уже поздно будет что-то исправить, тогда Минхо уже не нужно будет думать, что поступить можно было по-другому. Сейчас Минхо устало заваливается спиной на стену, сжимая ладони в карманах куртки. Прикрывает глаза. На его шее рассекается полоса проводом — короткий, сухой звук рвущейся кожи, — а в лицо летит последняя фраза, позволяющая отпустить себя: — Сдохни уже! И Минхо впервые бьёт в ответ. Он плачет, когда сжимает рукоятку ножа в ладони, и ещё сильнее воет, когда переливающееся фиолетовым в тусклом свете остриё с хрустом входит в живот матери. Минхо упирается лбом в её плечо, потом щекой прилипает к груди и слышит беспорядочное биение её сердца. От этого становится так хорошо. Так не больно, потому что при падении кажется, что мама его обнимает. Прижимает к себе. На деле же — он загоняет нож глубже, пока она захлёбывается кровью, поступающей в горло. Минхо не чувствует боли, когда его тело придавливается другим. Становится тихо, когда шнур выпадает из женской руки, когда Минхо резко затихает сам. Слышно, как мерно на пол капает что-то горячее и густое. В висках отбивается пульс. Мама на него не смотрит, но через час, когда Минхо вылезет из-под её ослабшего тела, он увидит кривую улыбку. Его мама больше не заговорит. Минхо больше ненавидеть не будут. И в рай Минхо теперь тоже не попадёт. Потому что никакой он не ангел и не мальчик-ягнёнок. — Мамочка, — Минхо садится на корточки возле тела. Чёрные волосы всё ещё взлохмачены на её затылке; парень поправляет их рукой, ощущая жёсткость застывшего лака. Мамочка, ты же этого хотела? — Мне не жаль. Вся его куртка пропиталась кровью, всё его блёклое и сухое тело провоняло запахом его матери. Минхо тяжело подняться на ноги, он ползёт в коридор, поднимая взгляд на часы. Три часа ночи. За окном медленно кружится снег, прилипая к оконной раме. Минхо подползает к подоконнику, прилипает щекой к стеклу. Резкий холод обжигает повреждённое ударами лицо. Взгляд цепляется за площадку и железные качели, на которых они несколькими часами ранее сидели с Джисоном. Целовались. Вот почему мама узнала — она просто всё видела, но Минхо и не хотел ни от кого скрываться. Парень снова переводит взгляд на кровавые пятна, усеявшие пол, словно цветочки, а потом на нож в руке, который он никак не перестаёт сжимать. Минхо ничего не чувствует. Его знобит от резкого холода. Минхо снова смотрит в окно и цепляется глазами за макушку церкви. А потом — за нож. — Прости… Минхо спрыгивает с подоконника, застёгивает до подбородка куртку, прищемляя кусочек кожи. Щёки онемели, боль почти не чувствуется, только где-то в районе живота — прямо там, где сейчас открытая ножевая рана у его матери. Минхо снова натягивает на голову шапку, мельком скользит взглядом по своему невзрачному образу в зеркале. Щупает лицо, оттягивает кожу возле глаз. Всё белое-белое; куртка, когда-то тоже нежная-нежная, теперь вся расцвела алыми бутонами. Минхо хватает из небольшой подсобки две бутылки коньяка, прячет их в крафтовый пакет, который был смят в углу прихожей, и выпрыгивает в февраль. Сноу-Ридж чешет ему затылок, что-то шепчет в ухо, но Минхо отмахивается. Хлюпает носом. И думает: Как же всё заебло. Никому нет дела до окровавленного мальчика. Никому нет дела, что он прячет за пазухой нож и расчленённое сердце. Никому нет дела, что мальчик убил свою маму. Минхо думает, что именно этой смерти она и хотела. Что обнимала она его только для того, чтобы поскорее умереть, чтобы не видеть больше никогда своего порочного, опороченного и неправильного ребёнка. Минхо усмехается, чувствуя на разодранной щеке колючее жжение. Почему он плачет? Сегодня должно было быть всё хорошо. Но сначала это был Сынмин. Почему, Сынмин? Почему ты не выбрал другой день, чтобы ткнуть Минхо носом в его предательство? Джисон, почему? Почему ты меня не оттолкнул? Может, если бы я не почувствовал этой свободы, я бы не сделал этого? Может, если бы ты не поцеловал, а ударил, умер бы я? Почему? Почему? Почему ты это сделал? Мама. Мамочка. Мамуля. Почему? Почему ты меня не убила? Почему ты от меня не отказалась, если тебе всегда было противно и страшно? Почему ты не ушла с отцом? Почему? Минхо шмыгает, пытаясь смахнуть со щёк влагу, но соль жжёт, соль разъедает раны. Минхо так легко и страшно одновременно. Минхо чувствует, как ноет спина, словно из него сейчас что-то вылезет. Он поднимает голову вверх, ловит ресницами снежинки. Где-то там… наверху есть правда. Где-то там его рассудят. Интересно, если перерождение существует, дадут ли ему шанс на свободу? Минхо качает головой. Чем они это заслужили — жить в мире, созданном Богом? Жить по образу и подобию Его, распространяя насилие, боль, ненависть, блуд. Богу тоже страшно? Минхо смотрит в небо и плетётся к церкви. Она стоит одинокая и невзрачная, тянется остриём креста вверх. Вся каменная и прочная, но готовая вмиг развалиться. Минхо останавливается перед её дверьми. Он не крестится, сжимая ручки пакета в холодной руке сильнее. Минхо поворачивает голову, в последний раз окидывает взглядом скрывшиеся за деревьями высотки. И думает о Джисоне. Джисон, что было бы, не будь я таким? Джисон, как ты думаешь, если бы я был нормальным, у нас всё бы получилось? А если бы я был девушкой, мне можно было бы всем рассказать, какие у тебя тёплые и сухие губы? Минхо опускает голову, топчась у порога. Он знает — Отец Пак никогда двери не закрывает. Находится в своей сакристии и чутко спит. Джисон, я обещаю, что буду счастлив. Но наше счастье там, где нас нет.

Lacrimosa — Mozart

Минхо осторожно толкает дверь, она прокашливается, впуская его в пустой неф. Шаги тихо вязнут в высоких сводах, на нёбе оседает запах влажного дерева и давно потухших свечей. Минхо проходит мимо исповедальни — деревянного гроба, — в которой люди вечно сбрасывают грязь, но на Минхо её сейчас так много, что ему остаётся только провести дрожащими пальцами по прохладной решётке. Он доходит прямо до алтаря, вглядывается в полумрак, в котором отсвечивают деревянные лавки. Минхо улыбается, беря в руки свечки. Сначала он выуживает из пакета небольшой коробок спичек, чиркает один раз, медленно дожидаясь, пока погаснет огонь. Кончики пальцев жжёт, становится теплее. Свечка за свечкой — он выстраивает их в неровную линию, искажая образ алтаря. Огоньки дрожат, отражаясь в его расширенных зрачках, и Минхо кажется, что сейчас он сжигает последние воспоминания и оставшуюся благоразумность. Он смотрит на пламя, и в этом свете его лицо больше не кажется болезненным — оно становится спокойным, но всё ещё таким уставшим. Минхо тихо смеётся, огонёк на спичке потухает. Парень оглядывает пустое пространство церкви, и от стен начинает отскакивать шум. Минхо пинает пустой пакет, кое-как откупоривает бутылки коньяка, начиная поливать им полированные спинки скамеек. Тяжёлый, спиртовой запах мгновенно перебивает аромат воска. Он плещет остатками в лицо белоснежной статуе Мадонны, застывшей в нише. Алкоголь тёмными пятнами растекается по её лицу, капает с подбородка на каменный пол. Минхо надеется, что так он наконец-то будет услышанным. Он добирается до алтаря именно в тот момент, когда дверь церкви распахивается и на пороге появляется священник. — Ты что делаешь?! Мороз повисает под потолком, только слегка жжёт потеплевшие щёки. Минхо чувствует, как что-то целует его в лоб. Наверное, это сродни благословению. Он не чувствует страха, тело не окутывает ужас, пробиравший его на протяжении всего этого времени. Каждый прожитый до этого года жизни кажется ничтожным. Наверное, именно так выглядит отчаяние. Минхо не отвечает святому отцу, выливая остатки крепкого алкоголя на алтарь. Он слышит краем уха тяжёлые шаги. Не двигается с места, заворожённо засматриваясь на тлеющие свечи. Минхо одними губами шепчет молитвы, ощущая на затылке тяжёлую руку пастора. Скрещивает на груди руки. Тело трясёт от чужой грубости и силы. Минхо улыбается, когда наконец удостаивает отца Пака взглядом. — Хочу, чтобы вы все сгорели. Несмотря на ужас, читаемый в глазах священника, тот сильнее сжимает плечо Минхо. Понимает, что он — тот, кто помог взрастить в Минхо его потаённую сущность. — Ты что наделал, дитя? — расслабляет руку, проводя её тыльной стороной по мягкой, шершавой щеке. Мягко улыбается. — Выпусти из руки свечу, Минхо. Мама… Мамочка… Ты не этого хотела, я прав? Мама… Мамочка, когда ты рожала меня, знала ли ты, что всё будет именно так? Мам… Почему? Почему, ты не дала мне счастливой жизни? Почему ты меня не любила? Мам? Почему ты меня не убила?.. Минхо выдыхает, полностью разворачиваясь корпусом. Его мелко знобит, скулы болят из-за сжатой челюсти. Вдох-выдох. Сжать ладонь в кармане куртки почему-то стало так сложно. Всё же Ли Минхо немного страшно. Страшно, что он в итоге… — Горите в Аду! … не умрет. Минхо с силой толкает отца Пака, ощущая, как пальцы заливает горячая кровь. Тело священника сопротивляется толчку, но в конечном счёте он застывает с ножом в животе, криво искажая губы в испуге. — Ч-что… ты?... Минхо кидает в него бутылкой, она разлетается на осколки. Ему безумно-безумно хорошо, когда он опрокидывает тело своего насильника на пол и из раза в раз протыкает его почерневшим от крови ножом. Минхо плачет, надрывно рвёт горло, когда вынимает из кармана промокший и потемневший коробок спичек. Одна за другой они отскакивают от картонки в попытках загореться. Минхо обессиленно падает на остывающее тело пастыря, возводит глаза к Деве Марии. И думает: Джисон… Джисон, прости меня. Прости, что я не справился. Но ты должен гордиться мной. Я, наконец, дал сдачи. Джисон… Спичка в руке Минхо наконец загорается. Пламя обжигает кончики пальцев. И когда она падает на пол, вспыхивая синим и жарким, Минхо перекатывается на спину, толкая священника в пламя. Ковёр под ногами святого отца чернеет за секунду, пожирая последние молитвы, вытекающие из его рта. Джисон… Джисон, друг мой, смотри. Смотри как красиво всё горит. Я правда теперь счастлив. В лёгких скапливаются клубы дыма. Минхо надрывно кашляет, чувствует, как по куртке ползёт огонь, сжигая всю его грязь и порочность. Очищение через всесожжение — его единственный путь. Спину прошибает холодом, пока по лицу текут горячие слёзы и чужая кровь. Минхо так страшно. Минхо так невыносимо больно. Почему?.. Почему он не смог существовать в этом ничтожном мире? Почему он так поздно испытал тепло любви и заботы? Почему Минхо так и не смог разрешить себе остаться доживать свои ничтожные годы в этом мире? От зла ли человеческого или от другой жестокости, пришедшей откуда-то свыше? Минхо не знает. Ему невыносимо тяжело чувствовать, как сгорает его бледное, больное тело. Он хочет обратно в объятия Джисона, обратно к улыбкам своих друзей, он хочет искренне извиниться перед Сынмином и в последний раз поцеловать Хана Джисона. Последнее, что он чувствует — чьи-то холодные руки на щеках и лбу. Смерть пахнет гарью, вишней и лимонным пивом. И он думает, что это поцелуй Сноу-Риджа. В Сноу-Ридже на следующий день семнадцатилетнего мальчика Ли Минхо признают погибшим, несмотря на то, что тело так и не найдут. А дело его убитой матери будут считать навсегда закрытым. Только в нескольких оставшихся газетах останется фото сгоревшей церкви и бледный портрет мальчика-подростка со святым отцом Пак Ынсу, на который никому не захочется смотреть. Ким Сынмин был прав — никто ему не смог помочь. А время смерти будет зафиксировано: 15:00.

Никто не убивал, Он тихо умер сам, — Он бледен был и мал, Но рвался к небесам. А небо далеко, И даже — неба нет. Пойми — и жить легко, — Ведь тут же, с нами, свет. Огнём горит эфир, И ярки наши дни, — Для ночи знает мир Внезапные огни. Но он любил мечтать О пресвятой звезде, Какой не отыскать Нигде, — увы! — нигде! Дороги к небесам Он отыскать не мог, И тихо умер сам, Но умер он как бог.