Клянусь, все лучшие друзья так делают

– Клянусь, все лучшие друзья так делают, Дань Хэн. – Помогают друг другу научиться целоваться, да? – саркастично уточнил тот, складывая руки на груди и откидываясь на стену позади кровати, принимая что-то вроде защитной позы. Около часа назад Келус бесцеремонно ввалился к нему в квартиру, а затем и в комнату, заявляя о том, что у него есть «просто сракосносная» новость. На вопрос о том, плохая она или хорошая, ответом послужило «единственная». Рассказал он невероятные истории о том, как примерно минут двадцать назад, а сейчас уже все восемьдесят, ему, покорителю всех местных и не очень заброшек и барахолок, признались в любви. Первое, что Келус после этого сделал – это, конечно же, побежал к лучшему другу. К кому же ещё? Да ещё и с таким безотказным предложением: научить его целоваться, чтобы не облажаться на первом свидании. – Ну ты ведь мне всегда помогаешь! – Помогаю. – согласился Дань Хэн, легонько наклонив голову в кивке. – Но с более адекватными просьбами. – Адвокатными. – Очень смешно. В Дань Хэне боролись не на жизнь, а на смерть два волка: один нетрадиционной ориентации и второй нетрадиционной ориентации. Он нетрадиционной ориентации. И всё из-за Келуса. С одной стороны было приятно, что тот побежал именно к Дань Хэну со своей специфической просьбой, а другой стороны уже не было, её затопило паводками из-за обильных осадков ревности, которая ни с того ни с сего вдруг проснулась и в душе стала наводить свои порядки, кусаясь и скуля. Дань Хэн не помнит, как давно он прятал свои чувства. Просто в какой-то момент своей жизни понял, что Келусу лучше не знать, о чем его лучший друг думает по ночам, когда никого нет рядом, потому что риск потерять связь с ним очень пугает и кажется чуть ли не стопроцентным. – Кто тебе признался-то хоть? – Дань Хэн поднимает вопрос с колен в позу рака, потому что Келус историю-то расписал красочную, а вот о ком она, как-то даже не очень понятно. Рассказчик мнется, открывает и закрывает рот, бегает глазами по цветным обоям и в конце концов сдается, произнося тихое: – Неважно, я потом расскажу. А потом уже смелее и громче: – Ты, главное, научи, а то че я как лох-то буду? До ушей доносится только тягостный вздох, а затем ещё один, финальный вопрос. Дань Хэн заранее знал, что согласится, просто оттягивал время до неизбежного. – Откуда ты вообще взял информацию о том, что я умею целоваться? – Да брось, по тебе половина школы сохнет и то, только потому, что вторая половина – это парни. Хотя я бы не был так уверен, что на тебя не положили глаз несколько из них. – Мы знакомы столько лет и ты не знаешь, что я до сих пор ни с кем не заводил отношения? – Знаю, просто целоваться можно и не встречаясь.. – оправдывается Келус и, почему-то, краснеет, отводя глаза. Это он о их будущей практике? Тогда уж краснеть должен Дань Хэн. – Ладно, делай, что хочешь, но учти, у меня опыта столько же, сколько и у тебя. Сероволосый подрывается обнять своего спасителя и чуть не сбивает того, дополнительно приправляя благодарностями по вкусу и что-то щебеча про спасенное свидание, но Дань Хэн, если честно, не слушал. Он думал только о теплых руках, покоящихся на его спине и о том, как дыхание Келуса расходится мурашками по шее, забираясь под одежду. Это надо срочно заканчивать. – Не за что. – отрезает он и, пару раз хлопнув друга по спине, оттягивает того от себя, пока не стало слишком поздно. – Будем учиться вместе, получается. – задорно воскликнул Келус, будто речь шла о какой-нибудь готовке, а не о том, что люди делают, когда испытывают друг к другу сильные положительные чувства, вызванные химическими реакциями. Очень сложно. Дань Хэн не понимает, почему Келус не мог бы заняться тем же самым со своей почти-второй-половинкой. – Ну-у-у? – протянул тот, наклоняя голову и заглядывая в аквамариново-сизые глаза, намекая на что-то, что Дань Хэн не сумел распознать. – Что "ну"? – Я могу начинать? Что? Веки резко распахиваются, когда понимание наконец доходит до перегруженного новой информацией мозга, а руки вдруг упираются в бортик односпальной кровати. – Подожди, сейчас?! – Ну да! Свидание у меня завтра, значит, научиться нужно за сегодняшний вечер. Из Дань Хэна вырывается уже десятый за последний час вздох. – Валяй. – соглашается он как-то слишком скоро. Просто устал препираться. Очевидно, сероволосый пиздец на ножках ждет и от него каких-либо действий, всё же в "тренировке" принимают участие оба, поэтому свежеиспеченный тренер выпрямляет ноги, наклоняется почти вплотную к тому, сталкивая носы друг с другом и оставляя последний шаг, после которого либо рухнет мир, либо планета взорвётся вслед за Келусом. То есть, за автором этого глупого предложения. И, как ни странно, Келус этот шаг смело делает, падая прямиком в невозможно глубокую траншею после метеорита, который по случаю соприкосновения губ двух парней внезапно решил посетить их улицу. Он пробовал мять землю, как Келус Дань Хэновы уста, а тот только застыл и даже дышать перестал, потому что легкие отказывались функционировать, а сердце гнать кровь и кислород по венам. Пальцы сжали покрывало, как последний оплот спокойствия. Его целует Келус. Тот Келус, который звонко и громко смеется, что не отнимает его очарования. Тот Келус, который когда радуется, похож больше на отдельный пучок света и это делает его таким теплым-теплым, что хочешь - не хочешь, а согреешься, а Дань Хэн очень хочет. Тот Келус, который когда грустит всегда приходит посидеть и помолчать вместе, а иногда поговорить или послушать грустный рэп из плейлиста Вконтакте, зная, что Дань Хэн не скажет, что бит хреновый и читать исполнитель не умеет, просто посидит рядышком, пропустит пару слов о наболевшем и посмотрит так понимающе, будто всё - всё уже давно понял, но тем не менее молчит, ждет слов от самого Келуса, когда тот сам захочет рассказать о том, что у него случилось. Сейчас же, возвращаясь к реальности, Дань Хэн понимает, что тело его каменеет и отказывается слушаться, а сам он застыл, как мраморное изваяние, даже глаза не удосужившись закрыть. Просто смотрит, как чужие ресницы слегка подрагивают, а потом Солнце, выплывшее из-под них, впивается в него как вилка или трезубец, например, и Келус, отрываясь от своего занятия, зачитывает: – Стоит статуя в лучах заката с огромным хуем, в руках лопата.. – Келус.. – А что ты застыл, как будто два по физике увидел? Оба же тренируемся! – Прос.. – Дань Хэн не успел договорить, как оказался снова пригвозден спиной к стене, а его, напоминаем, лучший друг без стыда оседлал чужие бедра и подхватил пальцами подбородок. – ..ти. – Не обращай внимания, воспринимай это всё так же, как когда ты учил меня кататься на велосипеде. – Легко сказать, а сделать, ну давай, попробуй. Уши, щеки, шея – всё моментально вспыхнуло, словно в Новый год запустили салют, забили куранты и миллионы детей по всей стране побежали к окнам, чтобы посмотреть на небесные цветы за стеклами. Точно так же, как их маленькие глаза, горела сейчас кожа под чужими пальцами. Келус расценил это по своему. Хихикнул и снова прильнул к губам напротив, вынуждая отвечать. Дань Хэн вцепился в белую футболку, когда почувствовал чужой теплый язык и чуть с ума не сошел, стоило этому же языку оказался у него во рту, начав творить что-то невообразимое. Черт возьми, а Келусу точно нужна была эта "тренировка"? От Дань Хэна просто не отставало ощущение того, будто его обвели вокруг пальца. Однако хуже этого было только осознание: когда всё закончится и начнется следующий день, на своем свидании Келус будет проворачивать нечто такое уже с другим человеком, не с Дань Хэном, и в крови у него с новой силой запузырилась тупая ревность, не дающая мыслить здраво и трезво. Пока Дань Хэн ещё может получить Келуса, он получит его всего. Мгновение, небольшая возня и руки на талии – серые волосы разметались по подушке, а в стремительно разгорающемся воздухе повисло тихое и до невероятного жалобное: – Дань Хэн.. А тот только наклоняется к уху и прикладывает палец ко рту Келуса, призывая к молчанию. – Тренировка, помнишь? – полушепотом произносит Дань Хэн, при том, что сам не верит в то, что говорит, но тем не менее принимает правила их небольшой игры. Репетиция может быть какой угодно, если на сцене нужно будет импровизировать. Келус сглатывает и еле ощутимо кивает, весь его блестящий, как начищенный медный таз, план, очевидно, сыпется и идет широкими трещинами под прикосновениями вечно холодных рук. В пространство комнаты впрыскивается, как яд, неосторожный стон, проникая под кожу, заползая в уши. Ладонь стыдливо ложится на нижнюю половину лица, но Дань Хэн с щеками, пусть и покрытыми краской, даже так абсолютно спокойно убирает чужую руку и позволяет себе улыбку, которую Келус ожидал от него в последнюю очередь и от которой теряет дар речи во второй раз. Он даже не мог подумать, к чему это, мать его дери, приведёт. Его выходка, просьба о "помощи". Тяжелое и донельзя горячее дыхание опаляет ухо, шею, ключицы, Дань Хэн ведет губами по открытым участкам кожи, как будто клюшкой загоняет мячик – так выверенно и точно, так присуще ему, будто по-другому и быть не может, что Келуса ведет. Ведет от того, что именно так он всё себе представлял когда-то, и от того, что на самом деле реальные ощущения координально отличаются от выдуманных, они гораздо ярче, как если бы в животе у Келуса запустили несколько космических ракет. Он не выдерживает, ловит руками лицо напротив и впивается в губы, как будто видит Дань Хэна последний раз в своей жизни и тоже блуждает-блуждает-блуждает руками по стройному телу, хватается за мягкие короткие волосы, залазит под темную футболку, опускает глаза, когда совершенно ненамеренно натыкается на чужой вставший член, прикрытый слоями одежды, проводит по нему через ткань пару раз, а затем его хозяин отстраняется и очень старательно пытается обозленно посмотреть на Келуса своими расширенными от возбуждения зрачками. Выходит отвратительно. Потому что заводит ещё сильнее. – Тренировка, помнишь? – Келус.. – о боги, голос. Этот голос, низкий и бархатный, под ручку доведет до могилы беднягу Келуса, наденет посмертные одежды и любезно закопает, потому что от того, как звучит собственное имя, хочется и заплакать и кончить прямо сейчас. – Да ладно тебе, один раз не пидарас. По глазам видно, как их обладатель принимает тяжелое решение и, к сожалению, оно не в пользу Келуса. – Об этом уговора не было. Но ведь есть ещё похер в похеровницах? – Лучшие друзья ведь всегда помогают друг другу. Даже со всякими странностями. Помнишь, ты помогал мне поймать улитку сачком? – самый лучший в мире друг силится выдавить самую очаровательную и обворожительную из всех возможных улыбку, о результате можно судить по тому, что гримассу тут же попытались стереть с лица посредством трения губ об губы, а руку, так нагло оттягивающую резинку домашних штанов и залезающую под боксеры, пока чужая задирала футболку и оглаживала торс, никто не останавливал. Возможно, даже не задумывался об этом. Пальцы размазали по длине предэякулят, а в плывущем кругосветку мозге возник только один вопрос: неужели Келус одними только поцелуями смог довести друга до такого состояния? Ответ напрашивался сам собой вслед за стоном, последовавшим от Дань Хэна после этого действия. Келусу хотелось больше. Келусу хотелось ещё. Дань Хэну, кажется, тоже. Рука, как заколдованная, постепенно набирала темп, кольцом проезжаясь то вверх, то вниз, сжимаясь у основания, переодически надавливая на головку. Всё ещё лучший друг Келуса покрыл чужие ключицы слюной, оставляя рдеющие пунктиры от укусов и зацеловывая свежие засосы. От того, какая была чувствительная кожа в этот момент, можно было заглушить стонами весь дом, но сероволосый постарался ограничиться только одной комнатой. Даже это стало казаться непосильной задачей, когда к нему самому в трусы настырно пробиралась кое-чья ладонь, а низкий голос вкупе с томным взглядом приказали: – Дай мне. – к сожалению, не в том самом смысле, а скорее в качестве «позволь мне» и Келус позволяет, уступает, убирая руку. Длинные пальцы обхватывают оба члена, и теперь парни стонут практически в унисон, сталкиваясь разгоряченными лбами в порывах страсти. Сдерживаться, закусывая губу до крови, они уже устали. Повезло, что родители Дань Хэна на работе, а единственные соседи – глубокие пенсионеры, которым уже плевать, чем там занимается молодое поколение. Келус кончил первым, а следом за ним и Дань Хэн рухнул прямо на него, ни о чем более не заботясь. Сознание в кучу собрать крайне сложно, ноги дрожат, а сбившееся к чертовой бабушке дыхание отказывается слушаться. – Ты знаешь, я тебе напиздел. – лениво протягивает Келус, накручивая одну из волнистых черных прядей на пальце. – В каком именно месте? Один раз всё-таки пидарас? – Никто мне в чувствах не признавался. Это был мой план. – проигнорировал тот сарказм. – И в чем же он заключался? – Дань Хэн будто нисколько не был удивлен, даже обидно становится, что он ничего не рассказал. – Тебя соблазнить.. ну и признаться, порядок выбирай сам. – И я тебя. – Что? – Говорю, тебя тоже люблю, Келус.