Всем игрокам - приготовиться

***

      Мотоцикл выныривает из-под моста. Визг шин, сизый шлейф клубов пыли и выхлопных газов. Хван сбрасывает скорость, тормозит у облезлой малоэтажки на окраине города. Его ожидают на втором, и он здесь, как белая ворона на петушиных боях в этом своём брендовом прикиде. Вонючий амбал-маргинал с закосом на охрану у входа лишь подтверждает этот факт своим недоверчивым взглядом.       В принципе… похуй плюс похуй.       Широкоформатная барменша за стойкой тянет размалёванный помадой рот в подобии сексуальной улыбки — попытка априори провальная, но Хёнджин подмигивает. Чисто по приколу. Не то чтобы ему нужна была скидка в этом отстойнике или номерок на салфетке. Чан лениво попивает пиво из высокого бокала и скроллит ленту на смартфоне.       Безмолвное приветствие шлёпается фишкой на заляпанный глянец стойки.       — Уже согласился?       Будто кто его спрашивал. Хван кивает и усаживается на соседний стул. Кружка тёмного материализуется из воздуха, как хилеровский стаф из игровых текстур.       — В этот раз они собрали всех чемпионов. Бойня обещает быть знатной.       Крис тычет в нос пестрящим фотками дисплеем. Экран плывёт перед глазами, Хёнджин фиксит баги в настройках резкости и присматривается. Восемь фоток, среди которых его. Он на ней тощий в драной майке и со следами чужой крови на костяшках. Снимок был сделан сразу после объявления победителя — ничего удивительного.       Семь лет прошло.       — Это кто?       Хитрый молодняк с лисьим прищуром и выражением лица маньяка-убийцы. Шальная лыба, во взгляде адекватности — по десятибалльной шкале ноль из нуля. Человеческая оболочка для зверя.       — Чемпион семьдесят пятого. В одну каску раскатал девятерых.       Хван присвистывает. От этого пацана лучше держаться подальше — себе дороже.       Дальше идёт сам Крис в грязи, следах засохшей крови на одежде и с полным отсутствием связи с реальностью на застывшей мине. Задрот повыше и задрот пониже, как из акции два по цене одного. Какой-то моднявый рэппер на стиле и добряк-здоровяк в боксёрских перчатках.       — А этот?       Окольцованный перстнем палец тычется в фотку губастой блонды в забавной панаме и с лицом, не обременённым интеллектом.       — Победитель прошлого года.       Чан делает большой глоток, разворачивает снимок на весь экран. Признаки осмысленной формы жизни прорисовываются в изломе бровей, хищном блеске глаз и вздёрнутых уголках губ. Пацан не так прост, каким на первый взгляд кажется.       — Его лучше вывести первым. У него тактика-галактика: затаиться в норе, подождать, пока остальные перегрызут друг другу глотки, вальнуть оставшегося и выйти победителем с минимальным уроном для совести. Сечёшь?       В башке пульсирует банальное А чё, так можно было? Хёнджин только снова кивает. Задача простая — выследить крысу и убить, пока к собственному горлу не подставили нож.       В целом, в этих играх довольно незамысловатые правила — один богом забытый остров в жопе географии, двадцать игроков, семь дней. Побеждает тот, кто остался в живых. Оружие и припасы раскиданы по крошечной территории. Датчик gps под кожей, и пуля в лоб попытавшемуся свалить. Снайперы работают на опережение.       Камеры под каждым кустом и на каждой пальме. Трансляция ведётся все семь дней в прямом эфире на закрытых каналах. Победитель получает гарантированный призовой фонд и накапавшие за время онлайна донаты.       Почти как спортивный турнир. Что-то из разряда ориентирования на местности с элементами вольной борьбы и стрельбы из… из всего, что подвернётся под руку. Если о минусах, то…       — В этот раз нас будет всего восемь.       Днище пустого бокала брякается о барную стойку. В огромной волчьей пасти гуляет самокрутка. Хёнджин втайне надеется, что Криса убьёт кто-то другой. Ему бы не хотелось встретиться с ним лицом к лицу. Муки совести — не его тема. Но убивать кого-то, у кого есть имя, и кто оплачивал твой сраный рамён, когда тебе негде было спать и нечего жрать — такая себе перспектива.       Сейчас у Хвана есть деньги и почти нет проблем со сном. В первый год после турнира было совсем дерьмово. Ночные кошмары не мучают тех, кто страдает бессонницей, но ускользающие остатки чужих жизней, застывшие немой маской на изуродованных лицах, до сих пор время от времени мерещатся ему по углам и подворотням.       — Скольких ты убил в прошлый раз?       Вопрос с подвохом.       — Пятерых.       Собственный ответ с мелким шрифтом под звёздочкой Мне не протянуть до конца. Всё решает банальная арифметика.

***

      Хёнджин думает, что где-то в своей ёбаной жизни он свернул не туда, раз он снова оказался на этом проклятом острове. Густая чаща тропических деревьев встречает беззвучным недружелюбием. Под ногами поросль травы и расстилающиеся ветви мелких кустарников, что скрадывают звук шагов. Высокие ботинки почти утопают во влаге мха и перегноя, а лёгкие едва ли не схлопываются от влажности.       Здесь решительно нечем дышать и сдохнуть хочется, не дойдя до финала. Но инстинкты самосохранения ведут его глубже в неизведанное и подальше от тонкой песчаной полоски берега, у которой его выбросили в ночи с борта катера.       На шее под кожей зудит встроенный накануне девайс. Организаторы постарались, апгрейднули приблуду — теперь она не только отслеживает местоположение, но и считывает биопоказатели. Элементарщина вроде пульса и частоты сердечных сокращений. Интересно, положены ли шоколадные батончики при снижении артериального давления? Должен же быть хоть какой-то бонус за участие. Не хватало ещё только помереть здесь от голода.       Солнце уже окрашивает верхушки чащобы первыми бледно-жёлтыми мазками акварели, а желудок предательски бурлит, выдавая его геокоординаты получше gps-маячка. Нужно скорее раздобыть провизию и найти укрытие. Насколько Хван помнит, в северной части острова должен быть склад с припасами, а на западе облюбованный им ещё в прошлый турнир бункер. Если, конечно, тут не была проведена массовая реконструкция.       Блять, могли бы хоть указатели повесить что ли.       Рассветное марево разрезает короткий звуковой сигнал — оповещение о приближении другого игрока. Радиус не больше ста метров. Организаторы турнира любезно заботятся о том, чтобы участники как можно быстрее встретились и устроили шоу. Именно за это платят сидящие у своих мониторов толстосумы.       Хёнджин напрягается, всматривается в беспроглядное ничто между деревьями. Вертит башкой, как заводной болванчик. Прислушивается. Лёгкий шорох справа, под ладонь ложится нож-бабочка. Единственное, что ему удалось отыскать «случайно» завалявшимся по пути. И если у его соперника огнестрел, то…       Среди раскидистых ветвей мелькает белобрысая макушка и аляпистая гавайка — попался крольчонок. Он бы ещё куртку со светоотражающими фликерами нацепил. Идиот!       Погоня быстрая — тропическая топь хлюпает под подошвами, низкие ветки оставляют мазки царапин на лице. Блонда несётся сквозь чащу аккурат на север, к складу с провизией. Хуй там, дорогуша, Хёнджин быстрее.       Он почти настигает, с такого расстояния уже можно метнуть нож промеж лопаток и добить на подходе.       Воздух рвёт гулкая пулемётная очередь. Патроны крошат в щепки тонкие ветки, кора с деревьев летит по обе стороны. Хван пригибается и озирается по сторонам — стрелявшего не видно, а блондинка уже даёт дёру, петляя в густых зарослях.

***

      Выследить кролика оказывается не так уж сложно. Сложнее — не привлечь внимание игрока с огнестрельной снарягой. Хёнджин отрывает кусок тряпки от майки и перевязывает предплечье — всё-таки зацепило. Рана не глубокая, но неприятно ноет. Пробираться по лесу приходится ползком; упор на все четыре конечности, одна из которых уже норовит выйти из строя, а игра только началась.       Кроличья нора обнаруживается по чистому везению — или нет, тут как посмотреть — руки упираются в твёрдую поверхность, скрытую кусками мха и засохшими ветками. Люк.       Хван дёргает за край, будто крышку гроба открывает. Нож зажат в правой, рабочей. Темнота обволакивает густым запахом пота и страха. Адреналин стучит по вискам — кто знает, что прячет эта барби в своём кукольном домике. В тишине отчётливо различимо его сбившееся дыхание и шорох подошв по бетонному полу. Хёнджин спускается по замшелой металлической лестнице и понимает, что глупым кроликом, угодившим в капкан, оказался он сам.       К горлу приставлено ледяное лезвие ножа, а блонда тянет хрипловатым голосом:       — Не рыпайся и сдохнешь безболезненно.

***

      Здесь нет света. Здесь вообще нихрена нет, кроме еле заметно мигающего зелёного датчика под чужой тонкой кожей. Как маяк в слепой зоне или мишень. Определённо — мишень. Остриё бабочки едва ли не вскрывает мякоть. У Хвана рука не дрогнет, в отличие от сопляка.       — Силёнок-то хватит?       Слова шуршат пересохшим хворостом под ногами. Ситуация сама по себе патовая — кто первый зассал, тот и труп. Всё решает пронзительный вой сирены-оповещения метрами выше, что отражается гулким эхом от стен и вибрирует слоем земли над ними двумя.       Минус один игрок.       От неожиданности оба ножа почти одновременно с глухим звуком падают вниз. Мышиная возня в темноте. Черепушка стукается обо что-то, пацан отпихивает его тяжёлым ботинком, отползает. Скрежет металла по бетону. Справа? Слева? Нихера не разберёшь. Руки рыщут по полу, выхватывая только пыль и пустоту. Хёнджин плюёт на поиски — в кромешной темени это априори провальная идея — и ловит крольчонка за лапу, подтягивая ближе.       Старый добрый мордобой его ещё никогда не подводил.       Удар. Костяшки встречаются с чужим лицом — сдавленное бульканье вместо выдоха и тычок с локтя в грудину. Хван откашливается, но продолжает нависать могильной плитой над зажатым под ним телом. Как же давно он не пиздился на кулаках. От восторга и бурлящего в крови адреналина, аж яйца поджимаются. Ещё пара ударов — блонда отхаркивается кровью и силится дать сдачи. Промахнулся в весовой категории, дружок.       Ноздри щекочет запах крови, пота и затхлой пыли; кулаки горят. По хребту прошибает испариной, а всё тело как после эпинефриновой инъекции. Чистый кайф вываривает вены и прожигает нутро до костей! Хёнджин входит в адреналиновый раж и заносит руку для следующего удара. Сопляк под ним выворачивается, и кисть пронзает иглами жгучей боли — по бетону лупцевать такое себе удовольствие.       Мелкий проныра изловчается, прихватывает за ворот футболки. Положение для замаха у него заведомо проигрышное. Максимум — придушить. Хван обхватывает одной ладонью оба запястья. Ручки-веточки хрустят суставами в его цепком хвате. Блондинка не сдаётся — резко тянет к себе и…       …целует.       Что, простите?       В ушах тихое причмокивающее охуевание. Пальцы соскальзывают, натыкаясь на чужое горло — под подушечками заполошно бьётся вена, а жилы на шее натягиваются подобно струнам. Во рту привкус железа. Между висков — коротит. Слюна мешается с кровью, язык пацана нагло расталкивает губы. Почти приятно. Больше непонятно и мокро.       Крольчонок прикусывает за нижнюю — отрезвляюще. Хёнджин отбрыкивается, упирается ладонями по обе стороны от белобрысой башки и пытается вырваться из захвата, пока по правой бочине проходится лезвие ножа, как бы ненавязчиво намекая.       Нож в печень — никто не вечен. Такая игра, получается?       Рука, сжимающая ворот, опускается. Куколка скрежещет в тишине елейно-сладкое, с тонким шлейфом наёбки:       — Предлагаю сделку.

***

      Заключать сделку с кроликом — ладно, его зовут Феликс, теперь-то Хван в курсе — слишком опрометчиво само по себе. Но пресловутая жажда выжить толкнёт и не на такое, особенно когда остриё ножа надавливает куда-то под рёбра, пуская первые капли крови пачкать и без того ушатанную коротким путешествием футболку.       Условия просты — вместе добраться до склада с боеприпасами, разжиться лутом, вывести из игры остальных участников (благо их осталось всего пять, и Хёнджин всё ещё лелеет надежду, что Криса возьмёт на себя кто-то другой) и разобраться в финале. По-взрослому. Возможно, даже устроить шоу на потеху богачам, чтобы увеличить число просмотров и, как следствие, капающих на счёт будущего победителя донатов.       Хван уверен в своих силах: один на один он раскатает этого выскочку. Но… одно большое жирное «но»! Он не доверяет этому Феликсу Ли. С таким «напарником» и враги не нужны — прирежет в любой момент, стоит Хёнджину зазеваться или, упаси господь, заснуть первым.       Со слов блондинки, расположение объектов за несколько лет действительно было изменено, но даже с учётом новых вводных дорога до склада и обратно должна занять не больше трёх-четырёх часов. Это при самом благоприятном раскладе, если они не наткнутся на других игроков. Кроме них на острове остаётся ещё пять человек. Шанс встретить одного или даже двоих возрастает по мере приближения к складу.       Феликс пробирается сквозь чащу леса так, словно он, блять, на прогулку за грибами вышел. В этой своей бестолковой измызганной панаме и с охотничьим ножом на перевес. Насвистывает под нос дурацкую мелодию — а ещё громче нельзя, чтоб уж наверняка привлечь к ним как можно больше затаившихся и прислушивающихся врагов?       — Может, тебе уже заткнуться?       Шикает на него Хёнджин. В ответ получает полный наигранного презрения взгляд и уголок ухмылки, брошенной в него через плечо.       — Может, надо было тебя грохнуть?       Феликс отворачивается и продолжает путь, уклоняясь от раскидистых ветвей, что так и норовят пройтись по его избитой роже. Да, Хван его знатно отмудохал — левый глаз почти полностью заплыл, нос, вероятнее всего, сломан, но это не мешает придурку наслаждаться несколькими выторгованными мгновениями жизни.       Бесит.       Придушить и дело с концом. Только Хёнджин отчего-то не торопится, вглядываясь в узкую спину — острые крылья лопаток прорезаются в аляпистом узоре гавайки. Смешной. Немного нелепый, но шустрый и острый на язык.       — У тебя впереди шесть дней, успеешь ещё, куколка.       Веселый смешок тонет в порослях травы под ногами. Феликс замедляется, будто оценивая обстановку, крутит крашенной башкой и меняет курс. Остаётся только надеяться, что его встроенный навигатор не сбоит, и они не заблудились.

***

      Не заблудились.       Блонда внезапно умолкает. Обходит стороной скрытый низким кустарником труп — среди ветвей и травы выглядывает почти аристократичная кисть с тонкими музыкальными пальцами — и выводит их к небольшому, расчищенному от насаждений клочку земли.       — Не смотри.       Шебуршит тихонько Феликс, а Хёнджин сглатывает подступающую к горлу тошноту. Главное — не давать имена. Его везение: имя этого он даже не запомнил, пока Кристофер показывал фотографии участников на своём смартфоне. Желудок откликается утробным жалобным бульком, когда Хван вспоминает невесёлое лицо одного из тех двоих с общей фотки.       Голова идёт кругом, но ноги продолжают выполнять механические движения, следуя к цели. Массивные металлические двери склада маячат призрачной надеждой на выживание с лёгким привкусом горечи от потенциальных убийств на языке. Феликс уже открывает одну из них, когда над ухом раздаётся короткий звуковой сигнал, а из чащи с треском начинают вылетать патроны.       Пули свистят где-то по бокам в считанных сантиметрах от висков, пока Феликс тянет его за руку и заталкивает в помещение, заваливаясь следом.       Охуенная тактика — выслеживать у склада всякого, кто решит отовариться.       Скрип тяжёлого засова. Рваное дыхание. Хёнджин ощупывает грудину, будто силясь убедить самого себя, что всё ещё цел и жив. В горле жгучая кислятина разыгравшейся изжоги, руки мелко подрагивают, а Феликс перед ним закатывает глаза, безразлично фыркает и командует ледяным голосом:       — Собирай всё, что можешь унести. Пошевеливайся.       Для пацифиста он слишком спокоен. Снимает рубаху, завязывая её углами бортов на манер мешка, — на щуплых плечах болтается обыкновенная белая майка — и рыщет по закромам обнесённого кем-то до них хранилища, пока снаружи воздух разрывается от бесконечных залпов огнестрела.       Может кто-то уже вскрыть глотку этому артиллеристу или всё придётся делать самому?       В импровизированную сумку летят банки с консервами, пара обрезов, ножи. Феликс матерится себе под нос, глядя на то, как Хван взвешивает в руках автомат и разыскивает патроны. И всё это под аккомпанемент из пулемётной очереди за металлической обшивкой ангара.       — Заебись. И как нам отсюда выбираться, умник?       Шалая весёлость чужого взгляда не предвещает примерно нихуя хорошего. Кукла хмыкает рваным уголком губ и подкидывает в ладони гранату.       — Не ссы, неженка, я нас выведу.       Главное — не на тот свет думает про себя Хёнджин, пока Феликс шуршит штанинами по бетонному полу и ползком добирается до разбитого окна.       Чека остаётся в коротких пальцах, а всполохи красного зарева режут по глазам. Звуки взрыва прерываются истошным завыванием сирены — ощущение мнимой безопасности ненадолго топит эндорфинами мозг.       Всего шесть игроков и шесть дней.

***

      Феликс — мальчик-эпатаж, и Хёнджин начинает понемногу догонять, почему тот оставил его в живых. Он мог вспороть Хвану глотку или продырявить бочину, но предложил временный альянс с отсрочкой неминуемого. Все дороги приведут их в эту финальную точку, как ни крути. Но Феликс не из тех, кто будет что-то делать просто так.       Ему нужно шоу.       Шоу нужно публике. Они готовы платить баснословные бабки только за качественный контент с захватывающими кадрами и нетривиальным сюжетом — после устроенного Феликсом взрыва донаты наверняка взлетели до уровня стратосферы. И теперь тот факт, что малец не пырнул Хвана в своём укромном местечке, обретает для Хёнджина довольно логичное обоснование: никому не интересно постфактум узнавать о том, что игрок Х выбыл. А Феликс…       — Да я просто отключил нахуй тут камеру. Могу я хоть где-то побыть один, а? Я, может, подрочить хочу…       Последняя инфа была явно лишней — Хёнджин морщится, но в голове уже рисуется вид растрёпанной побитой блонды, сжимающей свой крошечный член. Он бы закусывал губы и стонал гортанно, а в момент пика заскулил бы, как девка. Возможно бы, даже захныкал. Почему-то Феликс представляется именно таким, и Хван готов проломить себе башку лишь бы от этой картинки избавиться.       В любом случае, пока они вдвоём торчат в этом небольшом подземном укрытии, Хёнджин в какой-никакой безопасности. За безопасность Феликса он ручаться не может — если эта паскуда ещё хоть раз лягнёт его ногой, то Хван точно его придушит. Ему и оружие не понадобится, чтобы свернуть эту тонкую шею с прыгающим под бледной кожей мячиком кадыка.       — Ты можешь лежать спокойно и не вертеться?       Зубья чужих позвонков впиваются в кожу, когда Феликс разворачивается и прижимается к нему спиной — слишком опрометчиво, мелкий мудилка. Хёнджин лежит, затаив дыхание, и ждёт, пока эта принцесса на горошине, наконец, устроится на твёрдом бетоне. Условия не лакшери и даже не на уровне трёхзвёздочного отеля, но так-то они и не на загородный курорт выехали.       Первая ночёвка на острове относительно сносная. На ужин у них были мясные консервы, разогретые на притыренной Феликсом газовой горелке. Люк плотно заперт изнутри, а кислорода, поступающего через узкую трубу воздуховода, вполне хватит, чтобы дотянуть до утра и не задохнуться от запахов пота и подсохшей крови. Под головой свёрнутая комком куртка, а за спиной крутящийся без устали пацан.       — Не могу. Я всегда так засыпаю. А ещё… здесь пиздец как холодно.       Как будто в подтверждении этих слов Феликс начинает клацать зубами. Вот и поспали, блять.       Хёнджин действует скорее по наитию, чем руководствуясь хоть каким-то здравым смыслом или логикой. Он разворачивается на бок и ныряет рукой под чужую шею — да-да, ту самую, которую минутами ранее хотел свернуть. На левое плечо давит бестолковая крашеная голова, пока правая рука сгребает тощее промёрзшее тельце. Феликс почти благодарственно утыкается носом в предплечье и начинает сопеть. Горячо-горячо.       — Так теплее?       Собственный шёпот путается в жёстких прядях осветлённых волос у загривка. От него пахнет гарью, немного сладким запахом пота и чем-то ещё, что уставший мозг никак не может идентифицировать. Но это «что-то» приятно убаюкивает. Хван чувствует, как начинает проваливаться в сон, пока Феликс лопочет невнятное Спасибо в сгиб его локтя, невзначай задевая большими губищами кожу.       Ну и кто тут ещё неженка?

***

      Наступает не утро. Наступает что-то, что в беспроглядной темноте никак нельзя идентифицировать. Под спиной бетонная твердыня, позвоночник затёк и готов рассыпаться трухой по полу и смешаться с пылью. Всё тело ломит от усталости — такой, будто Хёнджин батрачил на разгрузке вагонов — и жара. Феликс обвивает лианами своих конечностей. Рука поперёк живота, закинутая поверх бёдер нога и… утыкающийся сбоку стояк. Лучше бы нож.       Хван пытается выкарабкаться из-под придавившего его будто плитой тела. Плечо обдаёт тёплым дыханием — Феликс что-то бормочет сквозь сон и звучно причмокивает губами. Даже немного досадно, что его не разглядеть. Наверняка, он сейчас смешной и похож на нелепого дворового щенка. Или, скорее, котёнка. Хёнджин невесело усмехается собственным мыслям.       Будет жалко его убивать.       — Давай ещё немного поспим…       Тихий шорох слов. Будто не ему. Такой, словно Феликс по привычке кого-то во сне обнимает, словно всё это ему по-прежнему снится. Хван сбрасывает с себя тонкую руку и приподнимается на локтях. Выбраться из убежища придётся как минимум, чтобы отлить. А как максимум…       — Вставай, принцесса, нас ждут великие дела.       И несколько недобитых соперников. За то короткое время, что они спали, сирена ни разу не протрубила о новых трупах. А, значит, придётся идти и разбираться с этим дерьмом самостоятельно. Остаётся только надеяться, что следующий сигнал будет не в их честь.       Недвусмысленные намёки на то, что пора бы оставить укрытие, забивают трахею и лёгкие. Видимо, на этот раз организаторы турнира решили перекрыть возможность отсидеться в норе. Воздух незаметно, но очень быстро тяжелеет.       Хёнджин принюхивается — на угарный газ не похоже, но дышать становится всё сложнее, а глаза начинает пощипывать. Между ресниц свербит, Хван жмурится — один хер, зрение здесь не главный его помощник — закрывает подолом футболки лицо и тормошит сонного Феликса.       Результат нулевой.       От резкого подъёма голова идёт кругом, в глазах могло бы потемнеть, но куда уж больше. Пара коротких шагов, поворот засова — надо как можно скорее выбраться наружу, пока тело ещё слушается посылаемых мозгом сигналов, а башка окончательно не заплыла туманом. Он оборачивается чисто инстинктивно — там в кромешной тьме еле мерцает зелёный огонёк под кожей.       Жажда победы вопит Брось, вали сам. Легче лёгкого — даже убивать не придётся.       Благородство не его конёк, на это можно не ставить — проебёшься. Но отчего-то Хван медлит. Торги с совестью — микросекунды. Решение стремительное и обжалованию не подлежит. Хёнджин поднимает Феликса с пола и подтаскивает к лестнице. Нащупывает в темноте автомат — чёрт его знает, что их ждёт там, снаружи — и открывает люк.

***

      — Сильно болит?       Хёнджин не отвечает. А смысл? Рана пустяковая, но после вчерашнего хайкинга по лесу и ночёвки в не самых стерильных условиях кожа вокруг неприятно воспалилась, а от самопальной повязки смердит чем-то вроде смеси сукровицы и гноя. Для реального нагноения срок небольшой, поэтому Хван списывает всё на разбушевавшееся воображение.       Глядишь, может, и блонда окажется лишь его глюком. Навязчивым голосом в голове, от которого хер избавишься.       — Надо продезинфицировать или хотя бы промыть и заклеить…       — Рот твой надо заклеить!       Феликс неразборчиво хмыкает. Шебуршит ветками под ногами. В спину прилетает шпилька подъёбки.       — Ага, но сначала продезинфицировать после твоих губ…       — А как ещё мне было привести тебя в чувства?       Солнце лижет кроны деревьев своим ярко-жёлтым языком. Птицы будто пересмеиваются в зарослях, весело чирикая. Вдох-выдох. Хёнджин начинает понемногу жалеть, что вообще вытащил этого засранца. Надо было дать ему окочуриться.       — Это было искусственное дыхание! Я вообще-то тебе жизнь спас…       Хван знает, что такое искусственное дыхание, и как его выполнять. А ещё знает, что оно обычно не заканчивается чужим языком в твоей глотке. Но мелкий мудила подловил, задышал так часто, притянул к себе ближе и просто не позволил отстраниться.       Ладно, окей, отстраняться на самом деле никто и не пытался, но Хёнджин предпочитает об этом не думать. И без того башка всяким шлаком забита.       — Уверен, что не зря?       В животе прозаично урчит. Хван уже ни в чём не уверен, кроме того, что хочет любой ценой выжить, избавиться от мальца и вернуться домой. И больше никогда не проёбываться настолько сильно, чтобы его могли вот так запросто взять за яйца и бросить куском пушечного мяса на арену на потеху зрителям.       Он так и не узнал, как здесь оказался Феликс. Блондинка не похож на преступника или бойца. Участников отбирают по тюрьмам и подпольным боям на окраинах столицы. Таких, которых никто не станет искать, которым не жалко сдохнуть за перспективу наживы и маячащий морковкой у носа шанс. Шанс не возвращаться к тому отстою, каким была до этого их жизнь.       Хёнджин оборачивается, мажет беглым взглядом по своему напарнику — ему логичнее было бы идти впереди, потому что Хван в душе не ебёт, куда они вообще направляются. Феликс лишь под ноги смотрит внимательно, будто смысл жизни среди мха и перегноя пытается отыскать, насвистывает — уже не так громко, как вчера — и теребит авоську-рубашку в руках.       У него там нож, беретта и две гранаты, как ответы на все вопросы мироздания. Поэтому Хёнджин выбирает молчать и тупо перебирать ногами, пока крашеный навигатор не скомандует повернуть.       После утреннего инцидента Феликсу пришла в голову гениальная идея — смотаться до объекта на другой стороне острова, чтобы разжиться противогазами и медикаментами. Почти как в аптеку через дорогу сгонять. Ага, да. Хван пожал плечами и молча согласился. Не то чтобы у него был выбор, сидеть на одном месте им не дали бы явно.       Поэтому он вновь пробирается через густые заросли, почти не раздражаясь чужому мурлыканью за спиной. Из всех доступных радостей только тот факт, что в эту тропическую задницу не пробиваются прямые лучи палящего солнца. Ну, и наличие музыкального слуха у блонды.       — Надо будет проверить, сколько там припасов осталось. Если что сделаем сумку из твоих штанов.       — Из своих сделай.       Хёнджину кажется, что он может расслышать, как закатываются феликсовы зенки. Тот рассыпается бисером смеха — мягкие переливы проглатывает местная дремучая флора. Ему бы потише быть, но куда там.       — Я не ношу бельё.       — А кто тебе сказал, что его ношу я?       Разворот на сто восемьдесят и полный напускного охуевания взгляд Феликса. Мелкая ладошка прикрывает по-театральному округлившийся рот. Флирта тоньше ещё поискать. Короткий шаг — звук тонет в мягком природном ковре под ногами. Феликс слишком близко; Хван чувствует его несвежее дыхание.       — Ты чё делаешь?       Рука заныривает за пояс джинсов, тыльной стороной ладони скользит по небритому лобку. Кончики пальцев утыкаются в вялый член.       — Хочу убедиться.       Он выворачивает кисть. Сухое тепло накрывает плоть. Пальцы смыкаются ближе к основанию, кольцо туго ползёт по коже вверх и тут же вниз, натягивая. Оголяя головку.       Блять.       — Убедился?       Нож-бабочка с щелчком раскрывается в опасной близости у чужого горла, но кукла лишь тянет уголки губ в стороны. Показательно дерзко. Во взгляде пляшет озорство, помноженное на критический похуизм, пока пальцы ласкают головку. Хёнджин предупредительно ощеривается и надавливает лезвием на тонкую кожу:       — Вытащи руку из моих штанов.       Ладонь оставляет в покое привставший член и юрко выскальзывает наружу.       — А мне показалось, тебе понравилось.       Его звонкий смех перебивается внезапной стрельбой в чащобе.       Хван резко шикает и прячет нож в задний карман. Впивается в рукоять висящего на плечах автомата. Патронов в нём не так чтобы много, на бездумный обстрел не хватит. А, судя по разности звучания, стрелков в лесу как минимум двое.       Огонь прекращается так же стремительно, как и начался. Рёв сирены — минус один участник. Вздох облегчения не успевает сорваться с губ: короткий сигнал — враг в радиусе ста метров. Феликс оглядывается, уже роется в своём барахле, выуживая почти бесполезную в этой ситуации беретту. Обрез или карабин были бы как раз кстати.       Всполохи мыслей, как вспышки в грозу. Хёнджин сипло выдыхает.       Тишина закладывает уши. Сердце в груди качает поршневым насосом. Хван вслушивается в каждый шорох — слева. Он на инстинктах отталкивает Феликса за спину. Средний палец уходит вперёд по холодному металлу, снимает с предохранителя. Подушечка указательного укладывается на курок. Кровь в венах закипает адреналиновым варевом.       В оптическом прицеле — башка меж веток. Тот самый модник с фоток, которые показывал Крис. Маленькие глаза. Большие щёки. Напуган.       Не давать имена.       Короткий щелчок. Отдача обжигает болью плечо. Свист пули разрывает редкие сизые облака над их головами. Сирена завывает, разносясь звучным эхом в пустоте между коротко стриженными висками.       Хёнджин оборачивается через плечо.       — Если мы выживем, я тебя трахну.       Истерический смешок Феликса звучит как согласие.

***

      Время будто остановилось или запуталось, как клубок разноцветных тонких нитей. Хёнджин с трудом разбирает, когда заканчивается один день и начинается следующий. Они здесь уже сколько? Три дня, два? Четыре?       Феликс почти не бесит. Хотя, скорее, Хван просто смирился с его перманентным присутствием и нескладным бубнежом на заднем фоне. Барахлящий радиоприёмник со сбитым сигналом и не работающими регуляторами громкости.       Иногда он что-то напевает себе под нос, иногда просто будто бы мурлычет или кряхтит. Он издаёт слишком много звуков и почти всегда в приподнятом настроении. Схуяли такая жизнерадостность, Хёнджину не понять, но малой реально словно на курорт выехал. Он уже не жалуется на бетонный пол — конечно, теперь под его бочиной расстелена хванова куртка — и приловчился вскрывать консервы ножом меньше, чем за минуту.       Хёнджин не засекал, но на его Я проголодался как-то слишком быстро в руке оказывается откупоренная банка чего-то, что по консистенции и запаху больше напоминает протухший кошачий корм. Хван не ноет, нет, ему бы только помыться по-человечески и почистить зубы — допотопный ополаскиватель нихрена не освежает дыхание.       А ещё к врачу. Рука болит и буквально отнимается. От перевязок легче не становится. Медсестра из блондинки никудышняя. Может, всё дело в отсутствии белого короткого халатика, или, что более вероятно, в дерьмовых медикаментах с истёкшим сроком годности, которые они обнаружили во втором сарае.       Складом эту постройку язык не повернётся назвать, но добра там было решительно больше, чем на первом объекте. Видимо, никто до них туда не добрался. Или же посчитал бессмысленным тащить куда-то на своём горбу запасы продовольствия, питьевой воды и лекарств. Феликс вот так не посчитал, но тащил всё почему-то Хёнджин.       За пару дней их укрытие стало похожим на что-то вроде номера дешёвого кубинского отеля с видом на пресловутое нихуя. Без окон, дверей и кровати, но с выстроенными у стены консервными банками, коробкой-аптечкой, двумя горелками и небольшой оружейной в углу. Сортир под ближайшим деревом и почти полное отсутствие насекомых.       Чем не курорт?       — Хочу на пляж.       Хуя себе заявочка!       — Сейчас, погоди, за шезлонгом только сбегаю. И полотенце на ресепшене попрошу.       Хёнджин откидывает пустую банку к груде таких же — металл бренчит о бетон пола. В них, кажется, уже завелась какая-то живность, но лучше так, чем выносить наружу и обозначать своё местоположение оставшимся игрокам.       За последние сутки им не удалось пересечься ни с одним из двоих выживших. Сирена молчит, а, значит, любая вылазка наружу — потенциальная возможность кровопролития. И повезёт, если не их, а они. Но Феликсу, по всей видимости, кристаллически поебать.       — Я серьёзно. Сейчас темно, нас никто не увидит. А мне надо помыться.       Стоит ли объяснить этому упоротому, что после купания в океане он не почувствует себя чище, а наоборот — от остатков засохшей на коже соли ещё и чесаться начнёт? И что значит «нас»? Хвану вот не в одно место этот пляж не упёрся, если блонде так неймётся поплавать под луной, то…       — Пиздуй один.       — Нет.       — Да!       Пизда…

***

      Это почти сработало.       Это могло бы сработать, если бы у чёртового Феликса не оказалось припасённой зажигалки, а в её крошечном огоньке его глаза не выглядели бы столь жалостливыми. Хёнджин не купился, нет. Он просто… у него бессонница, да и если они на кого-то наткнутся по пути, то им же в плюс — быстрее закончат тут, быстрее он свалит домой.       Примерно так Хван себя и уговаривает, стягивая пропитанные потом и запахами леса шмотки. Он старается не крутить излишне головой и, нет, он вовсе не пялится украдкой на раздевающегося рядом Феликса. Просто любопытство съедает — он реально не носит трусы?       Реально.       А ещё у него не крошечный. В смысле, Хёнджин не то чтобы прям разглядывает, ничего подобного. Но не смотреть невозможно — взгляд сам по себе так и стреляет в сторону, норовит зацепиться за небольшой аккуратный член, который в свете высокой луны очень даже различимо виднеется. У блонды бритый лобок с чёрными точечками отрастающих волос и смешные, поджавшиеся от прохладного ночного воздуха яйца.       — Если хочешь посмотреть, то подойди поближе. Я не кусаюсь.       Шутник хренов.       Хван топит черноту взгляда в зыбком песке под ногами. Он не стесняется, но Феликс… умеет смущать, ничего такого в сущности и не делая. Он лишь подходит на пару шагов, так, что кончики его пальцев скользят по ребру ладони, и шепчет низким голосом:       — Можешь даже потрогать.       И гогочет на весь остров. Хёнджин быстро выходит из транса — затыкает большой рот рукой, тянет на себя и разворачивает, буквально втыкает чужой затылок в свою грудину. Шикает над ухом и опасливо озирается по сторонам. Полотно леса спокойно. Под грудой одежды лежит автомат, вселяя некоторое чувство защищённости. Но здесь — среди белой полосы песка — они как живая мишень.       А белобрысой кукле всё хиханьки да хаханьки — он трётся голой жопой о хванов член и прикусывает ладошку. Придурок!       — Ты хотел купаться? Иди купайся. Я побуду тут.       На стрёме — не договаривает. Пташка выпархивает из клети объятий-захвата, и до Хёнджина доносится весёлый тихий щебет:       — Обещаю не заплывать за буйки, мам.       Точно, клоун.       Из воды Феликс выходит довольным, мокрым и… пиздецки красивым. Хван честно пытается отвести взгляд, но зрачки словно бы примагничиваются к чужой узкой груди, по которой катятся крупные капли. Они впитывают в себя лунный свет и переливаются на бледной коже, подобно драгоценным камням или чешуе. Зрелище залипательное.       Во рту копится слюна. Он не голодный, но Феликса с этими его жилистыми ногами, узкой талией и будто по линейке вычерченными кубиками пресса охота вылизать и сожрать. Что-то животное просыпается за рёбрами, и Хёнджину стоит нехилых усилий сморгнуть накатившую пелену и оторвать задницу от песка, чтобы поравняться на подходе к кромке океана.       Волны лижут белой пеной ступни. Феликс улыбается бестолково и радостно — как дитё. Только прожорливая похоть лютует в шалом взгляде. Мокрые пальцы легонько касаются груди. Мгновение — вспышка. Хочется бездумно ткнуться носом в сырые волосы, вбирать в себя запах соли с чужого тела. Хвана кроет — с чего хоть? Блондинка наслаждается эффектом.       — Водичка — класс. Зря не пошёл со мной.       Его шёпот забирается под кожу, грызёт нутро подобно термитам, пока Феликс складывает губы показушно обиженным бантиком. Облизывает нижнюю. Так пошло и противно, что Хёнджин не выдерживает.       Не поцелуй. Скорее, драка языками. Обозначить, кто здесь главный. Подавить хоть на этом — самом низком — физиологическом уровне. Не выходит… Феликс целуется с полной отдачей. На, бери, я весь твой. Голову пьянит чувство мнимого контроля, когда чужие губы поддаются, когда язык уступает, позволяя изучать изнутри жаркий рот, а мелкая ладошка столь правильно прихватывает за загривок.       Руки изучающе блуждают по мокрому телу — тонкому, гибкому и отзывчивому. Феликс прогибается в пояснице и издаёт тихий, еле различимый звук. Нечто между мурлыканием и стоном. В башке взрываются гранаты, мозг решетит осколками, просьба — не вынимать. Хвану и так по кайфу.       Кислород в лёгких сгорает быстрее, чем жажда близости утоляется хоть на чуть. Хоть на самую малость. Нет, хочется ещё ближе. Сущее блядство, если так посмотреть. Но Феликс отстраняется и лукаво щурит безграничную черноту между ресниц.       — Классное шоу мы устроили, да? Иди уже купайся, и погнали обратно. Жопа мёрзнет.       Шоу.       Ну да. Конечно.       Для него всё это — лишь часть увеселительной программы ради прироста донатов. Хёнджин выдыхает и топает в воду.       Насколько стерильно и безопасно подрочить в океане?

***

      Пять минут. Он оставил Феликса в одиночестве всего на пять минут. Он даже передёрнуть не успел, и что Хван видит, выходя из океана: голая блонда в крепком захвате коренастого пацана, а у его горла приставлен нож. Ну заебись искупнулись.       — Стой там, где стоишь.       Совсем мальчишка ещё, в теле киборга-убийцы. Голос высокий и звонкий. Лисий прищур и ноль вменяемости в озлобленном взгляде. Дичалый.       Хёнджин демонстративно поднимает руки. Хотя единственное, что он действительно может продемонстрировать, кроме очевидной безоружности, свой опавший от холодной воды член. Вот уж где и правда шоу. У Феликса на лице самое скучающее из всех возможных выражений. Лезвие впивается под кадыком, а он только глаза закатывает и прицокивает звучно.       Выпендрёжник.       Пацана с ножом это явно злит — он шипит что-то бессвязное, пока Хван пытается прикинуть, каковы его шансы метнуться к шмотью и успеть вытащить автомат до того, как Феликс начнёт харкаться собственной кровью и отъедет. По всем его подсчётам вероятность на успех чуть ниже нуля. Блондинка — нежилец, но хотя бы себя Хёнджин спасти ещё может.       Феликс пристально следит за его взглядом, улыбается краешком пухлых губ. Многозначительно. А в следующий момент дёргает пацана за руку и переворачивает через себя так, будто тот весит как пакетик с орешками. Нож отлетает и скрывается в песчаной топи. Пацан откашливается, пытается подскочить на ноги — блонда манёвреннее и быстрее.       Маленькая гоночная тачка против вездеходного трака. Феликс втыкает мальчишку мордой в песок и едва ли не ласково обхватывает вокруг горла. Озорной взгляд через плечо — Хвану — мол, смотри, как умею, тебя только и дожидался, чтоб показать. Он улыбается открыто, искренне — почти по-детски — и…       …сворачивает бычью шею голыми руками.       Хруст позвонков. Сиплый выдох. Сирена заходится лающим воем, как пёс на привязи при виде чужака во дворе. Феликс поднимается, отряхивает песок с ладоней и принимается напяливать одежду. Пара шагов, у носа щёлкают короткие пальцы.       — Чё ты там завис? Надо сваливать отсюда.       По ходу нежилец здесь как раз-таки Хван.

***

      Сон не идёт ни в какую. В ушах по-прежнему хруст шейных позвонков того мальчишки. Перед глазами безумная улыбка Феликса, пока сам он ворочается под боком. Теснит с импровизированного матраса, сооружённого из хвановой куртки. Тоже не спит.       Интересно, мучает ли его совесть или хоть что-то отдалённо её напоминающее?       Рука отнимается от ноющей боли. Хёнджин разворачивается на правый бок, давая Феликсу возможность прижаться со спины и ткнуться носом в коротко стриженный затылок. Тёплое дыхание оседает влагой на коже, чужие ладони скользят вдоль корпуса. Левая беззастенчиво заныривает под майку. Из-под касаний расползаются мелкие мурашки, а полные губы прижимаются к позвонкам и шепчут на выдохе:       — Не спится?       Очевидно. Можно не отвечать. Только вжаться посильнее лопатками в узкую грудину и накрыть ладонью поверх любопытную руку, исследующую его тело. Прижать к животу, наслаждаясь исходящим из-под пальцев теплом. Чувствовать, как размеренно вздымается чужая грудная клетка за его спиной.       — Тебе надо меньше думать.       Ну ахуеть совет!       Блонда — хитровыебанная дрянь. Пользуется сиюминутной заминкой — шумно пыхает носом и выворачивает кисть. Скребёт в середине ладошки, будто играючи. Скупой смешок — подловил-таки: пальцы убегают ниже, под пояс джинсов. Ладонь накрывает член своим жаром, а губы слизывают остатки соли с горного хребта позвонков.       — Здесь же нет камер.       Последняя попытка свернуть с кривой дорожки. Бёдра толкаются в кольцо тонких пальцев, голова тяжелеет — то ли от близости, то ли от начинающейся лихорадки. Хёнджина знобит и плавит, а Феликс только ведёт пятернёй и оттягивает кожу у головки.       — Это не ради шоу. Просто хочу, чтобы ты немного расслабился.       Хитрец. Пускает вальс из слов скользить по иллюзорному паркету. Прижимается ближе, упираясь стояком прямо в задницу. Хван выворачивается, гнёт шею, чтобы дотянуться до губ — Феликс реагирует почти мгновенно. Целует неподобающе ситуации робко, совсем не так, как на пляже. Будто на вкус пробует. Хёнжин на каждый поцелуй откликается, как кошка, вылизывающая своего котёнка — ведёт шершавым языком, цепляется за трещины на губах.       Его поцелуи горячие, они обещают так много всего. Ничему из этого не суждено сбыться.       Мысли вьются клубком, желание пощипывает кончики пальцев. Хван даёт ему волю — переворачивается, стягивает онемевшей рукой феликсовы штаны. Его член ложится в ладонь идеально. Такой горячий и твёрдый. Сиплый стон ласкает слух. Губы находят жар чужого рта. Хочется ещё ближе, прямо под кожу. Жажда топит сознание, пока Феликс размазывает предэякулят по всей длине.       Его движения на грани между ленивой нежностью и желанием сорваться на откровенную дрочку. Феликс толкается бёдрами, капли его естественной смазки жгут ладонь. Липкие. Заставляют представить, каков он на вкус. Во рту фантомная соль океана и горечь чужого естества. Хёнджин шумно сглатывает и бережно проводит по стволу. Вверх-вниз. Незатейливо.       Малыш так смешно откликается. Гнётся в спине до хруста и хриплого выдоха. Тянется за поцелуями. Бешеный не только в бою, но и в ёбле — звучит почти как мечта.       Пальцы немеют, ритм рвётся. Феликс дышит загнанно, надрачивает уже грубее, вбивается в его кулак жёстче: никаких тормозов, только одно на двоих желание — достигнуть цели. Стоны полнят тесноту пространства, рикошетят от стен. В темноте не видно его лица, но Хван представляет, как расходятся лучики из уголков глаз, когда Феликс щурится и сбивчиво лопочет:       — Я… почти…       Хёнджин целует и сжимает покрепче головку. Давай же, малыш, не сдерживай себя.       Феликс кончает почти музыкально — его высокий всхлип оглушает. Сперма обжигает ладонь, стекает густыми вязкими каплями между пальцев. Последние барьеры падают театральным занавесом в башке. Хван вбивается в чужой крохотный кулак, но в последний момент Феликс отталкивает его и накрывает головку жарким пленом губ.       Спустить в этот блядский рот — бесподобно.       Феликс слизывает всё до последней капли, пока Хёнджина изламывает от оргазменной судороги. Он пытается унять разогнавшееся сердце и восстановить дыхание. А блонда звучно причмокивает и шебуршит чем-то в темноте — вытирает ладошку о куртку. Интонации вибрируют неподдельной улыбкой, которую не разглядеть, лишь прочувствовать:       — Не хотел потом париться с мытьём рук.       Засранец издевается, глупо хихикая. Добивает почти невинным, в полголоса:       — Ты, кстати, вкусный.       Хёнджин не сможет его убить. Не хочет.

***

      Фоновые декорации от вылазки к вылазке не меняются. Все оттенки коричневого и зелёного — просто, блять, великолепно. Рваные клочья голубого над головой, скупые лучи солнечного света, пробирающиеся в чащу. Сегодня глаза лишены и этого разнообразия. Небо затянуто свинцово-серыми тучами. Такими низкими, что кажется они мешковиной боков цепляют кроны деревьев.       На самом деле пейзаж приелся ещё на первый день. Самым любопытным в нём всё равно был юркий крольчонок в гавайке и замызганной панаме. Со слов Феликса, это его талисман. Ещё с прошлого турнира. Хёнджин, по правде говоря, в душе не ебёт, как обыкновенная шапка помогла крохе выжить, если он и без неё смог голыми руками завалить молодого буйвола и подорвать того ноунейма с пулемётом.       Блонда просто сам по себе живучий. В нём этой жизни и любви к ней — через край, бери ложку и жри, не заляпайся. Идёт вон, песенки свои напевает, весь из себя так и светится. Будто вместо солнца. Аж глаз режет смотреть на него такого. Хван и не смотрит: следит за изломом примятых ветвей под ногами — кажется, таким путём они уже куда-то ходили.       Или же здесь был кто-то до них.       Инстинкты подвывают, ощущение неминуемого пиздеца окатывает ледяной водой по хребтине. Хёнджин весь обращается в слух, даже Феликс на пару шагов впереди притихает и замедляется. Перемещается в пространстве так, словно непутёвый подросток среди ночи из дома съёбывается. Озирается по сторонам, к Хвану через плечо оборачивается. Он только кивает в ответ, мол, давай топай. А у самого свербит за пазухой дурное.       Отчётливый хруст и шорох откуда-то слева. Глаз в прицел, пальцы на предохранителе. Автомат врастает в плечо торцом рукояти, но лесная глушь откликается полнейшим молчанием. С веток спархивают птицы, разносят меж деревьев свой клич. Твою ж…       Феликс судорожно выдыхает и готовится двигаться дальше. Над макушками проносится рокот предупреждающего сигнала. Вот и погуляли. Не больше ста метров, говорите? Хёнджин медленно мажет взглядом по деревьям, смотрит словно бы сквозь — через оптику, куда-то вдаль. Он видит всё: слои древесной коры, мелких грызунов среди кустарников, прожилки в зелени листвы. Но не видит того, что прямо под носом.       Он появляется из ниоткуда, будто отбрасываемая одним из деревьев тень. Легко скользит, как ветер между крон, и замирает в нескольких метрах. Такой тихий и такой мнимо безоружный. Растягивает большой рот в криповатой ухмылке. В правой мелькает лезвие ножа. Замах…       Звук выстрела рвёт барабанные перепонки. Хван едва ли моргнуть успевает — Крис прижимает к груди окровавленную руку.       — Добивай, чего ты, блять, медлишь?!       Не давать имена.       План проёбан. Хёнджин всеми правдами и неправдами силится заткнуть подсознание, зашвырнуть его подальше. Картинки сами всплывают между висков. Запаренный рамён — острый соус фантомно жжёт нёбо. Тесная односпалка в бараке на отшибе — соседи за стенкой трахаются под новости на втором. Тепло чужих рук, мягкий шёпот в череде поцелуев Ты справишься, Джинни. Мы справимся.       Мы…       Семь лет прошло.       — Джинни, стреляй!       Ласково, из-за спины. Когда он успел там оказаться? Ладошки оглаживают предплечья. Фоновый вой в башке затихает.       — Давай же, слышишь?       Загвоздка вся в том, что Хван как раз-таки слышит. Слышит, как тихо вздыхает Феликс, как его губы разлепляются у самого уха, как стучит его крошечное сердечко. И как приближается обезоруженный враг — не сдаётся.       Главное — не давать имена.       Хёнджин с усилием сглатывает. Указательный плавно ведёт по курку. Одно выверенное движение. Отдача почти безболезненная. С больших губ даже вскрик не успевает сорваться, сирена оглушает и топит своим рёвом все прочие звуки. Автомат глухо падает на землю, Хвана выворачивает под ноги в нескольких сантиметрах от него.       А потом всё замолкает…       Вспышки молний ослепляют, по чаще леса прокатывается гулкое надсадное эхо. Вода с неба обрушивается чем-то сродни спасению. Смывает грехи и остатки желчи из уголков губ. Феликс присаживается рядом на корточки, обвивает тощими руками за плечи, прижимая голову к своей груди — от него пахнет сладким запахом пота и обманчивым спокойствием, — баюкает в колыбели тёплых объятий.       — Ну что, два-два, получается.       Последний — решающий.

***

      Они не говорят — без нужды. Феликс не дурак, и без слов понимает; глушит боль собой. Хван благодарен.       Тропический ливень смывает всю грязь, даже ту, что глубоко под нутрянкой. Феликс целует лицо, пригоршнями сыплет мелкие поцелуи на горящую кожу. Щёлкает у висков, в кончик носа. Он заполошный, взгляд мечется в попытках объять необъятное. Жадно лижет зрачками по скулам, впитывая персик румянца — Хёнджин чувствует, как полыхают щёки. Жар накрывает волной всё тело, суставы почти выкручивает, а мозг закипает.       Одежда быстро мокнет и липнет к телу. Феликс целует его в губы и лезет ладонями под футболку. На корне языка горчит, но Хван всё равно толкается в чужой рот и позволяет себя раздевать. Ему так нужно почувствовать себя живым. Почувствовать хоть что-то, кроме звенящей за рёбрами пустоты и желания сдохнуть. Хоть ненадолго.       — Пообещай, что убьёшь меня после.       Феликс отстраняется, глядит без тени усмешки.       — Обещаю.       Звучит как отпущение на исповеди. Прощён. Метафорические оковы спадают, оглушают лязгом металла. Ощущение свободы бьёт в голову хлеще игристого. Смерть дышит в затылок, подгоняет. Хёнджин путается пальцами в пуговицах рубашки и сминает губами чужие — обкусанные и горячие.       Тёплые струи воды стекают по шее и плечам. Феликс мокрый — красивый. Как ангел. С подбитой рожей и без нимба, но едва ли не святой в своей искренней жажде близости. В глазах бликует безумие, адекватность осталась где-то далеко за пределами этого острова, если вообще была. Его хочется чувствовать, заразиться этой любовью к жизни. Жаль, что Хвану уже не успеть.       Слишком мало времени, слишком много — потрачено не на то. Стоило ли оно того? Если бы Хёнджин изначально знал, что ждёт его в финале, он бы сделал всё то же самое.       Поцелуи Феликса обрушиваются подтверждением собственных мыслей. Жадные, неуёмные, бесконтрольные. Его губы везде — скользят по шее, слизывая реки дождя, пляшут бабочками поцелуев на ключицах, смыкаются над соском. Он играется, прикусывая горошину, тянет зубами, лижется. Земля уходит из-под ног.       Хван осаживается, утягивая Феликса за собой. Под задницей поросль травы и земленистая каша — плевать. Главное — Феликс извивается в его объятиях, устраивается удобнее между колен и целует. Грязный, мокрый, но до чёртиков ошеломительный. Прекрасный именно такой. Хёнджин распахивает рубаху и валит его спиной в землю, нависая сверху. Левая едва ли выдерживает собственный вес. Рана ноет и зудит. Хорошо, что осталось недолго.       — Ты обещал меня трахнуть.       Без претензии. Сухая констатация факта в мокрых поцелуях. Вода льётся с неба как из душевой лейки, затекает в рот и мочит ресницы. Образ Феликса расплывается — в его выбеленных волосах мелкие листья и тонкие прутики травы с неизвестным названием. Зелёное в жёлтом. Красиво. Глаза прикрыты, ресницы слиплись от влаги. Щёки семафорят алыми пятнами, а губы распахнуты настолько призывно, что не целовать — само по себе грешно.       Хёнджин целует. Как в последний раз. Ладонь шарит по телу, стягивает мокрую тряпку. Аляпистый узор рубахи изгваздан и больше напоминает грязевое тёмное месиво. Под ней бледная кожа — чистая и не запятнанная, омываемая дождём. И единственное желание — впитать в себя эту влагу, насытиться им. Упороться под завязку запахами пота, леса и дождя.       В голове спасительно пустеет. Рука нашаривает пуговицу на штанах, пальцы дрожат и не слушаются. Феликс помогает. Приподнимается под ним, стаскивая с себя мокрые брюки, и разворачивается.       Коленно-локтевая ему идёт. Один минус — не видно лица. Он оборачивается и игриво вскидывает брови. Такой нетерпеливый и смешной, что между рёбер от нежности аж скрежещет. Хёнджин прихватывает за тазобедренные, подтягивает ближе. Зубы впиваются в бледную кожу на заднице, а ладонь смыкается под головкой. У Феликса стоит, Хван подушечкой большого смазывает капли предэякулята, оглаживает щель уретры и наслаждается сдавленным вздохом.       Ещё не стон, но уже близко.       Он не дрочит, скорее, заботливо ласкает. В каком-то сумбурном темпе. Таком, что Феликс едва успевает подмахивать бёдрами и изредка поскуливать. Рано, малыш, мы ещё даже не начали. Хёнджин замедляется — глухие стоны фонят недовольством. За собственной ширинкой давно уже твёрдо и неприятно. Хван отпускает член и разводит в стороны две округлые половинки, смачно сплёвывает.       Слюна стекает по промежности, мешаясь с крупными каплями дождя. Наверняка, щекочет мошонку. Феликс весь поджимается, когда Хёнджин облизывает пальцы и подносит ко входу. Разглаживает тонкие складочки — звёздочка ануса так забавно сжимается.       — Расслабься. Иначе будет больнее.       — Переживу.       И то правда. Куда он денется. Указательный толкается самым кончиком, будто разрешения спрашивает. Феликс шумно выдыхает и осязаемо делается мельче, совсем съёживается. Маленький ретивый крольчонок на поверку такой трусишка оказывается.       Пальцы погружаются постепенно, растягивая по слюне и дождевой воде. Кроха терпит, подёргивается и шипит между сиплыми вздохами, но стоически терпит. Смелый и глупый. Так жаждет быть выебанным или…       Додумывать не хочется. Хван шлёт к хуям подсознание с его идиотскими идеями, потому что Феликс, стоит только указательному и среднему оказаться внутри почти полностью, покачивает бёдрами. Зазывающе и так по-блядски, если честно, что на доводы и измышления не находится сил. Хочется растянуть поскорее и трахнуть.       Хочется чувствовать себя хоть на столечко, но нужным.       И Феликс ему это ощущение даёт. Позволяет растягивать себя торопливо, жалостливо постанывает и изгибается в спине, когда кончики пальцев нащупывают бугорок внутри. Дерзкий мальчишка в его руках превращается едва ли не в текущую блядь. Так сладко всхлипывает, выпрашивает большего, подаваясь назад бёдрами. Отклячивает задницу. Истинное удовольствие — видеть его таким. Раскрытым и нуждающимся.       Даже если всё это элемент игры, шоу, показуха — Хёнджин благодарен.       Под коленями месиво из земли и веток, в башке — примерно такое же из обрывков мыслей и попыток в самоидентификацию чувств. Всё мешается: боль, вина, нежность, желание… Коктейль почти убийственный. Хвана рвёт изнутри и ломает. Он приспускает штаны — фокусируется на низменном, на желании, и сплёвывает в ладонь. Размазывает по члену.       Дерьмовая смазка — дерьмовый исход. И секс, скорее, метафора.       Похуй.       Мысли посланы, головка приставлена к хреново растянутой дырке. Феликс глядит из-за плеча, снова поторапливает одним лишь взглядом и уголком шалой улыбки. Нетерплячий. Берёт от жизни всё, нагибает её под себя, даже если трахать будут его. Это-то в нём и подкупает.       Хван толкается почти бережно, насколько хватает выдержки. Жажда насадить до упора дребезжит на кончиках пальцев. Он впивается под бедренными костями — останутся синяки. Какая-никакая, но память. Пусть и быстро проходящая. Как ощущение первого толчка, что подобно молнии в небе — разрезает пространство и время на условное до и после. Феликс скулит и всхлипывает. Гнёт спину дугой. Попытка «соскочить» не засчитывается.       Поздняк метаться, Хёнджин уже полностью внутри. Ощущение чужой узости дурманит рассудок. Двигаться в нём почти не реально, Хван замирает. Обводит большими пальцами бока, ведёт правой вдоль позвоночника, загребая воду ладонью. Феликс дышит загнанно, дрожит и тихонько шмыгает носом.       — Больно?       Мягкий смешок падает камушком в лужицы на земле. Меньше — пакость, больше — забава.       — Не больнее, чем тебе.       Малыш зрит в корень. Хёнджин его почти уже любит за это необъяснимое понимание. Он раскачивается плавно, выходит совсем медленно, не до конца. Оставляет головку внутри. Кромка входа, такая припухшая и блестящая, растягивается вокруг ствола. Фантастически.       Лёгкий толчок. Рябь мурашек по коже. Крылья лопаток сведены, излом в пояснице — Феликс умопомрачителен. Настолько, что хочется потерять связь с реальностью и вбиваться до изнеможения. Хван пытается держать размеренный ритм и эфемерный контроль над ситуацией. Но Феликс… прогибается и как блядь стонет в голос, когда член задевает простату при очередном неспешном толчке.       Хёнджин клонится ниже, наваливаясь, лбом бодает затылок. Зарывается носом в мокрое полотно волос. Руки обвивают за корпус, прижимая к себе. Он натягивает Феликса до упора и взрыкивает, прикусывая за загривок. Совсем дичает, спуская с поводка внутреннего зверя. Так хотелось ему вытрахать из блонды всю душу. И тот как будто бы даже не противится.       Он откликается на каждое движение, притирается бёдрами, жмётся лопатками и сипит бездумное Глубже. Этот низкий голос сводит с ума, лишает всякой возможности сопротивляться. Если и была какая надежда не слететь с катушек, то Феликс самолично её растоптал.       — Терпи, куколка.       Хван трахает его дико, разнузданно. До звонких шлепков и разъезжающихся, утопающих в сырой земле коленей. Дождь льётся на их горячие тела. Руки скользят по спине, когда Хёнджин упирается в поясницу, а Феликс под ним дрожит всем телом и охотно насаживается на член. И стонет, так смачно и мокро, что пальцы сами находят этот рот, толкаются за щёку. Язык обводит фаланги, пока левая рука окольцовывает феликсов член и надрачивает в такт толчкам.       Под подушечками вибрируют струны чужого удовольствия — Хван ощущает, как подрагивает член в его ладони. Собственный — стискивается жарким нутром. Двигаться становится сложнее; короткие поступательные, будто до миллиметра выверенные, как по линейке. Феликс дрожит, сжимает его и прикусывает костяшки.       Он кончает так ярко, извиваясь под Хёнджином. Скулит, хнычет в голос, срываясь на какой-то едва различимый ультразвук. И спускает в хванову ладонь. Пара резких глубоких толков — догнать, завалить лицом в землю, придавливая собой. Кончить внутрь, глубоко. Обжигая собой изнутри. Прижать ближе, чтобы продлить общую эйфорию, покрывая плечи смазанными поцелуями. Не выходить из него, обвивать собой, оставлять на теле свои следы. Свой запах.       Дай мне насладиться тобой, ещё немного. Ещё хоть мгновение. Подари мне эту близость.       Феликс изворачивается, шарит ладошкой в ворохе одежды под ними. Нависает сверху — мокрые пряди волос лижут его высокие скулы. Хёнджин улыбается. Не может не улыбаться. Феликс красивый — с румяными щеками, покоцанными губами и тоской по ободу радужки.       Едва различимый щелчок. Горло холодит лезвие бабочки.       — Пообещай, что мы ещё встретимся.       Жидкий хрусталь в глазах. Нажим совсем невесомый. Ткани рвутся беззвучно, острая боль пронзает мгновенно. Импульсы насилуют мозг, пока гортань перехватывает короткими спазмами. Вместо слов жалкое бульканье, но за ответ сойдёт и оно.       — Обещаю.       Сознание ускользает тёмной водой из разбитой вазы. Вой сирены Хёнджин уже не слышит.

***

      Будильник заходится пожарной сиреной. Хёнджин подрывается в кровати, обхватывает ладонями горло. Вокруг привычная — нихуя непривычная — обстановка спальни. Хмурое утреннее небо за тонкими занавесками, банка недопитого энергетика на тумбочке, пачка с огрызками от чипсов. Капли дождя отстукивают по металлическому откосу незатейливые мотивы. По телеку крутится заставка какого-то аниме, которое он так и не досмотрел.       Уснул…       Вдох. Выдох. Облегчение окатывает тёплой волной, расслабляя скованное будто параличом тело. Хван валится лопатками в смятое облако подушек. Мозг подбрасывает реалистичные кадры — яркие обрывки воспоминаний на поверку оказываются лишь фрагментами сна.       Приснится же такое. Кажется, пора завязывать и с аниме, и с энергосами на ночь.       Телефон вибрирует новыми входящими уведомлениями. Хёнджин игнорирует, всё ещё пребывая где-то в зазоре между сном и явью, будто завалившийся в прореху между локациями неигровой персонаж — в какую сторону не двинься, всё заблокировано. Так и подвисает в текстурах.       Холодный душ смывает остатки липкого пота и сна. Под веками веснушчатое лицо и талая вода в огромных глазах. Красивый. Откуда Хван его знает? Мобильный в спальне на тумбочке надрывается.       Полотенце на бёдрах, три пропущенных от Криса. Длинный гудок, и жизнерадостный смех царапает барабанные перепонки:       — Блять, я думал, ты уже помер.       Я тоже молчит в трубку Хёнджин. Это всё сон, но перед Чаном отчего-то становится ощутимо стыдно.       — Хёндж, ты чё там завис? Ты на турнир собираешься?       Турнир? Остров, бункер, оружие, взрывы, два выстрела. Тело Криса падает рисовым кулём на землю.       Хван мотает головой, решительно отгоняя непрошенные воспоминания.       — Какой ещё, блять, турнир?       Кристофер смеётся. Привычно и по-доброму. Так над недалёкими малыми потешаются их родители. Реальность пробивается, тесня по углам черепушки отголоски ночного кошмара. Кажется, Хёнджин даже может представить, как Чан по обыкновению закатывает глаза и прицокивает языком:       — Футбол. Хёндж, мы с пацанами договаривались поиграть сегодня. Ко мне кореш из Австралии приехал. Ты его, наверное, даже не помнишь, семь лет прошло всё-таки. Но Феликс мне все уши про тебя прожужж…       Феликс?       Дальше Хван уже не слушает. Впрыгивает в стянутые со стула джинсы и роется в груде шмотья, выуживая футболку посвежее. Бормочет в трубку сбивчивое Скоро буду и отключается.       Пусть и во сне, но Хёнджин обещал: они обязательно встретятся.