Справедливый обмен

Люцерис с трудом открыл глаза, разбуженный утренним светом. Несколько секунд он размеренно дышал, пытаясь проснуться, потом резко охнул, сообразив, что он в своей постели не один. Рядом лежал, тихо погруженный в сон, светловолосый статный парень. Его веко, не закрытое повязкой, немного опустилось, теплая рука покоилась на боку Люцериса. По все видимости было очень раннее утро, небо было покрыто серыми рваными облаками, но буря над Штормовыми землями затихла и было светло. Люцерис был в одной рубашке и лихорадочно пытался сообразить, как такое получилось- что Эймонд Таргариен в его постели? Он думал, что память о прошлой ночи из-за дикого волнения и выпитого вина растворится сразу по утру, как дикий, неестественный мираж. Но все было хуже, гораздо хуже. Он помнил всё… Всё до мельчайшей детали.    Помнил, как мать наставляла его в долгий путь  в Штормовые земли, помнил нескончаемый дождь, будто сам океан обрушивается с неба, помнил, как увидел в главном зале словно горящий сапфир в глазнице дяди. Они решили остаться. Борросу Баратеону не хотелось отправлять принцев мокнуть в такой шторм. Люцерис почти ничего не ел за столом хозяина Штормового предела, не любовался красотой его дочерей, в отличии от его дядюшки Эймонда. Люцерис пытался думать, найти хоть какую-то зацепку, чтобы переманить Борроса на сторону матери, но его неискушенный в дипломатии ум не мог выдать ничего. Люцерис сдался и пошел в приготовленные покои в надежде, что быть может во сне к нему будут благосклонны Семеро и пошлют ответ. Но не успев даже зайти в комнату, у двери его впечатал в стену дядюшка. Даже в темноте коридора он мог безошибочно узнать эти белые волосы и крепкие руки. А поблизости никакой стражи… Похоже боги окончательно его позабыли и сегодня все-таки дядя доберется до него и потребует мести. -Лорд Стронг, неужели подумал, что так быстро отделаешься? От звука голоса Таргариена холод поднимался от ног до самой макушки, не давая вздохнуть и мыслить здраво. Люк поднял глаза на дядю, но в неосвещенном коридоре разглядеть, что за мысли были на лице Эймонда, очень сложно. Он только чувствовал руку, упершуюся ему в грудь и тяжелое дыхание. - Пусти! Я уже сказал, что не хочу с тобой сражаться. Я пришел сюда только как посланник. -Мне плевать. Ты расплатишься, я заставлю тебя… -Тогда доставай нож и забери глаз. И покончим с этим.-с обреченным вздохом сказал Люцерис, наконец-то разглядев лицо Эймонда. -Нет, лорд Стронг. Ты и так слишком долго избегал расплаты. Для тебя не будет все так просто… Мне уже не интересен твой глаз. На несколько секунд в коридоре замерла тишина, прерываемая шумом ветра за стенами замка. Эймонд впился взглядом в огромные, испуганно распахнутые карие глаза и раскрасневшиеся щеки племянника. -Чего тогда ты хочешь?- спросил Люцерис еле слышно. -Твою невинность… Невинность за глаз. Думаю, справедливая цена. Люцерис не успел понять слова Таргариена, как его уже втолкнули в покои и оттащили к кровати. Еще секунда и он упал на мягкий матрас. Губы дяди настигли его, словно волна. Несколько секунд Люцерис пытался сопротивляться, мычал в поцелуй и толкался локтями, пытаясь стащить Эймонда с себя, который словно хищник вцепился в жертву. Но когда длинные пальцы начали расстегивать куртку его дублета, горячие ладони начали гладить Люцериса под рубашкой, волна накрыла его полностью, лишая последней возможности дышать и думать. Люцерис испустил восхищенный полувздох, когда дядя приподнялся, чтобы стянуть с себя куртку и рубашку, затем в сторону полетела повязка. -Любуйся своей работой, мерзкий мальчишка. Люцерис смотрел на сапфир в глазнице, но почему-то теперь не чувствовал того страха и волнения, что в большом зале. Его лицо оставалось спокойным. Он почти инстинктивно прижался к груди Эймонда и шептал: -Прости.. Прости меня. Прости. Он начал осыпать обнаженную грудь и шею дяди быстрыми горячими поцелуями. Эймонд с тихим рыком толкнул Люка на подушку и стягивал с него и себя штаны, оставляя на шее младшего поцелуи, слушая его сиплые задыхающиеся стоны.  Люцерис все ближе прижимался, пытаясь впитывать и предвосхищать каждое касание Эймонда. Эймонд перевернул его на живот, Люцерис впился кулаками в подушку перед собой. Теперь это случиться.. Люк только сейчас начал осознавать, что до этого у него не было даже женщины, а уж тем более не было опыта с мужчиной. Джекейрис иногда любил беззлобно посмеяться над младшим, когда тот краснел от неосторожно нежной улыбки Рейны, Деймон как-то обещал привести их к опытной девушке, ведь все-таки их женитьба на кузинах должна пройти скоро, и в брачную ночь не хочется ударить в грязь лицом. Но смерть короля застала врасплох и не дала времени узнать эту жизнь хотя бы еще чуть больше. А сейчас он отдал себя врагу, забыв обо всем... Он ощущал жадные поцелуи на шее и спине, крепкую ладонь на ягодицах, впервые ощутил такое сильное, до боли, возбуждение в своем члене. Пальцы дяди осторожно, но требовательно проникли в его дырочку, по телу разлилась неприятная боль, через несколько секунд сменяясь волнами блаженства. Люк выгнулся, ловя ритм пальцев Эймонда. - Ты-такая же шлюха, как твоя мать.-прошипел над ухом племянника Таргариен. -А ты -кровожадный сукин сын. -огрызнулся племянник севшим голосом, подняв глаза на Эймонда. -Значит в адовом огне будем гореть вместе. Таргариен приподнял Люка за бедра и сильным движением вошел. Люк тихо вскрикнул, пытаясь принять новое ощущение. Эймонд не спешил и только когда дыхание Люка под ним выровнялось, начал двигаться. Когда Люцерису казалось, что он узнал самый пик удовольствия, член Эймонда поднимал его еще выше, выбивая из его рта хныкающие стоны: -Эймонд.. Эймонд.. Этой ночью Люцерис позволит делать с собой всё. Этой ночью его подкинутая  Таргариеновская монетка покатилась прямиком в сторону безумия. Люк вспомнил, как Эймонд, насытившись наконец мальчишкой, обтирал его полотенцем, оставленный служанками, шепча что-то неразбочивое, как крепко дядя обнимал его, пока Люцерис не уснул. Но теперь, когда ночная тьма прояснилась, он смотрел на спящего дядю, вспоминая каждое его движение в нем, и удивлялся про себя тому, что не чувствовал вины. Чувствовал только ослепляющее желание, чтобы руки и член Эймонда больше не прикасались ни к кому, кроме Люцериса. Предательство ли это? Сумасшествие? Но разве его собственная мать не отдала однажды своё тело и душу своему родному дяде? Разве его названый отец Лейнор предпочитал не нежные женские руки, а упругий мужской зад?  Дурная драконья кровь играет по своим правилам. Люцерис вспоминал, как увидел Эймонда перед смертью деда, на тренировочном дворе. Вспомнил, как смешивался в нем при одном только взгляде цепенящий страх с восхищением. Да, он восхищался дядей и ненавидел это восхищение в себе. Буквально все в их окружении понимали, что среди принцев их семьи только Эймонда можно назвать истинным потомком Эйгона Дракона. Упорный и безжалостностный, равно блестяще знающий искусство меча и язык своих предков, с внешностью истинного сына Древней Валирии. Люцерис понимал это как никто другой. И сколько бы не старались его родня, доказывая, что он и его браться достойны правящей семьи, им не стереть очевидного- им не стать такими, как Эймонд- истинными драконами. Вхагар сделала выбор не случайно. Люк осторожно провел пальцами по высокой скуле Таргариена, спустившись к натруженной часами тренировок с мечом кисти. Он заметил, что Эймонд успел надеть штаны, а сам Люцерис был одет в тунику, но не в свою, а дядину, более просторную и теплую. По всей видимости, Эймонд одел его и укутал в одеяло ночью, чтобы Люку было теплее. Их одежда лежала рядом на стуле, а на столе поблескивал в утреннем робком свете сапфир.  Растревоженный прикосновениями младшего, Эймонд медленно открыл целый глаз. Люцерис в упор смотрел на дядю, он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, будто ком.   -Я думал, что ты убежишь отсюда или задушишь меня подушкой, пока я сплю. - тихо сказал Эймонд, приподнялся и мягко взял лицо Люцериса в свои ладони. -Боги, это сумасшествие… Я сошел с ума. -Забери меня! -выпалил Люцерис, смотря на Эймонда. В его глазах стояли слезы. Эймонд долго смотрел на племянника, не понимая смысл его слов. Не послышалось ли ему? -Да, это просто сумасшествие. Как я мог даже подумать о том, что ты воспримешь эту ночь серьезно...Ты получил, что хотел. Унизил меня, трахнул в доме своей невесты…Как ее там? Глорис? Люцерис проговорил это с тихой горечью, отвернувшись от дяди. -Нет, нет, Люцерис… -Эймонд схватил теплую ладонь Люка. Он долго смотрел на племянника, в глазах которого зажигались то горечь, то надежда, то страсть. Никто больше так на него не смотрел… Эймонд поднялся с кровати и подошел к окну. Он долго всматривался в серые облака и темные волны залива. -Я не хочу возвращаться в Королевскую гавань. А уж тем более жениться на ком -то из этим девиц Баратеон. Мне нужен только ты. Эймонд повернулся к Люцерису, который так же неподвижно сидел на кровати. Он увидел, как Люк облегченно улыбнулся, а по щекам у него побежали слезы. -Тогда давай убежим. -Мальчик…- прошептал Эймонд.- Ты оставишь маму и братьев? Он присел рядом с Люком на кровать и провел пальцем по щеке племянника. -Наше возвращение означает начало войны, ты же понимаешь. Лучше для моей семьи, если я не вернусь. -И что ты тогда предлагаешь? -спросил Эймонд, крепко держа ладонь Люцериса в своей. -Валирийский брак. -Кто нас соединит? -Мы можем отправиться в Волантис. Там нас поженят как женили в Старой Валирии. -Даже если мы поженимся, в Вестеросе этот брак не примут. –Эймонд пытался продумать все до мелочи, и с каждым мгновением понимал, что он хочет этого брака, хочет сделать Люцериса навеки своим. -Для драконьих владык валирийский закон превыше Семерых. Помнишь, что даже король не смог ничего сделать, когда Деймон увез мою мать и они соединились по валирийскому обряду. Люцерис приподнялся и с жаром потянулся за поцелуем к дяде. -Нет, Люцерис. –Эймонд с вздохом отпрянул от племянника. - Вчера я взял тебя, чтобы привязать к себе. Но так больше нельзя. До нашей свадьбы я к тебе не прикоснусь. И только если ты сам будешь согласен. - Тогда давай не тянуть время. Моё терпение не безгранично. Они быстро оделись и вышли к своим драконам по коридорам еще дремлющего замка. Быть может Люк сегодня не выиграл сражение за благосклонность Баратеонов, но он сделал нечто большее- не дал разразиться войне.