Khalássō

Она не помнила, как ночь сменилась улицей, улица переулком, а переулок - подъёмом к дому. Тела Лоиза не ощущала вовсе: только влажную ткань на груди, холодный воздух на щеках, и то странное спокойствие, которое приходит, когда за гранью уже не страшно. Они миновали чугунные ворота - высокие, с завитками, похожими на вензеля на гербовом щите. А затем короткий, беззвучный сад, где даже деревья были будто подчинены симметрии. Всё вокруг было… нетронуто. Чисто. Спокойно. Словно сюда не дошёл ни один погром, ни один шаг толпы. Как будто этот дом стоял в ином измерении, которое избежало войны, голода и разложения. Дверь открылась прежде, чем он коснулся её. Их, кажется, уже ожидали… Это была фигура, застывшая у порога - высокая, прямая, как шпиль, освещённая мягким светом изнутри. Молодая женщина с лицом будто из тончайшего фарфора, в котором не было ни одной трещины. Красота её не была тёплой. Она была совершенной, как линия у мраморной статуи. Глаза являлись слишком тёмными, чтобы называть их карими, с отсветом, в котором не отражалось пламя лампы. Волосы были чёрные, тяжёлые, гладкие, зачесанные без единого сбившегося локона. Всё в ней было безупречным… и потому чуть тревожащим. На девушке было строгое платье - плотное, тяжёлое, из матовой ткани цвета воронова крыла. Без кружев. Без украшений. Только изящный серебряный кулон у горла. Она не была похожа на прислугу… не совсем. Но стояла так, как стоят слуги: прямо, молча, с выученной грацией, уместной в ожидании хозяина. -Signore… - голос её был низкий, спокойный, но в нём звенела почти незаметная тревога.- Вы не дали знать. Я… испугалась. Он не замедлил шага. -Non era necessario,-отозвался он, и в его голосе не было укора, только снисходительная отстранённость. Как у того, кто не ждёт, что его отсутствие может кому-то мешать.- Ночи нынче тихие, милая Рената. Он нёс Лоизу, будто она ничего не весила. Девушка слышала, будто бы издалека, звук его шагов: шлёпанье промокшей ткани ее собственной рубашки, и тонкое постукивание локтя по пуговице. Лестница была широкой, вытертой до шелковистости, и в воздухе стоял лёгкий запах ладана, сухих роз и… чего-то ещё. Минерального. Неуловимого. Почти металлического… Он открыл дверь, и внёс её в комнату. Здесь пахло нагретым деревом. На стенах висели картины - не иконы, не портреты, а пейзажи: озёра, облака, леса, в которых не было ни одного человека. У камина, едва тлеющего, стоял кувшин с водой, аккуратно расставленные флаконы, сложенные ткани. Всё уже было приготовлено. Как будто её ждали… или ждали кого-то еще.  Мужчина уложил Лоизу на кровать - мягкую, с высокими подушками и покрывалом, таким гладким, что пальцы невольно сжались на ткани. Она не могла говорить. Только смотрела. В его глаза. На его руки. На темные волосы, спускавшиеся чуть ниже плеч. Он смотрел на неё не как на раненую. И не как на женщину, а скорее, как на что-то… интригующее.  -Она в твоих руках, моя милая, — бросил он через плечо служанке.- Помоги ей. Осторожно с ногой. Та чуть склонила голову. Не задала ни одного вопроса. Но взгляд ее, внимательный, напряжённый, скользнул по Лоизе, не оставив ни одной царапины незамеченной. Ни одного синяка. Ни одного пятна крови... Мужчина ушёл. Дверь за ним закрылась без звука. Служанка двигалась по комнате медленно, без лишней суеты. В её изящных руках был таз с паром, белое полотенце и тёмный пузырёк с настоем. Она не говорила ничего лишнего. Только инструкции, исполненные все того же волнения, с которым она встретила своего хозяина ранее: -Сначала нога. Потом - вода. Да… вот… Теперь ещё одежда…  Когда девушка коснулась щиколотки Лоизы, пальцы её были ледяными. Но двигались умело, не причиняя боли. Лоиза зажмурилась, но не от страха и почти не от стыда. От того, что слишком много всего происходило. Слишком быстро... На следующий день Лоиза пробудилась не от шума, и не от боли. А от того, что тело впервые за долгое время… достаточно отдохнуло. Не боролось. Не дрожало от холода. Не сжималось в комок. Просто лежало. Лоиза приоткрыла веки. Комната была всё той же: тёплой, приглушённой, безмятежной. Сквозь ставни пробивался белесый свет, не яркий, но спокойный, как в дни, когда снег вот-вот выпадет, но всё ещё держится в облаках. Где-то снаружи капала вода. Девушка осторожно приподнялась, затаив дыхание, будто из-за лишнего движения могла проснуться и тогда... все это оказалось бы всего лишь обмороком, злой шуткой. Лоиза ощущала повязку на ноге. Рядом с кроватью, на стуле ее ожидало сложенное платье, скромное, чистое, сшитое не по моде Парижа, а более строго, более просто… Но всё же с тканью такой мягкости, какой в её доме никогда не было. Лоиза опустила ноги на пол, едва не всхлипнув от укола в щиколотке. Опора была шаткой. Но она была. И Лоиза была жива... В чужом доме. Когда дверь отворилась, день уже клонился к обеду. Свет стал золотистым, тяжёлым, как масло, и тень на полу удлинилась. Первыми вошли ароматы - жареный миндаль, бульон, печёное яблоко. Так появилась Рената, с подносом в руках. Она отвесила Лоизе неловкий кивок, но не проронила ни слова. А вслед за ней появился и хозяин дома. На этот раз он был одет в бархатный камзол, с изящными пуговицами и белым воротом, аккуратно выправленным. Его чёрные волосы были убраны назад. Лоиза неловко поднялась, на трясущихся ногах, желая проявить почтение, но тут же покачнулась и села обратно, вжавшись в подлокотник. Девушка опустила глаза в смущении, и руки ее сжались сжались на коленях. -Простите… я…-пробормотала она, краем глаза наблюдая за тем, как Рената молча удаляется,-Я не знаю, как благодарить вас. Вы спасли меня. Я… не знаю, как… и за что… Мужчина плавно поднял руку, останавливая поток слов, слетающий с ее уст.  -Пожалуйста,- произнёс он с небольшой улыбкой,- не извиняйтесь ни за что, мадемуазель. Вы были в беде. Вы страдали. Едва ли я бы сумел пройти мимо. Он подошёл ближе, но не сел. Остался стоять, чуть в стороне, на почтительном расстоянии. -Позвольте вам представиться - мое имя Аро Вольтури,- он склонил голову, как будто приветствовал даму из общества, блеск которого был навсегда закрыт для Лоизы по причине низкого рождения.- Хотя, признаться, вряд ли оно вам о чем-нибудь скажет. Видите ли, я только недавно прибыл из Тосканы… Меня сюда влекли дела… или, скорее уж, интерес, глупая страсть к истории и к судьбам великих городов. Я думал найти Париж. Город света. Книг. Камня,- он помолчал.- Но, увы, нашёл пепел. И дикость. Такое варварство… В Италии давно уже подобного не встретишь. Он говорил неспешно, с легким оттенком драматизма, но едва ли в этом можно действительно было уличить хотя бы тень раздражения или разочарования. Словно мужчина был сам по себе слишком жизнерадостным или спокойным, чтобы его хоть что-то могло бы вывести из равновесия - даже когда дело касалось «варварства». -Поэтому, когда я увидел вас… я был лишь рад помочь. Мы за последние дни и так повидали слишком многое… Лоиза всё ещё не смотрела на него. Он сделал полшага ближе, мягко и бесшумно, как кошка. - Скажите мне, мадемуазель,- продолжил он, чуть тише,- могу ли я, повинуясь простым соображениям чести, сообщить вашему отцу или родным, что вы живы? Что с вами всё будет в порядке? Лоиза вздрогнула, опустив взгляд. Немного долгих секунд она собиралась с силами, стараясь не разрыдаться прямо в ту же секунду. - Нет, месье,- сказала она тихо, и голос ее дрогнул.- Их… нет. Мой отец, мать, моя сестра… все они погибли. Их больше нет. Месье Вольтури кивнул, не предлагая соболезнований. Просто как знак того, что он услышал.  -В таком случае,- почти успокаивающим тоном произнёс он,- позвольте мне предложить вам остаться здесь. В этом доме. На какое-то время. Пока вы не решите, куда желаете отправиться. Лоиза подняла взгляд на мужчину. Словно хотела разглядеть, не лжёт ли он, не смеётся ли или… не предлагает в обмен что-то, что не названо. Девушка поморщилась, тут же мысленно обругав себя за подобные мысли. Нет, конечно же, нет, господин Вольтури просто желал помочь, в нем явно нет ничего общего с Кабошем…  О, как она хотела бы остаться. Хотела впервые за много дней не бояться ночи… не бояться чужих прикосновений. И, все же, некоторым мечтаниям суждено было оставаться несбыточными…  - Я… не могу,- прошептала она.- Мне не положено. Я… я не такая. Я не могу жить в доме честного человека, притворяясь будто... Я очень вам благодарна, месье, но я не достойна вашей доброты… Я… я - не честная женщина. Я… блудница, месье. Мое присутствие осквернит ваш дом. Я не должна быть здесь…  Слова Лоизы прозвучали хрипло, почти грубо. Она ожидала удивления, криков, проклятий… в конечном итоге, она заслуживала отвращения… Но хозяин дома не вздрогнул, и заговорил вновь только тогда, когда она сама встретилась с ним взглядом.  -Ах, мадемуазель…- вздохнул он.- Едва ли ваше присутствие здесь может что-либо осквернить, уж поверьте. К тому же, повторюсь, я - не француз… и нравы мои отличны от тех, что царят в вашей стране. Единственное, что говорят мне эти нравы теперь - это то, что отпустить вас сейчас, до того, как даже зажила ваша нога - будет преступлением против морали… Лоиза молчала, не веря услышанному. Вряд ли нравы их стран так уж сильно отличались… даже если она никогда не выезжала за пределы Парижа и не знала...  -Будьте же милосердны, позвольте мне помочь вам, дабы моя совесть была спокойна.  Он говорил это так просто, так естественно - будто приглашал остаться на вечернюю трапезу, а не предлагал падшей женщине приют в доме, где всё дышало порядком, достоинством и… как казалось Лоизе, чем-то возвышенным, неприкосновенным. Девушка не ответила сразу. Мысли бегали в голове беспорядочно, путаясь, как птицы в силках. Она была слишком измотана, чтобы спорить, слишком исполнена пороков, чтобы принять… и слишком одинока, чтобы уйти. -Безусловно, я не прошу ответа немедленно,- продолжил Вольтури, улыбаясь без тени беспокойства.- Но прошу, подумайте. В конце концов, здесь вы в безопасности. Отдыхайте, наслаждайтесь обществом Ренаты, если она, конечно, попадется вам на глаза. Бедняжка трудится, не покладая рук… Ну, а вечером, если позволит ваше самочувствие, я надеюсь, вы составите мне компанию за ужином.