Khalássō

Ночь спустилась на город беззвучно, как саван - плотная, тягучая и чернильная. Без звёзд, без луны, без даже малейшего дуновения ветра, будто само небо выдохлось и замерло. Тьма не текла, она стояла, недвижимая и вязкая, словно мазь, оставленная на холоде. Откуда-то издалека, глухо, с приглушённым отголоском, донёсся звон колокола - не зовущий, не торжественный, а будто бы осиротевший.  Лоизе показалось, что он звучит не здесь, не теперь… а в другом городе, которого уже нет. В городе, который был её когда-то, до разрушения, до боли… по падения.  Девушка стояла у окна - босая, с ногами, упершимися в прохладные доски. Её фигура едва отличалась от стены, неподвижная, тонкая... На ней была мужская рубашка - длинная, когда-то белая, теперь пропитанная запёкшейся кровью, висевшая на худом теле, как старая, порванная парусина на искалеченном остове корабля. Каждый её сгиб, каждая складка казалась следом - то ли битвы, то ли плена.  Волосы, туго спутанные, сбились в неопрятный узел. Щёки и лоб были покрыты сухими пятнами, остатками слёз и других следов, о которых она не позволяла себе думать. Не сейчас.  Никогда. Тело ныло с равномерной тупой болью, как старый ушиб, от которого не вылечиться. Но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Там, за рёбрами, под горлом, в груди… везде царила пустота. Исчерпанность. Как будто всё живое в ней выжгли, и осталась только шелуха. Она не могла бы сказать, что приняла решение. В том, что Лоиза собиралась совершить, не было ни плана, ни силы воли, ни даже надежды. Был только импульс. Понимание, что остаться значит исчезнуть. Не умереть. А именно исчезнуть. Стать частью этих стен, этой тьмы, этого запаха, что въелся в кожу и душу.  Кабоша. Окно было невысоким. Ставни, сорванные ещё в первые дни, так и валялись на чердаке. Доски потрескались, подоконник скрипел под ладонями. Лоиза поднялась на него с той резкой неловкостью, которая бывает у людей, потерявших собственное тело. Всё в ней двигалось судорожно, как будто она не управляла собой, а просто следовала за чем-то слепым, древним, отчаянным, как инстинкт. Сердце стучало так громко, что казалось, оно выдаст её, прокричит за неё. Она не оглянулась. Прыгнула. Земля встретила её жёстко, безжалостно - не как спасение, а как приговор. Удар пришёлся не туда, не так, и под левой лодыжкой что-то резко и глухо хрустнуло. Лоиза повалилась, не удержав равновесия, и, падая, закусила губу до крови, чтобы только не закричать. Боль была острой, режущей, но в ней было что-то странно живое. Ночь не дрогнула. Не откликнулась. Лишь где-то сбоку качнулась тень дерева - длинная, вытянутая, словно молча кивнула ей: «иди». Она лежала секунду. Две. Слушала, как кровь стучит в висках. Потом перевернулась на бок, стиснула зубы… и медленно поднялась. Через боль. Через пульсирующее напряжение в ноге, которая уже начинала неметь. Казалось, воздух сам стал тверже, плотнее, дышать в нём было тяжело, как в воде. Первый шаг дался с трудом. Она хромала, почти падала, руки вытягивались вперёд инстинктивно, хватались за стены, за ржавые водостоки, за тени. За воздух. Она не знала, куда идёт. Но шла. Может быть к тому, что осталось от её отчего дома. К тому месту, где когда-то пахло хлебом, травами, где смеялась Катрин, пела мать, и окна были чистыми. Где была Лоиза, та, что не знала, каково это - бояться прикосновения. Где ещё было небо…. Теперь же только пепел. Девушка шла. Может, час. Может, дольше. Пространство вокруг стало абстрактным: ни домов, ни лиц, ни ориентиров. Только сырость. Только пыль. На щиколотке распухала горячая, пульсирующая шишка. Каждое движение отзывалось в ней, как удар в камень. Веки наливались свинцом. Ступни теряли чувствительность. Холод пробирался под кожу.  Он не жёг — он отнимал. Силы. Память. Мысли… Лоизу ударил порыв ветра - короткий, злой, как плеть. Первый за ночь. Он дыхнул ей в спину, и девушка согнулась, обхватила себя руками, чтобы не развалиться на части. Она не знала, сколько ещё сможет идти. Но стоять было невозможно, поэтому она не позволила себе остановиться…  А потом… он. Появился так, как не появляются люди. Не с шагом, не с шумом, не из-за поворота. А как открываются глаза во сне. Как будто сама ночь, тяжёлая, как саван, вдруг разошлась на шов. Незнакомец. Он стоял посреди улицы, под размытым лунным просветом, в самом сердце её бреда. Лицо терялось в полутени, очертания были зыбкими, почти расплывчатыми, как в воде. Только силуэт был вытянутый, чёткий, до боли знакомый. Всё в нём было прежним. Неправдоподобным. Как из жизни, которой никогда не было, но которую почему-то помнишь. Лоиза остановилась. Не от страха. От невозможности. «Это не он. Это не может быть он. Это я сошла с ума. Это галлюцинация. Последнее, что видит умирающий разум.» Но видение сделало шаг. -Signorina… — произнёс мужчина, и голос этот был… прежний. Тот самый, как в ее снах и сокровенных мыслях. Слишком настоящий. Спокойный, медовый, чуть тянущий слова. Ни спешки, ни тревоги. Как будто всё в мире по-прежнему на своих местах.- Как это чудесно - видеть вас вновь. Лоиза смотрела. И не понимала. Слова доносились, но не доходили. Как сквозь воду. Она стояла, будто вывалившаяся из глубин Ада, босая, в грязной, окровавленной рубашке, тонкая, как сломанная тростинка, вся в ссадинах, с синяками на ногах, с распухшей щиколоткой, с пустыми глазами. Взирала на него широко, настороженно, будто сейчас он тоже исчезнет… просто испарится, как всё, что когда-то значило. «Сон… это сон… пожалуйста, пусть это не будет сон…» Её лицо дёрнулось. Губы приоткрылись, но слов не было. Руки дрогнули, будто хотели вытянуться - к нему, к любой опоре - и тут… Пошёл дождь. Сначала осторожно, как пробный шёпот. А позже - крупные капли, редкие, но твёрдые, как камешки. Они упали на плечи, на волосы, скатились по щеке… и вдруг Лоиза не выдержала. Она заплакала. Беззвучно, как стена, наконец треснувшая после долгого напряжения. Слёзы, которых не было целую вечность, хлынули сразу, без сдерживания, не как выражение боли, а как её последствие. Всё в ней ослабло. Девушка попыталась сделать шаг — но ноги подогнулись. Её тело медленно опустилось в грязь, как что-то давно брошенное, и лишь плечи содрогались.  Тело ее било крупной дрожью. Она не помнила, как он подошёл ближе, и склонился над ней.  -Ну-ну, моя дорогая, не стоит так переживать… Все скоро закончится. Обещаю… Она чувствовала, что он приблизился, что его лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от ее. Это должно было бы напугать девушку, но она лишь прикрыла веки и слепо ухватилась за руку мужчины, с которой он едва успел стянуть перчатку. Холод его кожи был успокоением… Лоиза не слышала его дыхания, и не могла судить, сбилось ли оно, но ощутила, что незнакомец едва различимо дернулся от ее прикосновения. Тогда рыдать захотелось ещё больше. Не ей касаться его своими грязными руками. Она ведь подстилка Кабоша, она… -Incredibile… Позвольте мне, дорогая.  Вдруг, его руки подняли ее… как перо - без лишних усилий. Лоиза не сопротивлялась. И даже не подумала сопротивляться. Мужчина нёс её - сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь эту мёртвую улицу, как несут что-то хрупкое, уцелевшее чудом. Все сменялось слишком быстро, как если бы они летели… Лоиза закрыла глаза. И впервые в груди ее, вопреки всему, не было страха.