Khalássō

Париж содрогался. На четвёртый день сентября на рассвете с башен монастыря Сен-Жак забили в набат. Гонцы верхом неслись от одной баррикады к другой, выкрикивая: -Арманьяки у ворот! Арманьяки! Уже с первых лучей солнца над Сен-Жерве взвились тучи дыма, и улицы заволокло едкой гарью: палили дома в предместьях, спешно разбирали крыши - чтобы не дать врагу укрыться. Горожане, в чепцах и мехах, носились между мостами, с иконами и вёдрами, мужчины таскали бочки с кипятком, женщины перекрещивали детей. Кабошьены снова заполнили улицы - в кожаных дублетах, с алебардами, с каменными лицами. Бунтовщики стали ополчением. И всё в городе вновь напоминало Лоизе тот день… ту ночь… когда её дом, её род и она сама были стёрты в прах. «Не снова. Не снова…» Она стояла у окна, не отрывая глаз от улицы. Сначала в утренней тишине, когда свет, словно не решаясь, проникал сквозь узкие окна, и в комнате царила зыбкая полутень. Потом - в медном сиянии полудня, когда жара опустилась на город, как тяжелый, раскалённый саван. Прошёл час. Потом другой. День тек, как густая кровь - вязкий, тяжёлый, непреодолимый… Но Аро так и не вернулся. Он ушёл ещё до того, как первые лучи солнца тронули оконные решётки. Ушёл молча, и Рената отказывалась объяснять Лоизе - по какой причине. Молчаливая, как камень в монастырской ограде, она буквально парила по комнатам, неизменно следуя за Лоизой, с лицом, на котором не было ни страха, ни надежды. Только долг. Лоиза не находила себе места. Она не говорила. Не касалась пищи. Только стояла, словно пленница собственного тела, у окна, следя за городом, умирающим медленно и мучительно. С улиц доносился гул. Лязг оружия. Возгласы. Скрип повозок. Завывания женщин. Париж вновь превращался в зверя, раненого и озлобленного. И где-то там, в этом хаосе был он. И если он погибнет… если его больше не будет… -Где же он?..- Лоиза шептала это снова и снова, глядя в уличную мглу, будто молитву.- Где же он… Господи, спаси… Словно умалишённая, она вглядывалась в перекрёстки, вдущие к площади Сен-Поль, туда, где собирались кабошьены. Каждый силуэт казался ей знакомым. Каждый звук - вестью. Но день клонился к вечеру, и всё, что приносил ей ветер - это пепел, пыль, запах раскалённого железа и боль. С улиц под её окнами всё громче доносились голоса. Кто-то звал к оружию. Кто-то тащил носилки с ранеными, и стоны сливались с криками ворон. Пахло вином, гарью и смертью. Все внутри Лоизы было будто прижато каменным сводом: ни слезы, ни крика - только немой, выжигающий страх. - Пусть он будет сохранён… пусть...- голос Лоизы был едва слышен, как шёпот исповеди, срывающийся с губ в покаянии.- Я боюсь… Её пальцы сжались на подоконнике так, что побелели костяшки. - Я боюсь этих голосов… этих людей… этих стен…- бормотала она сама себе.- Я боюсь, что они поглотят его. Поглотят так же, как однажды поглотили меня. Пусть они не коснутся его. Пусть не приблизятся… В голосе её не было истерики - лишь сдержанное, как узда, отчаяние. Она стояла у окна, вся сжавшись, как натянутая струна, готовая оборваться от любого звука снаружи. За её спиной, неслышно, почти как из воздуха, вновь появилась Рената. Её тонкая фигура, закутанная в серый шерстяной плащ, казалась нереальной на фоне затхлой, тревожной тишины комнаты. -Мы должны… Мы должны его найти. - Нет, синьорина, прошу вас!- воскликнула она, и в этом полушёпоте прозвучало больше страха, чем было положено.- Прошу вас… не надо. Если вы выйдете туда, он мне не простит этого. Лоиза медленно обернулась. Лицо её было бледно, губы чуть дрожали, но взгляд… был совсем не сломанным. Он был решительным. Рената отвернулась, не в силах смотреть ей в глаза. Тишина была обманчива, лишь на мгновение город затаился. А потом, словно в подтверждение собственных слов, снаружи, над мутной дымкой, вспыхнул первый факел. Потом второй. На фоне крыш, чёрных, как обугленные ребра, появились алые штандарты. Они колыхались на ветру, будто кровавые перья, поднятые против неба. -Арманьяки...- прошептала Рената, подходя к окну.- Уже у заставы. Тут же, снизу, с улицы, раздался пронзительный голос какого-то мальчишки: -Их видно! Под виноградниками! Они уже ставят шатры! Толпа зашевелилась, прокатившись гулом по улицам. Мир снова расползался по швам. Снова, как молот в храмовый колокол, ударил набат - протяжно, гулко, с такой силой, что дрожали оконные стёкла. Этот звук казался уже не предостережением, но погребальным звоном для города, окружённого пламенем. И всё же в толпе уже бродил слух, пробирающийся меж домов, как крыса по сточным канавам: арманьяки пообещали пощадить женщин, если Париж сдастся без боя; арманьяки могут быть милосерднее герцога... - Пожар,- сказала Рената, стоя у окна с лицом ещё более бледным, чем обычно. В её голосе не было ни паники, ни дрожи - лишь бесконечный, выжженный ужас. Лоиза резко обернулась. - Рената…- прошептала она, делая к ней шаг.- Рената, милая, я прошу тебя… умоляю… мы должны его найти. Он там. Один. Среди этих людей, этого грохота, этого мрака… Рената качнула головой. - Я не могу… не могу выйти одна. И не могу отпустить вас. Мне дан приказ… - Приказ?- Лоиза задохнулась возмущением.- Ты не можешь удерживать меня здесь! -Могу, синьорина, — тихо ответила Рената, но взгляд её метался, словно у загнанной птицы.- Я должна. Я… я тоже боюсь. Но мы должны подождать. Хотя бы до утра… Последние слова почти сорвались с её губ, как обрыв молитвы. Лоиза едва различала ее слова. Она подошла к окну, будто притянутая невидимой силой. Глядела - широко раскрытыми, влажными глазами - туда, где клубился дым. «Аро…» Ночь застала её раньше, чем она успела осознать усталость. Сумерки опустились на город не спеша, густым фиолетовым покрывалом, в котором не было ни покоя, ни спасения. Лоиза сидела на краю постели, не шевелясь, будто надеялась, что само дыхание остановит бег времени. Она не разделась - только распустила шнуровку платья, ослабила пояс, сбросила башмаки, но осталась, словно в засаде, в полудорожной готовности. Свет от свечи, забытой в углу, угасал рывками. Это колеблющееся пламя отбрасывало на стены изломанные тени, будто фигуры с триптихов страшного суда. Она лежала, не касаясь головой подушки, с глазами, уставившимися в темноту, вглубь которой ничего не проступало - ни надежды, ни утешения. Только пустота… Сон не приходил долго. Он не принес с собой облегчения. Он подкрался, как вор, как убийца в переулке: шаг за шагом, сквозь напряжённые мускулы, через уставшее сознание. Сначала были полутени. Смазанные, зыбкие, точно мазки углём по влажной бумаге. Они не имели формы, но имели вес. Они окружали, нависали, вползали под кожу, обволакивали горло. Потом - голос. Он не принадлежал никому. Ни мужчине, ни женщине. Он был влажным, липким, как тряпьё, забытое в бочке с вином. Шепчущий, склизкий, разлагающий. Он произносил её имя - сначала почти ласково, потом насмешливо, искажая его, растягивая, будто смакуя. «Ло-и-за…» И в этом шепоте была вся та бездна, откуда она когда-то бежала. Он был там. Кабош. Его дыхание в тени. Его шаги. Его руки… И Лоиза знала: даже в самой высокой комнате, даже за засовами и толстыми стенами, даже под охраной - ей от него не укрыться. Потому что ночь в Париже знала всё. И никогда не забывала. «Ну что, красавица… молишься?» Голос вынырнул из самой гущи сна - мерзкий, вкрадчивый, как змея, шипящая у уха. Он пропитал темноту, врастал в неё, как корень в мёртвую плоть. «Молись, молись… Только не громко. Мне тоже нравится, когда молятся. Особенно… если подо мной.» Кабош был здесь - не в теле, а в дыхании, в запахе гнили и пота, в металлическом привкусе ужаса. Его рука снова сжала её запястье - костлявая, тяжёлая, как скобяной замок. Его лицо, нависшее в темноте, его хриплое, тёплое, омерзительное дыхание… Никакого расстояния. Никакой защиты. «Тихо, тихо, пташка… не вырывайся. Сейчас всё будет. Всё…» Слова капали, как воск с чёрной свечи. Лоиза закричала во сне. Душа её рвалась изнутри, выла, билась о стены тела, запертого и неподвижного. Никакого движения. Ни звука. Только страх, волной поднимающийся к горлу. Только губы, дрожащие в беспомощной молитве. Только пальцы, вцепившиеся в покрывало, будто в спасительную ткань реальности. Она тонула… Но из тьмы, сквозь кошмар, как луч сквозь рассветный туман, вдруг прорезался голос. Другой. Твёрдый. Тихий. Реальный. - Лоиза. Лоиза, проснитесь… Веки её дрогнули. Мир качнулся. И всё, что было мгновением назад - исчезло. Девушка распахнула глаза. И первым, что она увидела был силуэт, склонённый к ней. Мужчина. Но не из сна. Не из мрака. Аро. Он сидел у постели. Лицо его было освещено одиноким лучом луны, а глаза во тьме казались почти блестящими. Он не тряс её. Не касался. Но он был… Словно сама реальность его присутствия вытеснила кошмар. Не уничтожила, не изгнала, но вернула её в свет. Лоиза лежала, не двигаясь, и смотрела на него, тяжело дыша, как человек, выплывший из-подо льда. «Он здесь…»- только и успела подумать она, прежде чем глаза её наполнились слезами. Она села - неосознанно, рывком, словно вынырнула из глубин. Её тело дрожало - не от холода, а от перенапряжения, от ужаса, от того, что на какую-то секунду грань между сном и явью, между прошлым и настоящим, исчезла, стёрлась, и не было уверенности, в каком из миров она находится. И прежде чем успела осознать - прежде чем мысль взяла верх над чувством - она потянулась вперёд. Обняла его. Почти вцепилась. - Аро…- выдохнула она. Имя слетело с губ, как молитва, не вымоленная в храме, а вырванная из груди.- Аро… Он не ответил, только… положил руку ей на спину. Осторожно. С невесомой, почти почтительной мягкостью. Осторожнее, чем кто-либо прикасался к ней за всю её жизнь. Холод его кожи дарил успокоение. Ее ладонь судорожно коснулась другой его руки. «Пусть всё это - неправда. Пусть не было Кабоша. Пусть не было плена. Ни рвущих рук, ни боли, после которой не хотелось жить. Пусть не было крика. Пусть будет только он. И я. Хоть на миг. Пусть будет хотя бы этот миг. Пусть он любит меня, как я его…  Глупо. Глупо… этому никогда не случится…»- думала Лоиза. И тогда Аро вдруг произнёс: -Это вовсе не глупо, Лоиза... Так могло бы быть. Она замерла. Мир пошатнулся. Воздух стал вдруг неподъёмным. -Я…- губы её задрожали.- Я, ведь… ничего не говорила.  Он молчал. В её голове пронёсся вихрь. Бешеный, мучительный, ослепляющий: «Я сошла с ума. Я действительно сошла с ума. Или… Нет. Нет. Это невозможно. Он не мог… слышать… Я же молчала…» И всё же - он услышал... Испугаться до конца Лоиза не успела. В этот момент её взгляд скользнул вниз, и в слабом свете, она увидела пятно на рубашке у его плеча. Тёмное, липкое, зловеще проступающее на ткани. -У вас кровь…-прошептала она.- Вы… ранены? Он ответил тихо, завораживающим, красивым голосом. -Нет, моя дорогая. Эта кровь - не моя. И в этой фразе было больше ужаса, чем в любом кошмаре. Потому что за этими словами стояли чужая смерть, бой, ночь. И то, что он всё же вернулся. К ней… Чувство, что поднималось в ней, не было ужасом. Оно не жгло, не давило, не вызывало желание бежать прочь. Напротив - оно влекло, тянуло, как тихий омут тянет за собой того, кто устал бороться с течением. Эта тяга была слепой, почти животной. Но не грубой. Она шла из глубин, там, где живёт не страсть, а потребность быть - хоть ненадолго - любимой... Она потянулась. Медленно. Почти с молитвенной осторожностью. Её губы нашли его - несмело, чуть дрожащим касанием, будто она боялась спугнуть нечто хрупкое и невозможное. Она поцеловала его. Не как женщина, добивающаяся любви. Не как девица, мечтающая о поцелуе. А как человек, который стоял на краю и впервые сделал шаг - не к гибели, но к жизни. Аро не углубил поцелуй, но и не отпрянул. Не оттолкнул. Он просто позволил ей касаться. И спустя миг, его пальцы мягко коснулись её волос, гладя точно в жесте утешения. -Спите, Лоиза,- произнёс он. Голос был необычайно низкий.- Я буду рядом. Мы поговорим с утра. Её губы дрожали, но Лоиза позволила себе закрыть глаза.