Khalássō

Им не было суждено дождаться утра. Ночь, казавшаяся такой хрупкой, зыбкой, будто сотканной из чужого дыхания и недосказанных слов, оборвалась не светом, но грохотом. Она была тонкой, почти невидимой границей между болью, которую они разделили, и тем, что ещё только приближалось. И когда всё вокруг должно было замирать, медленно растворяясь в ожидании рассвета… Париж взорвался. Пожар, вспыхнувший вначале ночи у заставы Сен-Жак, сначала был просто пятном, оранжевым бликом на чёрной коже ночи. Но затем, подхваченный сухим, порывистым ветром с востока, он зашевелился, будто живое существо. Он пополз по черепице, сквозь дымоходы, прыгнул на балконы, вцепился в ставни, как в плоть. Через несколько мгновений горели уже крыши на улице Сент-Дени, фасады лавок на перекрёстке Этуаль и деревянные надстройки над банями. Огонь был вездесущ. Он рычал в трущобах, свистел в переулках, завывал в арках, раздуваемый сквозняками, как бы в насмешку над тщетными усилиями подавить его. Из лабиринта улиц, дымных и искажённых, выныривали толпы. Люди кричали, не разбирая слов. Кто-то нёс факел, кто-то меч. Кто-то рвал на себе рубаху, кто-то - кошель у соседа. Бунт то ли против кабошьенов, то ли против всего сразу, как всегда в этом городе, не знал границ между голодом, яростью и надеждой. Лоиза проснулась, впрочем, не от уличного шума. От команд, звучавших прямо в ее комнате. Чётких, как удары палкой по камню. Она приподнялась в постели, сердце билось в горле, словно молот. Слова, долетавшие до ее слуха, были невыносимо пугающими и… непонятными. Девушка села, нащупав руками край скомканного покрывала. Она дрожала. Комната, ещё мгновение назад казавшаяся укрытием, вдруг сжалась, словно стены начали медленно ползти внутрь. Её мысли, разрозненные, перескакивали одна через другую, как испуганные воробьи. «Какое питание? Кого нужно уводить? Почему Рената? И куда…» -Что происходит?- спросила она, и голос её оказался тонким, неуверенным, будто чужим. Он предательски дрогнул. В тусклом свете лампы, оставленной на узком комоде у стены, вспыхнули глаза Аро. Он стоял возле окна, в профиль, словно статуя античного полководца, перенесённая из Рима в эти гниющие, дымные улицы Парижа. Его тёмная туника из плотного сукна мягко облегала плечи, и лишь на вороте серебряная застёжка - тонкая, в виде латинского креста - блеснула, как меч. Он обернулся к ней, и лицо его вдруг расплылось в улыбке. Такой светлой, почти ленивой, как будто всё происходящее - не больше, чем досадное недоразумение. -Ах, дорогая Лоиза, вы уже проснулись… -произнёс он, с игривой интонацией.- Как вы себя чувствуете? Он хлопнул в ладони, как бы желая подбодрить кого-то в комнате, и на мгновение атмосфера приобрела странную театральность, словно они были не в охваченной бунтом столице, а на репетиции мистерии в зале Hôtel de Bourgogne. -Я…- Лоиза открыла рот, но слов не нашла. Горло сжалось. -Padrone!- вдруг воскликнула Рената. Её голос, натянутый, как струна на лютне, прорезал воздух.  Она шагнула вперёд, босые ноги бесшумно ступили по камню. Эта девушка ныне казалась больше тенью, чем человеком - и всё же она говорила с неожиданной срочностью. Аро обернулся к ней. На его лице появилась сосредоточенность, почти научный интерес. Он быстро протянул руку и легко коснулся запястья Ренаты, как лекарь, проверяющий пульс. -Хм…- пробормотал он, и его взгляд потемнел.- Что ж… Это меняет дело. -Аро… месье…- Лоиза поднялась, нащупывая край стола, чтобы удержаться.- Я прошу… скажите мне. Что происходит? На мгновение тишина повисла, как под перилами на мосту Сен-Мишель перед прыжком. Аро взглянул на неё - нарочито спокойно, почти весело, словно она задала вопрос об аромате определенного сорта роз. Однако, за этим фасадом нетрудно было разглядеть волнение.  - О, решительно ничего ужасного, моя дорогая,- ответил он с тем особым парижским изяществом, в котором всегда угадывалось чуть-чуть яда.- Хотя, признаться, всё это ужасно… несвоевременно. Видите ли… у нас будут гости. И в этот самый момент - как по точной режиссуре - в окно, украшенное плетёной шторкой из тиснёной кожи, влетел камень. Он пробил стекло с хрустом. Осколки, как лёд, осыпались на пол. Один из них отлетел в сторону и ударил Лоизу по руке - не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. -Прелестно,- сухо заметил Аро, повернувшись к окну.- Они спешат. Из-за разрушенной оконной рамы доносился уличный гул - теперь уже более чёткий: выкрики, тяжёлые шаги, звон цепей, и хриплый, лающий смех. Парижская толпа, раскалённая ночным мятежом, шла к ним… вернее, всего несколько человек, отделившихся от нее. Аро повернулся к Ренате. Свет упал на его лицо, вылепив из него нечто почти неземное - спокойное, холодное, словно выгравированное на медальоне. Уголки губ изогнулись в мягкой, почти отеческой улыбке. -Милая Рената,- проговорил он медленно, как бы пробуя каждое слово на вкус,- твоим заботам ведь можно доверить Лоизу? Ей незачем переживать ещё больше потрясений… и, уж тем более, опасностей. Глаза Ренаты дрогнули. Она кивнула, еле заметно. Тишина, повисшая в комнате, была странно плотной. За деревянными панелями, скрипнувшими от жара и возраста, слышалось, как на улице кто-то выкрикивал угрозы, смешанные с грубыми шутками. Воздух становился всё более вязким, наполненным гарью и страхом, который пропитывал стены, как промокший холст - масляную краску. И тут - внизу, в холле, раздался глухой удар. Не один: сначала что-то тяжёлое врезалось в створку дубовой двери, затем - резкий треск, как если бы древко копья или дверной молоток пробил нижнюю петлю. Крик. Потом снова шаги. И мужские голоса - грубые, пьяные… -Останьтесь в комнате, мои драгоценные,- сказал Аро, и голос его был по-прежнему ровен, как будто он приглашал гостей на вечернюю беседу. Он уже шагал к двери, ведущей из комнаты в коридор. Его походка была уверенной, неторопливой. Он не оборачивался. -А я пойду поприветствую наших гостей. Да? -Аро…- Лоиза сделала шаг вперёд, но он не обернулся. Мужчина исчез за дверью. Лестница, ведущая вниз, проглотила его тень. Слова, которые Лоиза хотела выкрикнуть - чтобы остановить, удержать, вернуть - застряли у неё в горле. Она не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать, как что-то холодное и тяжёлое оседает внутри, под рёбрами. Лоиза бросилась к окну. Шторы были раздвинуты, стекло - разбито. Деревянная рама хрустнула под её руками. Однако, во тьме трудно было что-то разглядеть… И тогда она услышала его. Смех. Он вынырнул из глухого гула площади, как ржавый нож из мрака - хриплый, вязкий, но узнаваемый до отвращения. Не просто звук - воспоминание, которое знобит до кончиков пальцев. Этот смех, который разделил её на до и после. -Кабош…- прошептала Лоиза. Слово вышло без дыхания, словно само вырвалось, прежде чем она успела подумать. Её губы онемели. Кончики пальцев похолодели. Он не мог быть здесь. Но это не мог быть не он.  Лоиза вцепилась в подоконник. Её дыхание сбилось, будто кто-то невидимый вдавил ей колено в грудь. И в этот момент, сквозь утробный рёв толпы, скрежет железа и плеск факельного света, она услышала другой голос. Аро. Он был холоден. Но, как всегда, безупречно вежлив и бархатист. -Господа,- раздалось внизу, чётко, как если бы он стоял в зале для приёма нотариусов,- какая приятная неожиданность! В этом доме всегда рады гостям. Однако, увы, сегодняшняя ночь у нас несколько... занята. Так что позвольте предложить вам разумное решение - вы можете покинуть эти стены в сохранности… Если, конечно, поспешите. На мгновение воцарилась напряженная тишина… но была тут же прервана гоготом. Он взлетел, как воробьи с черепицы, и тут же сорвался вниз, тяжёлый, злобный. -Слышали, ребятки?- прокричал Кабош, его голос взметнулся над головами, как грязный флаг.- «Поспешите»! А может, он нам ещё и перин даст на прощание? Уйти? Да мы ведь за тобой пришли, змеёныш… И за ней. Ты думаешь, мы не видели, как твоя шлюшка давеча в окно выглядывала? Шлюшка. Слово ударило в грудь, как кулак, вложенный в железную перчатку. Грубое,  оно облепило её кожу, как пролитая патока, от которой не отмыться. Лоиза пошатнулась на ногах. Всё внутри неё сжалось. Будто её окатили помоями прямо в лицо. Её дыхание сбилось, шаг назад… и будто ступила в пустоту. Висела секунда, может две… и тогда внизу послышался глухой удар. Что-то тяжёлое упало. За ним - скрежет. Треск ломающейся мебели, раздающийся по каменному полу. Бой начался… Рената, до сих пор недвижимая, словно высеченная из соли, качнулась. Её зрачки, расширенные, поймали отблеск пламени, и на одно короткое мгновение в них мелькнуло нечто живое. Воля. Или ужас. Но Лоиза не ждала. Её тело двигалось раньше сознания. Она выскользнула в коридор, не обращая внимания на окрик Ренаты - босая, в одной ночной рубашке, с распущенными волосами. Она не понимала, что делает. Не думала. Сердце стучало так громко, что заглушало всё остальное. Она знала только одно - он там, и она не может остаться. Она бежала вниз. Лестница под ней рассыпалась в пятнах света от пламени за окнами - кроваво-жёлтые блики прыгали по ступеням, по стенам, по её босым ногам. Подол ночной рубашки - длинной, льняной, с вышивкой по вороту - хлестал по икрам, цеплялся за пятки, но она не останавливалась. Сердце гремело в груди, как колокол в обедню на площади Грев. Громко, тяжело, неумолимо. Она не думала. Не могла. Мысли обожгло, как языком свечи: не время, не место. Только чувство - дикое, первобытное - гнало её вниз. Страх и любовь, вперемешку с ужасом. Она не могла остаться. Не могла ждать… Узкий лестничный пролёт вёл в главный зал - старинный и вычурный, с высоким потолком. Изогнутая люстра над камином раскачивалась. Запах железа и крови висел в воздухе густо, как дым.  Глаза защипало... И то, что она увидела, не могло быть сном. Сны не бывают такими. Аро стоял посреди комнаты. Его фигура - вытянутая, напряжённая, будто в мантии, на самом деле - в тёмной, до пояса заляпанной ткани. На полу - тела. Брошенные, перекрученные. Один из людей Кабоша, юнец с обритым затылком и рваной курткой из воловьей кожи, пытался отползти к стене. Его руки дрожали. За ним тянулся кровавый след - густой, ярко-красный, будто кто-то пролил краску. Он не стонал. Только дышал, с хрипом, с бульканьем. И в центре всего — как в иконостасе ужаса… Аро. Он держал Кабоша одной рукой. За горло. Его пальцы обхватывали шею мясника, как железная ловушка. Кабош висел, не касаясь ногами пола. Его башмаки, грубые, крепкие, дёргались в воздухе. Он захлёбывался - издавая те самые гортанные, отрывистые звуки, которые пугают лошадей и детей. Сила, которой он некогда хвастался на бойнях, исчезла. Он больше не казался человеком. Только мешком - тяжёлым, отравленным, беспомощным. Аро говорил. Тихо. Не шепотом, нет… Его голос был ясным, с едва различимым, чужеродным акцентом. Он звучал почти… ласково. Почти нежно. Но в этой мягкости было что-то от палача, который не торопится. От убийцы, который наслаждается своим занятием.  -Но это, ведь, сейчас совсем не важно, не так ли?- говорил он, словно отвечая на вопрос, которого никто не задавал.- Ты помнишь, как это было. Ты смеялся, Кабош... Признаюсь, даже мне противно на это смотреть, а повидал я за свою жизнь немало… Он чуть наклонился ближе, не ослабляя хватки. -Ты знаешь, легенду об Икаре, Симон? Нет, конечно же, нет… Она о мальчике, что летал слишком близко к солнцу… А я могу показать тебе, что бывает, когда подходишь слишком близко ко тьме.  Кабош хрипел. Его язык вывалился, губы изогнулись, как у повешенного. Его глаза выкатывались, красные сосуды лопались на белках. Он ещё пытался ударить - рукой, коленом, но эти движения уже были не из силы, а из ужаса. Инстинкта. Последнего, самого бесполезного. Аро смотрел на него, как на недоделанную скульптуру. И в этом взгляде не было ненависти. Только брезгливость. Лоиза застыла. Всё внутри неё оборвалось - дыхание, мысль, движение. Её ноги будто приросли к полу, а грудь сдавило, как под тугим корсетом, хотя на ней была лишь тонкая ночная рубашка, уже испачканная пылью и потом. Аро обернулся. Медленно. Как кто-то, кому не нужно торопиться. В его лице не было удивления. Его очи - темно-красные, глубокие, как угли, тлеющие в очаге после полуночи. В них не было света. Только жар. Только древняя, безымянная сила. А на его губах… кровь. Она впиталась в кожу, оставляя багровую линию, которую, казалось, уже не вымоешь. На один ужасный, длинный миг - они стояли так. Он и она. Свидетель и...  И вдруг, его рука дернулась. Не с яростью, не с гневом. С точностью. Аро сжал горло Кабоша - пальцы сомкнулись, и изнутри донёсся треск. Хруст. Как ломается сухой пергамент, хрупкий от времени и пыли. Он отпустил. Тело Кабоша обмякло и рухнуло. Без звука. Как мешок, наполненный мясом. Голова откинулась, будто кукольная - уголки рта были искривлены в странной гримасе. На полу вокруг него расползалось пятно, темное, как масло. Конец. Аро стоял. Его грудь тяжело вздымалась, как кузнечные мехи. Рубашка на груди была тёмной от крови… но не его собственной. Он провёл языком по губам - медленно, как будто пробуя вино. Беззвучно. Почти задумчиво. Не ради жеста… ради вкуса. Лоиза не закричала. Она не могла. Воздух вокруг неё будто стал густым, как воск. Ужас охватил ее. Он сжался внутри, как кулак под рёбрами. Она развернулась… И побежала. Вверх, по лестнице, навстречу темноте, навстречу комнатам, в которых ещё недавно было тепло. Подол ночной рубашки наматывался на лодыжки, хлопал по ногам. Она оступилась - один раз, второй - но продолжала бежать, почти на ощупь, словно спотыкалась о собственный страх. Уже в самом верху лестницы ткань зацепилась за гвоздь. Она дёрнулась, поскользнулась на дереве, нога ушла вбок… и всё покатилось. Падение было стремительным. Как резкое пробуждение - вниз, во мрак… Её тело ударилось о каменный пол у подножия лестницы с глухим звуком.