Светотень

Время суток — это такая условность, на самом-то деле. Что-то там про биоритмы и прочую лабуду, которая что-либо значит только для привыкших к стабильности людей. С их работой никакие режимы дня никогда совместимы не были. К восьми утра будь выбритым, причесанным и в костюме, чтобы нагло завалиться в морг и потребовать отчет о вскрытии. В час ночи махай лопатой, выкапывая очередной труп. Удалось поспать в промежутке — круто. Нет — залил в себя пару литров кофе и погнал дальше опрашивать свидетелей. Ночные забегаловки с дрянной жрачкой, утренняя медитация в компании гудящих машинок в круглосуточной прачечной. Днем — стрижка, вечером — бар. И тормозную систему нужно проверить перед очередным марш-броском через половину страны. О, а может, возьмем перерыв и завалимся на пивной фестиваль? Цыпочки там наверняка отпадные! Дин привык завтракать в полночь и ужинать в три часа дня. Привык жить как придется и где придется. Привык забивать на комфорт и условия. Урывать удовольствие при каждой случайной возможности, просто чтобы не забывать, зачем он вообще просыпается. А стоило один раз оступиться — и все закончилось за какую-то долю секунды. Совсем все. Жизнь не просто встала на паузу — превратилась в бездонное озеро, в котором Дин тонет, тонет и тонет, полностью потеряв ориентацию в пространстве. Лево-право, верх-низ. Где они? Да и какая разница? Первое время много чего хотелось, о многом было больно вспоминать, зная, что никогда не сможешь этого получить. Девчонки. Ох, по девчонкам скучалось особенно сильно, но Дина внутренне всего аж выкручивало при одной мысли о жалостливых взглядах, которых он не увидит. Нет, спасибо. Не нужно ему этого. Но сейчас, месяцы спустя, Дин с удивлением понимает, что сильнее всего скучает по свету. По банальному, блядь, свету. По солнцу. По фонарям и неоновым вывескам. По лампочкам в замызганных торшерах. Оказалось, что время суток еще и как имеет значение. Что раньше были желтые утра, серые дни, фиолетовые вечера и черные ночи — разноцветный объемный мир. Но теперь есть только ночь. Слишком глубокая и всеобъемлющая, заебавшая по самое не могу. А краски и свет остались разве что во снах — ярких, переливающихся, искрящихся под веками. И лучше уж эта обманка, чем бесконечная темень и нелепые попытки быть тем, кем ты никогда больше не будешь. Да, если бы у Дина была возможность, он бы не просыпался вовсе. *** — …не открывай глаза! — кричит откуда-то слева Сэм. Дин усмехается и крепче сжимает в руке кольт. И чего он так распсиховался? Тварь же неповоротливая, не сможет их задеть, даже если они будут бегать в паре футов от нее. — Не паникуй, Сэмми, я… — Дин собирается добавить «контролирую ситуацию», но в этот момент спотыкается обо что-то: — Блядь! — И падает прямо на тварь. Чувствует, как рядом с лицом воздух разрезают острые когти: — Ах ты, сука… — От неожиданности совсем немного приподнимает ресницы: — Блядь!.. И мир на секунду вспыхивает ослепительно-белым, а затем погружается в кромешную тьму. *** Дин рефлекторно распахивает глаза, жадно глотая спертый воздух комнаты. Смысла в этом меньше, чем в заливании воды в бензобак, вот только тупое тело так до сих пор и не привыкло к новому положению вещей — после любого кошмара истерично пытается нашарить взглядом что-нибудь заземляющее. Не понимает, что такие способы успокоиться Дину больше недоступны. И похуй. Когда дыхание выравнивается, Дин переворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Ему теперь постоянно хочется сжиматься в комок и не отсвечивать. В идеале — врасти в кровать и никогда с нее не вставать. Но, увы, Бобби не Сэм — каждое утро заставляет Дина тащиться вниз и целый день выполнять бесконечные дурацкие задания. И сколько бы Дин ни пытался возражать, толку ноль. Дом Бобби — его правила. Дину даже начинает казаться, что Бобби таким образом пытается от него избавиться и заставить вернуться к Сэму. Но в целом эта мысль откровенно бредовая. Во-первых, Бобби знает, что между ними произошел какой-то лютый пиздец, если уж Дин не просто снова ныл, а попросил за ним приехать аж в Миссури. Во-вторых, Дина он чертовски любит, угу. Ну, хоть в чьем-то отношении к себе Дин не сомневается: Бобби повода не давал ни разу. В отличие от того же Сэма. Дин морщится, стараясь переключиться на другую мысль, только нихуя у него не получается. Да и это в принципе довольно сложно — отвлекаться, когда отвлечься совершенно не на что. Дин, наверное, никогда столько не рефлексировал, как в последние месяцы. Всю свою блядскую жизнь по винтику разложил. Впрочем, ни пользы, ни толку от подобного никакого нет, это вот Сэму такие штуки всегда помогали. Сэм-Сэм-Сэм. Сколько дури в нем, сколько идиотизма. Нахуя, спрашивается, устроил этот цирк с конями? Какую цель преследовал? Дин прокрутил в голове примерно пару тысяч возможных вариантов, но так и не смог понять ни мотивов, ни логики. Чего Сэм хотел всем этим добиться? Что доказать? Дин не знает, правда не знает. И не уверен, что хочет знать. Просто вертит от скуки эту нерешаемую задачку, словно кубик Рубика. Раскладывает на причины и следствия. Злится. Естественно, блядь, злится. Еще бы ему не злиться на кретина, который едва не довел его посреди ночи до нервного срыва. Охуеть как испугал, если честно. Вместо нормальных объяснений наплел откровенного бреда. А потом заставил кончить. Дважды. Дин зажмуривается, уговаривая себя не вспоминать — да куда там. Те ощущения так намертво въелись в память, что от них не спрятаться, как ни старайся. И Сэм еще — мастер однозначных формулировок. «Я не буду притворяться, что это не то, чем кажется, Дин, — то». Что, блядь, «то», а? Изнасилование? Шоковая терапия? Чем оно, по мнению этого придурка, являлось? Ну точно как ебучий кубик Рубика. Крутишь, крутишь разноцветные квадратики, заканчиваешь вроде одну сторону, а в итоге оказывается, что только сильнее запутал остальные. И если не понять принципа устройства этой хреновины, ни за что не получится собрать. Так и тут. У Дина такое чувство, что когда он разгадает мотивы Сэма, то сможет понять, чем именно являлось произошедшее. Чем оно было для самого Дина. Взяв с тумбочки телефон, он набирает номер своей голосовой почты и слушает механическое: «У вас одно новое сообщение». Как и вчера, и позавчера, и десять дней назад. Чем оно было для него. — Дин! О, значит, сейчас утро. Вздохнув, Дин выбирается из кровати, натягивает джинсы и засовывает телефон в карман. Он обязан Бобби по гроб жизни и меньше всего на свете хочет его расстраивать. *** — Закончил? Есть пошли. Дин вытирает испачканные маслом ладони и встает. Потягивается, разминая затекшие ноги. Черт знает, сколько он так просидел, перебирая оружие Бобби — несколько часов, наверное. Спина ноет от усталости, но в целом эта усталость приятная. Сегодня ему перепало и правда полезное задание — перечистить весь имеющийся в доме арсенал. Он доходит до раковины, моет руки, отступает по направлению к столу и тут же врезается бедром в спинку стула. Блядь. Бобби гремит тарелками, не обращая на шум никакого внимания, только Дин все равно морщится, пока садится за стол. Ждет, когда перед носом поставят еду. Вот как можно привыкнуть к тому, что все вокруг с тобой носятся, словно с пятилеткой, а? Бесит, бесит до ужаса. Когда Бобби усаживается напротив, Дин автоматически кладет руку туда, где должна быть вилка, и снова морщится: ее теперь никогда там нет. Каждый чертов раз приходится шарить пальцами по столу, пытаясь найти и приборы, и тарелку. Вспоминать о своей беспомощности. Ха, а он-то все это время считал, что обладает каким-то сверхъестественным чутьем или типа того, дурак. — Сходи завтра постреляй, — подает голос Бобби, сделав шумный глоток пива. — Ну и зачем тратить на меня патроны? — Чтобы ты, блядь, спросил. Дин хмурится, отправляя в рот порцию макарон с тушенкой. В этот раз старается не морщиться. Сэм, понятно, готовит вкуснее, тогда как для Бобби еда — это в принципе просто топливо, необходимое для заправки желудка. И еще месяц назад Дин искренне считал, что ему тоже плевать, что жрать. Ну, оказалось не плевать. — Когда ты держал в руках пушку? Дин может ответить, что пять минут назад, но тогда наверняка получит затрещину. — Давно. В первые недели мутило от одной мысли о кольте, которым он так и не успел воспользоваться. Потом стало все равно. Дин даже не помнит, куда его запихнул — вероятно, тот остался в одной из сумок в Брансоне. — Вот и потренируйся. А то завалятся к вам в дом грабители, и что ты будешь делать? В ладушки с ними играть? Хмыкнув, Дин пробегается пальцами по столешнице, отыскивая свою бутылку, и с невольным удовольствием делает пару глотков. Не говорить же Бобби, что назад он возвращаться не хочет. Да и какие, к чертям собачьим, грабители? Что у них там красть? Но он не спорит, молча кивает, оставляя свое ценное мнение при себе. Доев, Дин встает из-за стола и ставит тарелку в раковину. — Давай посуду помою? — Иди уже. Потрясающе. Оружие он Дину доверяет, а перемыть тарелки — нет. Впрочем, это Дин думает, что доверяет. Может, Бобби дождется, пока он съебет наверх, а потом сядет пересобирать пистолеты сам. Сэм вот разрешал и посуду мыть, и убираться, и в готовке помогать. Дин раньше понятия не имел, что для него это так важно. Он вообще о многом ни малейшего понятия не имел. — Спасибо за ужин. — Угу, — мычит Бобби, открывая кран с водой. Дин стискивает зубы и, чуть медленнее, чем мог бы, идет в свою комнату. Не хочет наткнуться на что-нибудь еще. Интересно получается. Сколько они с Сэмом прожили в Миссури — месяца три-четыре? А Дин успел так разбаловаться. Привык, что вещи всегда находятся на одних и тех же местах, даже если он забывал их туда положить. Что мебель всегда стоит ровненько там, где должна, и под ногами хлам не валяется. Что он способен приносить хоть какую-то минимальную пользу, пусть со временем она и стала казаться все менее значимой. Но теперь, когда Дин по двадцать раз на дню нос к носу сталкивается со своей ущербностью, та ощущается едва ли не острее, чем в самом начале. Черт, да острее же! Потому что тогда рядом тоже был Сэм. Сэм, который говорил, что нельзя ни с чем смиряться, а сам чуть ли не с первых дней понял, как нужно о Дине заботиться. Как поддержать иллюзию его самодостаточности. Дин ложится на кровать, достает из кармана телефон. — У вас одно новое сообщение. Все, давай, пора. Глубоко вздохнув, он давит на кнопку и непроизвольно сжимает телефон сильнее, как только в динамике раздается дрожащий голос Сэма. — Привет, Дин. Я… я не знал… Не думал, что ты уедешь. Я… Ты все не так понял, наверное. Или так. Не знаю. Мне просто… Ты не хотел спать с девочками, и я подумал… Блядь. Надеюсь, тебе лучше. Мне… мне жаль. Дин глухо рычит, а в следующую секунду телефон врезается в стену, разлетаясь крошевом осколков. Идиот! Ебаный идиот! И это его мотив? Это его блядский мотив? Хочется разъебать не только телефон — вообще все, что есть в комнате, а лучше бы вмазать Сэму. Но такой возможности нет, и Дин просто с силой сжимает кулаки, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Нет, до такого он, естественно, не додумался. Да и никто бы в здравом уме не додумался, кроме его кретина-брата. Вот же дебил, блядь. Дин не хотел спать с девчонками, и Сэм решил… О господи! Тупой! Тупой идиот! И эта сука в свое время еще выговаривала Дину что-то насчет жертвенности и чрезмерной заботы? «Лучше». О да, Дину охуеть как лучше, просто пиздецки хорошо, угу. Потрясающе, блядь. Он снова рычит, зажмуриваясь до боли. Чертовски жалеет, что отважился послушать это сообщение сегодня, не дождался утра. Иначе с радостью отстрелял бы во дворе весь запас патронов Бобби — пушки в руке не хватает аж до воя. Дебил! Ну какой дебил! И Дин дебил. Нахуя телефон разбил, а? Позвонил бы сейчас Сэму и высказал все, что о нем думает. А теперь придется всю ночь лежать и прокручивать эти разговоры в голове. Ругаться с ним сам на сам. Дин бьет по матрасу кулаком, а затем скатывается с кровати и идет отжиматься. На хуй, на хуй Сэма. *** В ушах звенит, а рукоять приятно греет ладонь, и Дин довольно жмурится, подставляя лицо теплому солнцу. Да, ладно, ему и правда было это нужно. Что бы Дин там ни думал, а Бобби знает его чуть ли не лучше, чем он себя сам. — Полегчало? Дин оборачивается на звук его голоса и улыбается так широко, как не улыбался, пожалуй, лет сто. — Спасибо. — Не за что. — Бобби хлопает его по плечу, вставая рядом. — Я не мастер таких речей, да ты и сам это знаешь, Дин. Просто напоминай себе время от времени, что в жизни есть множество вещей, ради которых стоит бороться. Ты не имеешь права сдаваться и бесконечно себя жалеть. Но ты и не должен справляться со своими демонами в одиночку, понимаешь? Грудь сдавливает тисками и позорно щиплет в носу. Блядь, Бобби. Дин вовек с ним не расплатится. И надо бы сказать в ответ что-то нормальное, вот только у Дина с таким проблемы — каждый блядский раз приходится на горло себе наступать, чтобы поговорить о личном. И далеко не всегда выходит. Так что он просто хмыкает и протягивает Бобби револьвер. — Это из какой-то книжки про мотивацию? Голову тут же обжигает болью, и Дин рефлекторно отшатывается от очередной затрещины. — Ты мне это сказал, умник. — Я? — Угу. Когда я сидел в инвалидном кресле, измазывал соплями бутылку и собирался пустить себе пулю в лоб. Дин сглатывает, неловко переступая на месте. Колеблется секунду, но затем спрашивает: — Бобби, не одолжишь мне запасной телефон? *** — …Надеюсь, тебе лучше. Мне… мне жаль. Конец голосового сообщения. Чтобы прослушать сообщение еще раз… Дин жмет на кнопку и с головой накрывается одеялом. — Привет, Дин. Я… я не знал… Не думал, что ты уедешь… *** — Мне надо смотаться по делам, побудешь до завтра один? Дин разрывается между желаниями закатить глаза и зло выплюнуть: «Блядь, Бобби, мне тридцать пять лет!», но в итоге только кивает. — Славно, — отзывается Бобби, звеня ключами от машины. — Звони, если что. И дверь на ночь запри. Да господи! — Угу, не волнуйся. — Я, блядь, только и делаю, что о вас, идиотах, волнуюсь, — ворчит Бобби, выходя из дома. Дин фыркает, когда за ним захлопывается дверь. Качает головой, защелкивая замок. Затем разворачивается и застывает, не особо понимая, куда хочет пойти. Как-то не ожидал, что у него выдастся полностью свободный вечер — привык до ночи всякими ерундовыми поручениями заниматься. И еще несколько дней назад он бы тут же на радостях побежал спать, но сейчас совсем не тянет. Даже перспектива просмотра ярких сновидений не впечатляет — в конце концов, для этого у него будет куча времени позже. Так что Дин идет к холодильнику, достает пиво и заваливается в любимое кресло Бобби. Нашаривает пульт, включает телевизор. Поспешно переключает несколько фильмов, пока не доходит до спортивного канала. Благослови господь комментаторов! Судя по всему, он наткнулся на теннисный матч. Женская лига и все такое. Ух, какие там обычно красивые девчонки! Дин слизывает с губы каплю пива, вспоминая все эти коротенькие юбки в складку. И ноги у этих цыпочек от ушей! Закачаешься. Да и кричат они во время каждого удара так, будто кончают вот прям в процессе игры. С таким спортом никакая порнуха не нужна… О, точно! Порнуха! Усмехнувшись, Дин опять берет пульт и переключает каналы до тех пор, пока не отыскивает нужный. — Будь для папочки хорошей деткой, — проникновенно хрипит мужской голос. Дин ржет и устраивается в кресле удобнее. — Да, папочка, — томно воркует «детка», которой явно лет на десять больше, чем хотелось бы. Но это же жанровые условности, нормально. — А иначе мне придется тебя наказать. — О нет, папочка! — О да, — с улыбкой отвечает им Дин, — накажи ее! Через какое-то время раздаются характерные шлепки ладони о кожу, и Дин в несколько глотков приканчивает бутылку. Представляет, как ягодицы «детки» розовеют от этих шлепков. Непроизвольно проводит рукой по ширинке, трет начавший вставать член. Передернуть, что ли, под горячечные стоны «детки»? И он даже тянется расстегнуть ремень, но вдруг вспоминает, что сидит в гостиной Бобби, да еще и в его любимом кресле. Блядь! Заляпал бы тут все сейчас спермой и как бы потом оправдывался, ну? Ха, только-только злился, что Бобби обращается с ним, как с пацаном, а стоило тому свалить — побежал дрочить под порнушку. Дин хмыкает, снова принимаясь искать спортивный канал. В этот раз натыкается на регби. Слушает минут пять, но в итоге выключает телевизор и встает. В паху тянет неудовлетворенностью, а у Дина все равно больше нет никаких интересных дел — можно и расслабиться. Он выкидывает бутылку, чуть ли не бегом поднимается по лестнице, вновь напоминая себе подростка, и с размаху валится на кровать. Расстегивает джинсы так поспешно, словно Бобби в любой момент может заглянуть к нему в комнату и спросить, чем же это Дин таким занимается. Тихо смеется, стягивая с себя трусы и облизывая ладонь. Полностью вставший член ложится в руку настолько сладко, что Дин тут же выгибается, стонет, оглаживая его по всей длине. Даже «детку» не пытается представлять, просто наслаждаясь привычным ритмом. Трет под головкой, невольно задерживая дыхание от прокатившейся по телу волны. Медленно размазывает выступившую смазку, пачкает в ней пальцы. Затем обхватывает член крепче и резко ведет кулаком вниз. О господи, да! Так он любит. Чтобы ярко, до упора, до самого конца. Погрузиться по яйца в жаркую, тесную глубину. А потом выйти, оставив внутри головку, и опять натянуть, захлебываясь острым кайфом. Вот только натянуть же не получается — руки скованы. И остается жалобно мычать, извиваясь отчаянно, надеясь, что он поймет, позволит, ускорится, насаживаясь все быстрее, жестче, слаще. Сэмми, идиот. Что же ты делаешь? Что же ты, блядь, делаешь? Вот так, да, да, давай, сильнее, пожалуйста, сильнее, да, господи, пожалуйста, Сэм, еще-еще-еще! Дин выламывается, вскрикивая в голос. Толкается бедрами в стиснутый кулак, едва не хнычет, выплескиваясь толчками. Замирает, не сразу падая обратно на подушки и с трудом переводя дыхание. А как только приходит в себя, нашаривает в кармане так и не снятых до конца джинсов телефон. Машинально нажимает на кнопки, включает громкую связь. — Привет, Дин. Я… я не знал… Не думал, что ты уедешь… *** Терять ориентацию во времени даже хуже, чем в пространстве — Дин будто срастается с окружающей темнотой, не находя ни единой точки опоры. Сколько он так пролежал? Час? Ночь? Бобби успел вернуться? Можно было бы спуститься на первый этаж, включить телевизор и попробовать сориентироваться по новостным каналам, но Дину откровенно лень сейчас вставать. Поэтому он просто лежит и крутит в руке бесполезный телефон, жалея, что отказался от предложения Сэма о покупке пары гаджетов для слепых. Кажется, тогда только первая или вторая неделя шла, и Дин был твердо уверен, что они вот-вот найдут решение. Но недели в итоге превратились в месяцы — шесть прошло или семь? Может, все восемь? Ай, блядь, к черту! Дин крепче стискивает в руке телефон и, чтобы не передумать, быстро давит на две кнопки. Соединение устанавливается на середине первого гудка. — Дин? — Сколько времени? Сэм затихает на долгую секунду, а потом говорит: — Два часа шестнадцать минут. Ночи. Понедельник. Двенадцатое апреля. Две тысячи четырнадцатый год. — Ой, да иди-ка ты на хуй, а. — Ты для этого позвонил? Угу, именно для этого. — Ну и почему ты не спишь? Тебе разве не на работу? Господи, что за тупые вопросы? Дин же ему не мамочка. — Не хотел, — тяжело вздыхает Сэм и неуверенно продолжает: — Как… как ты? — А ты, блядь, как считаешь? Тишина, и: — Зачем ты позвонил, Дин? Естественно, чтобы поругаться. — Устал думать над этим пиздецом в одиночку. — Сэм молчит, поэтому Дин набирается смелости и спрашивает: — Вот нахуя ты это сделал? — Я объяснил, — теперь в голосе Сэма проскальзывает реальная усталость. — Нет, ты нихуяшечки мне не объяснил. Наплел всякого бреда и тогда, и в голосовом своем дурацком. О чем ты вообще думал, а? — Сэм не отвечает, и Дину хочется разъебать очередной телефон об стену. Останавливает только то, что у Бобби их запас не безлимитный. — Сэм! — Я думал о том, что для тебя секс всегда был лучшим лекарством от всего. — О, да неужели? И ты решил так качественно меня им обеспечить, да? Идиот. Идиот. Какой же Сэм идиот. — Я был неправ. Не следовало этого делать. — Естественно, блядь, не следовало. Только это не ответ, Сэмми, не-а. Я спрашивал, какого хуя в твою идиотскую голову в принципе эта идея пришла. Окей, ты у нас весь из себя теперь альтруист, я тоже таким грешу. Но я бы, блядь, в жизни не додумался до подобного. Не, ладно, я понимаю, нахрена были наручники и все такое. Но то, что именно ты это сделал, что девочку мою изображал… — Мы разные, — глухо отзывается Сэм. — Ты сам сто раз просил не обобщать. — Пиздец какие разные, судя по всему, — едва не рычит Дин, чувствуя, как внутри рвет все стоп-краны. — Да даже если бы ты умирал и в качестве последнего желания умолял с тобой трахнуться, я бы и тогда не смог, знаешь ли. Ни за что бы не стал ничего подобного делать, если бы сам этого не хотел. А с учетом того, что ты мой брат и здоровый мужик, вообще-то, я должен был бы хотеть очень и очень сильно… — Дин вдруг осекается на полуслове и резко садится. Такое ощущение, что в кромешной тьме на мгновение вспыхивает яркий свет. — Сэм, ты… Господи. О господи. Сэм не то вздыхает, не то всхлипывает и быстро произносит: — Мне действительно очень жаль, Дин. Доброй ноч… — Стой! Сэм замолкает, но не отключается. Делает частые вдохи. Хотел, значит. Очень и очень хотел. Блядь. Чувствуя, как сердце бешено гонит по венам кровь, Дин облизывает пересохшие губы и тихо говорит: — Забери меня домой. А вот теперь всхлип вполне отчетливый. Кажется на секунду, что Сэм молча положит трубку, но тот все же выдыхает короткое: — Буду утром, — и только тогда обрывает звонок. Дину нужно подумать. Дину нужно всерьез и о многом подумать. Но сперва — сходить в душ и собрать вещи. Он уверен процентов на двести, что Сэм приедет не позже девяти утра. *** Дин кидает на пол сумку и падает в кресло. Подозревает, что способен уснуть прямо в нем, как проспал первую ночь в этом доме. «В их доме», — поправляет себя Дин. Да. В их доме. — Чего-нибудь хочешь? — судя по голосу, Сэм тоже едва не валится с ног. Еще бы. Четырнадцать часов дороги с парой коротких перерывов, и черт его знает, когда он в последний раз спал. — Иди ложись, — отзывается Дин. — Если ты тут ничего не менял, я все сделаю сам. — Не менял, перестановку не делал, — отвечает Сэм и послушно плетется в свою комнату. Ну и умничка. Дин секунду раздумывает, чего хочет больше — кофе или все же поспать, и в итоге решает доползти до кофейника. Стучит пальцами по столешнице, пока закипает вода. Вот никогда не понимал тех, кто запрещает себе пить кофе перед сном — порция кофеина лишней быть не может по определению. И он же вкусный, ну. Наверное, Дин просто очень любит кофе. А тот любит его, угу. Усмехнувшись, Дин достает кружку, наливает кофе, машинально отодвигает стул и только тогда осознает, до какой степени просто и легко все делать дома. А сколько бывало таких моментов, когда Дин едва ли не забывал, что теперь не видит? Когда он так же автоматически брал нужные ему вещи? Думал ли он хоть раз о том, чего все это стоит Сэму? Нет, вообще же ни разу. И, вероятно, не посиди он две недели у Бобби, и дальше бы ничего не замечал. Дин делает несколько глотков и проводит рукой по волосам. Черт, зарос совсем — стоило бы сходить подстричься. А как часто Сэм предлагал ему выйти из дома? Пятьсот? Шестьсот? А то и всю тысячу. Но Дин его не слушал. Дин в принципе не хотел ни слушать его, ни слышать, как оказалось. Всегда же был уверен, что он Сэму не нужен, что тот изображает любовь, себя пытается убедить, тянет эту лямку из чувства долга. Что это только мир Дина вокруг одного конкретного идиота вращается. И теперь пиздецки интересно, как и почему для Сэма все изменилось. Дин всю ночь вспоминал последние годы, но так и не смог понять, когда случился этот переход. В какой именно момент Сэм стал смотреть на него иначе? Ну вот и толку, что раньше все было в порядке с глазами, если Дин это пропустил? Если так и не смог узнать и понять родного брата? Допив кофе, он наскоро ополаскивает кружку, ставит ее на сушилку, а затем идет в свою комнату. Щелкает дверным замком и начинает раздеваться. Нет, ладно, это он загнул. Может, Дин и проебал откровение века, но он же тоже чертовски хорошо знает Сэмми. Без всяких разговоров понимал, что тот постоянно обижался на его новую привычку двери закрывать. Впрочем, тут и косяк Дина есть, пожалуй. Мог же переступить через себя и нормально объяснить, что он не от Сэма с Бобби запирается. Что это банальная компенсация — попытка держать под контролем хоть какое-то пространство, раз уж окружающий мир стал излишне сложным и непредсказуемым. И, господи, как будто Дин не знал, что у Сэма есть ключ. В противном случае он бы брата совсем не понял. В конце концов, Дин слепой, а не тупой — прекрасно знает, что в любой момент может ненароком наебнуться и что-то себе сломать. А не было бы ключа — всегда есть набор отмычек. Для Винчестеров в принципе не существует закрытых дверей. О, все, полный бред в голову лезет — точно пора спать. Дин забирается под одеяло и довольно вздыхает. Практически тут же вырубается, едва успев подумать о том, насколько же хорошо снова оказаться дома. *** —...точным хуком справа. И раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь! Девять! Десять! Нокаут! — Да! — кричит Дин, подпрыгивая в кресле. Тянет руку, и Сэм сразу же бьет о его бутылку своей. — Он его сделал, а, красавчик! Ты видел? Видел? — Видел, — с улыбкой в голосе произносит Сэм. — Красивый удар. — Потрясающе, — Дин делает глоток и довольно жмурится. Как же ему, оказывается, не хватало этих вечеров! Черт, зря он так долго от них отказывался. Какое-то время они еще смотрят-слушают ликование восторженной толпы, поздравляющей чемпиона, но затем Сэм выключает телевизор и шуршит одеждой об обивку кресла. Дин догадывается, в какой именно позе брат развалился, и от этого теплеет в груди — словно Дин и правда его видит. — Как думаешь, Бобби не сильно обиделся? — На что? — Дин поворачивается к Сэму, приподнимая бровь. — Мы уехали, не дождавшись его. Приходится приподнять и вторую. — В первый раз, что ли? Не, нормально все, я же звонил ему с заправки. Сказал, что ты меня забрал. Судя по голосу, он был чертовски рад от меня избавиться. — Не придумывай, — отмахивается Сэм. — Бобби тебя любит больше, чем любил бы родного сына. Это меня он терпеть не может. Ставлю сотку, что мы бы с ним вдвоем не протянули и пары дней. Дин закатывает глаза и откидывает голову на спинку. — Он нас обоих одинаково любит, придурок. Думаешь, я не знаю, что ты ему звонишь чуть ли не чаще, чем я? — Все-то ты знаешь, — фыркает Сэм. — Угу, — улыбаясь, отвечает Дин, — все. Кроме одного. Сэм затихает, будто прочел его мысли. Мягко забирает из пальцев пустую бутылку и поднимается на ноги. Что, пока Дина не было, опять в ясновидящие подался, да? Наверное, полгода назад Дин бы психанул, если бы понял, до какой степени пристально Сэм за ним наблюдает. Что отмечает малейшие изменения в интонациях, жестах, мимике. Придумал бы для этого какое-то хуевое объяснение и накинулся на брата с претензиями. А теперь аж руки покрываются мурашками от осознания того, насколько хорошо Сэм научился его читать. Дин же никогда ни о чем подобном и мечтать не смел. Может, потому и не замечал этого так долго. Но как? Как долго? — Сколько? — Дин сомневается, что брат поймет суть вопроса, но так и подмывает в очередной раз проверить. И начавший было мыть посуду Сэм замирает, переставая греметь тарелками. Только не отзывается — застыл где-то там в параллельной Вселенной. — Сэмми? — Какая разница, Дин? Давно. Ох, блядь, да! Это же лучше, чем секс! — Ну скажи, — просит Дин. — Явно не в августе все началось. Или, может, это у тебя такой интересный фетиш, а? Блядь, только не говори, что и правда тогда переклинило! Сэм издает что-то среднее между хрюканьем и фырканьем, и Дин снова расплывается в улыбке. — Тебе действительно важно знать? — Действительно, — Дин садится ровнее и поворачивается в его сторону. — Сколько, Сэм? Брат вздыхает, молчит какое-то время, а затем произносит: — Четырнадцать. Четы… У Дина сердце сбивается с такта, когда он осторожно уточняет, практически зная, что услышит в ответ: — Месяцев? — Лет. Блядь. Блядь, блядь, блядь. — Сэм… — Все нормально, Дин, честно, — тот опять хватается за посуду. — Не бери в голову. Какие-то нихуя не смешные у Сэма шутки. Дин встает, едва не бегом подходит к нему ближе, облокачивается бедром о стол. — Думаешь, мы можем просто это проехать? — Да, так и думаю, — твердо говорит Сэм. — Я не прошу меня понимать, принимать и прощать. Но… Будет здорово, если мы никогда больше к этой теме не вернемся. И как только у него выходит одновременно быть и умным, и настолько тупым? Вот же талантливый, а. — Сэм. Сэм, посмотри на меня. Брось, блядь, свои тарелки и посмотри на меня. Вода перестает шуметь, и мир схлопывается до тихого гула холодильника и их шумного дыхания. А потом Сэм разворачивается, и у Дина волоски на руках встают дыбом от ощущения скользящего по лицу взгляда. Хотя, вероятно, они тупые оба — Дин понятия не имеет, как умудрялся до такой степени себя обманывать. И, господи, ему сейчас аж до крика хочется заглянуть Сэму в глаза. Дать нормально посмотреть в свои. Показать то, что не хватает смелости высказать вслух. Только хоть что-то озвучить все же надо, раз уж этот придурок вообще ничерта не понимает. Глубоко вздохнув, Дин делает шаг навстречу Сэму, ориентируясь по одной только щекотке его взгляда. — Ты меня явно с кем-то путаешь, — задирая голову, произносит Дин. — Когда я забивал на то, что для тебя по-настоящему важно? — Мне от тебя ничего не нуж… Дин резко поднимает руку и накрывает его губы ладонью. — Помолчи и постой минуту спокойно, окей? Сэм застывает и не просто стоит спокойно — будто вовсе перестает дышать. А Дин, пробуя нащупать собственные границы, прижимается к нему вплотную. Да. Да, нормально. Кладет вторую руку на шею, заставляя наклониться. Утыкается в лоб Сэма своим. — Не стану врать, что хоть раз думал о подобном. Нет, Сэм, никогда — на другом совсем заклинивало. Но мы все равно могли бы попроб… И, похоже, Дин начал не с того, потому что Сэм вдруг мычит, дергает головой, пытаясь вырваться. Так что приходится крепче сжать пальцы и впечатать его спиной в столешницу. Вот все-то у них получается через насилие, через «не хочу» и «нельзя». Ну, придется тогда рассказать сначала об этом. Дин сглатывает и чуть подается вперед, почти прижимаясь губами к собственным пальцам. — Да, хорошо, побудь немного на моем месте — ни шевельнуться толком, ни высказать ничего. А знаешь, как хотелось? Считаешь, хоть на секунду смог о тебе забыть? Ну да, блядь, как же. Только о тебе и думал. После этих слов Сэм как-то весь обмякает, хватает Дина за плечи. Не отталкивает — держится, как за единственную оставшуюся в мире опору. Вот так гораздо лучше, угу. Дин зажмуривается, быстро облизывается и заставляет себя продолжить: — Сперва я собирался закопать тебя на заднем дворе, как только наручники расстегнешь, но, блядь, надолго этого настроя не хватило. Ты же практически без передышки пиздец какой-то начал вытворять. Я чуть не рехнулся и… Сэм, пусть я никогда подобного не хотел, только это не значит… — Ну, давай, произнеси! — Что мне не понравилось. Что не хочется еще. И прежде чем Сэм осознает смысл сказанного, Дин отнимает от его рта ладонь, сразу заменяя ее губами. Вот так, да. Со старта и до сотки. Выдержке Сэма мог бы позавидовать и святой. Не верит? Сомневается? Боится? Или решил отыгрывать роль до конца и не шевелиться, как и просили? Черт знает. Но, если уж на то пошло, Дин и сам пиздецки боится, пока проходится по его губам языком, пока толкается в неподвижно-расслабленный рот. Боится честно признаться, что последние сутки без конца прикидывал варианты. Думал, как осторожнее показать, что ему и правда чертовски понравилось, что он ничуть не против повторить. Без наручников, естественно, — но с Сэмом. Да только крышу на раз сорвало от новости про четырнадцать ебаных лет. Нахуй, нахуй теперь полумеры. И Сэм, блядь, считает, что они просто могут такое проехать? Угу, как же. Это только в его дурной голове подобный расклад кажется логичным. Но они с братом и правда разные. Дин сейчас больше думает о том, что никогда теперь не сможет загладить перед ним вину — всю жизнь же смотрел, а не видел. Раз за разом клянчил то заветное, что, как оказалось, и без того готовы были подарить. — Дин. Сэм слегка отстраняется, так и не сделав ни одного движения навстречу. Но, похоже, не замечает, что давно сжимает плечи Дина до синяков — тоже неплохой ответ. А вот теперь можно вернуться к тому, с чего Дин начал — сказать самое сложное, важное. Ради них обоих. Поэтому он опять прижимается ко лбу Сэма своим и тихо произносит: — Я правда хочу попробовать, Сэм. Не сидеть и всю оставшуюся жизнь представлять, как бы оно могло быть, а рискнуть. Ты со мной? Сэм не двигается долго-долго — по ощущениям аж несколько часов, хоть Дин и понимает, что прошло от силы минут десять. Стоило бы сказать еще о многом, только рот будто снова блядским кляпом заткнут. И черт же знает, до каких причин и следствий додумается Сэм. Но в итоге брат делает судорожный вдох, кивает, и у Дина разжимается все внутри. — Да, Дин. Да, я с тобой. Похуй, как-нибудь разберутся. *** — Дин, я хочу смотаться в центр. Ты поедешь или останешься дома? Вот что за дурацкая привычка разговаривать через дверь? — Заходи. — Сэм нажимает на ручку, но замирает в проеме, не решаясь переступить порог. Так что Дин закатывает глаза, передвигается и хлопает ладонью по покрывалу. — Не стой столбом, Сэм. Ну, иди сюда. Пару секунд Сэм колеблется, словно не до конца уверен, что ему можно находиться в святая святых, но затем все же подходит к кровати и садится на самый краешек. Дин тут же обхватывает его за пояс, с ногами затаскивая на покрывало. О нет, нихрена! Раз уж ему теперь можно тискать Сэмми, сколько захочется, Дин не собирается упускать ни единой возможности. — Так ты поедешь? А, точно, Дин и забыл. — Угу, — он пропускает длинные волосы сквозь пальцы, улыбаясь от того, как брат невольно подставляется под ласку. — Но позже. Мы же никуда не спешим? Сэм качает головой и настолько робко кладет ладонь на грудь, что хочется не то смеяться, не то плакать от умиления. И это тот же чувак, который нагло разложил тут Дина три недели назад? Похоже, на тот отчаянный шаг у Сэма ушли все запасы смелости. Ну, значит, придется быть смелым за двоих. — Сэмми. — М-м? — Давай сейчас? Сэм давится вдохом, а потом поднимает голову и начинает так отчаянно метаться взглядом по лицу, что Дин реально эту панику чувствует. — Ты… ты уверен? Хорошо бы было сказать, что Дин в жизни еще не был до такой степени в чем-либо уверен. Что он готов раз за разом теперь доказывать — Сэм в своих чувствах больше не один, никогда один и не был. Что честно и обстоятельно обо всем подумал — это взвешенное решение. Но у Дина тоже есть пределы того, что он может или не может сделать. Поэтому он усмехается и говорит: — Мы что — в средней школе? На первых трех свиданиях только прогулки под луной? — Нет, просто это необязательно… — лепечет Сэм. — Не нужно… Вот точно как пацан неопытный. — Эй, я же тебя поцеловал, да? Дважды, между прочим. Ну так не заставляй меня делать всю работу — давай, начинай проявлять инициативу. Вообще, это была нехеровая такая мотивационная речь, но Сэм умудряется испугаться только сильнее. Он отодвигается, мотает головой, мазнув Дина по щеке волосами. — Я уже проявил. Хватит с нас моей инициативы. — Да блядь, — Дин придвигает его обратно и наклоняется к самым губам. — Завязывай с этим. Мы разобрались, я принял извинения. Все, Сэм, к херам твое чувство вины. Давай трахнемся, ну. Дин надеется, что эти слова помогут, поскольку за последние дни под ноль выгреб свои запасы откровенности, но все равно вздрагивает всем телом, когда Сэм вдруг громко стонет. А затем накрывает его губы своими, поспешно принимаясь их вылизывать. А вот и Сэмми — теперь Дин его узнает. И поцелуй этот хороший, правильный — от него по позвоночнику сладкими искрами прокатывается возбуждение, до мурашек становится здорово. Так что Дин старательно отвечает, прижимаясь к Сэму всем телом. Засовывает ладонь под его рубашку, ловя пальцами крупную дрожь. Черт, неужто настолько хочет? Аж до конца не верится. Впрочем, Дин тоже очень хочет — от одной перспективы повторения тех крышесносных ощущений обжигает жаром мошонку. Он разрывает поцелуй, ведет губами по чуть колкой от щетины щеке, цепляет зубами мочку уха. — Дашь мне снова, Сэмми? Только без всяких девочек. Себя — дашь? В ответ Сэм натурально скулит и так рьяно начинает стаскивать с Дина футболку и штаны, что тот едва успевает отвечать ему тем же. Так вот, значит, где у него граница выдержки проходит. Побольше секса — поменьше драмы. Ну, такое Дин может. Он принимается заполошно целовать все, что попадается под губы, мгновенно теряясь в запахе, вкусе, ощущениях. И вряд ли сам сейчас представляет образец опытного любовника, но Сэм и не думает жаловаться. Стонет в голос, когда Дин коротко лижет его сосок. Левый? Правый? Нихера же не разберешь. Сэм оказывается нереально отзывчивым — на каждое прикосновение умудряется откликаться всем телом, всем собой. Наверняка красивый до невозможности. И понятно, что Дин всегда это замечал, только в этот конкретный момент чертовски хочется посмотреть на него такого — всхлипывающего на вдохах, с силой прижимающего к себе. Интересно, глаза открыты или закрыты? Потемнели? Волосы разметались по подушке? Дин протягивает руку, пробегаясь пальцами по его лицу — пытается узнать хоть что-то и тут же сам стонет от неожиданности. Потому что Сэм ловит пальцы губами, оглаживает бесстыжим языком, посасывает, прямо как тогда член. Без зрения секс воспринимается совсем иначе — гораздо ярче, острее, интереснее. Возбуждение кружит голову, вынуждая спешить. Дин отнимает руку, проводит по телу Сэма вниз — щупая, ища, запоминая, заучивая на будущее реакции. Оглаживает бедра и колени, разводит ноги в стороны, открывая его для себя. Облизывается и собирается было привычно толкнуться пальцами внутрь, но тут понимает, что ничерта у него не получится — Сэм же не девчонка. Вообще ни разу не девчонка. — Так. Стой, — тормозит их обоих Дин, сжав его колени. — Тебе разве не надо подготовиться там и все такое? — Не надо, — задыхающимся стоном отзывается Сэм. Ох, это он аж до такой степени завелся? — Можешь просто взять. — Не-а, — хмурится Дин,— все равно не могу. У меня тут ни смазки нет, ни резинок. И Сэм вдруг рычит — вот правда громко рычит! Садится резким рывком, хватает Дина за запястье и снова окунает пальцы в жар своего охуенского рта. Ох, сука! — Н-нихуяшечки, Сэмми, не прокатит. Я не стану трахать тебя по слюне. Ах! Нет, все, вали за смазкой. Разжав губы, Сэм обнимает Дина обеими руками, обжигает поцелуем-укусом шею, захлебывается речитативом: — Плевать, как угодно, я сдохну сейчас, возьми, боже, Дин, возьми. А вот это у них точно семейное — Дина тоже от таких разговорчиков кроет. Член встает до боли, и это кто еще сдохнет тут, ну. — Вали. За. Смазкой, — чеканит Дин, вырываясь из его рук. — Давай. Пятнадцать секунд, и продолжим. — Блядь! Похоже, сил на споры у Сэма не осталось — он скатывается с кровати и шлепает босыми ногами по паркету, выходя в коридор. Ну и умничка. Дин откидывается на подушки и, не сдержавшись, обхватывает член ладонью, делая пару размашистых движений. Но толком ничего не успевает — Сэм возвращается слишком быстро и сразу воет с порога: — Нет-нет-нет! Убрал руку! Дин! Дин хмыкает и широко улыбается, раскидываясь на постели. Ну надо же, какой жадный, а. Впрочем, Дин тоже становится очень и очень жадным, когда забравшийся на кровать Сэм раскатывает по его члену презерватив. Смешивающиеся с реальностью воспоминания ноющим спазмом прихватывают яйца. Ох, как же хочется! — Опять, а-а-ах, опять все сделаешь сам? — Дин выгибается, содрогаясь от прохлады щедро льющейся на головку смазки. — Сил нет терпеть, — хрипит Сэм, правильно-жестко сжимая член и размазывая смазку по всей длине. Седлает бедра, трется задницей, и Дин едва успевает его перехватить, останавливая — удивительно, что сам еще не все мозги растерял. — Да погоди ты, надо же растянуть. Ну что за тяга к мазохизму, а? Господи! Если Сэм продолжит и дальше так рычать, все закончится до смешного быстро. Черт, кто бы мог подумать, что Дина заводят такие штуки? И он даже собирается озвучить эту шикарную мысль, вот только Сэм наваливается на него всем телом, прижимает губы к уху, а потом скороговоркой шепчет: — Не надо мне ни подготовки, ни растяжки — я полночи трахал себя пальцами, вспоминая, как ощущался внутри твой член. Просто выеби меня уже, Дин. Блядь. Ох. Ты ж. Блядь. И все возражения рассыпаются в пыль. Дин с силой закусывает губу, берет Сэма за плечи, резко переворачивает, подминая под себя. Поспешно проводит скользкой головкой от яичек до приглашающе расслабленных мышц и тут же толкается внутрь. — Да, — выдыхает Сэм, широко расставляя ноги, — да, да, да! Дин входит глубже, невольно задерживая дыхание от ненормальной интенсивности ощущений. Жарко, жарко, как же в нем жарко, как тесно, господи. Как пиздецки хорошо. Пот щекотными каплями скатывается по спине, и Сэм растирает их, беспорядочно шаря ладонями. Выгибается, принимая в себя до конца. Дин крепче перехватывает его за бедро, медленно выходит, оставляя внутри только головку, и, не сдержавшись, опять вгоняет член до упора. Ох, блядь, да, вот так! Сэм вскрикивает, подается навстречу, сжимает в себе настолько охуительно, что темнота вспыхивает разноцветными искрами. — Тише, Сэмми, — коротко целуя его в губы, просит Дин. — Пусти меня, да? Пусти. Дай сделать тебе хорошо. — Мне уже… Ох! Уже хорошо. Боже, Дин. А-а-ах! Да, да, Дин! Дин стонет, прижимаясь лбом к влажному плечу, старается притормозить, постепенно наращивая ритм. Хотя больше всего на свете хочет вбиваться в Сэма жесткими размашистыми толчками. Но это потом, это тоже будет потом — и без того сладко. Так сладко, что Дин понятия не имеет, как еще не кончил, как умудряется двигаться в этой оглушающей тесноте, в обжигающем, распространяющемся по всему телу жаре. О нет, не хватит у Дина ни сил, ни выдержки на долгий и качественный секс. И похуй — в следующий раз расстарается. Сэм хнычет, мечется под ним, подставляет под поцелуи шею. В какой-то момент обхватывает лицо Дина ладонями, скользит по нему щекотным взглядом. И горло стискивает удавкой от невозможности, неспособности ответить ему тем же. А как хочется дать понять, что Дин тоже, тоже его разглядел! Наконец-то увидел эту сумасшедшую безграничную любовь. Полноценную безусловную взаимность. — Сэм… Блядь, Дин даже произнести этого вслух не может! Но надо, надо дать Сэму хоть что-то, хоть как-то ему показать. Так что Дин рвется к его губам, сминает их жадным поцелуем, ускоряет темп, прижимаясь жарко, ярко. И, может, Сэм понял, а может — с головой погрузился в удовольствие, но он отвечает: стоном, дрожью. До сладкой боли стискивает в кулаке волосы Дина, отчаянно толкается бедрами навстречу. Отдает себя целиком. И — да! Да! Слова вдруг прорываются — пусть и неправильные, пусть все не те: — Господи, Сэмми, как охуенно, давай, вот так, да, да, еще, пожалуйста, родной мой, пожалуйста, да, Сэмми, да, еще-еще-еще! Сэм громко вскрикивает, прогибается в пояснице, плотно сжимается вокруг члена, снова отнимая дыхание. А Дин шире раскрывает глаза, с силой всматриваясь в глухую черноту. Невыносимо хочет узнать, как Сэм сейчас выглядит — какой он, когда теряет себя окончательно? И внезапно воображение подкидывает картинку — смазанную, нечеткую, кадрами: приоткрытые припухшие губы, покрасневшие скулы, прилипшие ко лбу влажные пряди, крепко зажмуренные веки. Сэм-Сэм-Сэм. Его-его-его. Дин тоже зажмуривается, длинно стонет, всем телом содрогаясь от ярко-острого удовольствия. Падает без сил Сэму на грудь, но сразу перекатывает их на бок. Крепче прижимает его к себе, делая судорожные вдохи. Господи, Сэмми, ох, господи. А когда туман в голове немного рассеивается, Дин рефлекторно разлепляет ресницы и тут же хмурится, моргает. Мысленно посылает к херам не на шутку разыгравшееся воображение, а все равно зачем-то спрашивает вслух: — Какого цвета у меня занавески? — голос хрипит так, будто Дин орал тут без перерыва. — Зеленые, — бормочет куда-то ему в плечо Сэм. — А что? Горло опять сдавливает тисками, но Дину нужно, жизненно необходимо теперь уточнить: — Светло-зеленые, да? Сэм резко вскидывается. Вглядывается в лицо с таким беспокойством, что Дин не выдерживает — поднимает руку и отводит с его лба прядь волос. Все расплывается, дрожит по краям, и только широко распахнутые глаза Сэма кажутся единственно реальными. Но зеленые. Занавески — зеленые. — Дин, ты… ты… — Прекращай реветь, — Дин стирает со щеки Сэма влажный след, не замечая, что и сам смаргивает крупные капли. — Я же тебе говорил, что секс — это лучшее лекарство от всего. Сэм недоверчиво фыркает, качает головой, продолжая неотрывно на него смотреть — и правда красивый аж до боли. И Дин не может сдержать подрагивающую улыбку, когда тянется к его губам. Вот так все и заканчивается. Или начинается.