Сизый дым

—Даже так?—Санчез форточку открывает, дёргается от судороги в ноге лёгкой и машет перед лицом своим рукой, дабы запах гари перебить. Попытки отвлечься на разговор, при этом не переставая следить за блином в сковороде, закончился провалом в виде дыма, пожарной сигнализации и кашля. Первый блин - комом! Звуки сирены заканчиваются, сто первый недовольно как-то глядит на улицу, поворачиваясь затем назад и улыбаясь. Алфёдов руки мнёт из-за того, что ошпарился горячей водой из-под крана после того, как рылся в пыльном отсеке с рычажками и счётчиками, дабы сигнализацию выключить. Странная херня. Кто-то из соседей постоянно забывает переключать воду в кране от тёплой на холодную, от того в кране Санчеза вместо холодной шпарит кипяток в три ручья. Хотели жаловаться владельцу трёх квартир, но тот испаряется и появляется только с напоминанием о плате за квартиру. Санчез, кстати, живёт в полностью своей родной оплаченной, только вот теперь проблемы с водой не только в тех трёх квартирах. —Постоянные претензии,—Алфёдов за стол садится, телефон на беззвучный ставит... Сорок восемь сообщений и двадцать пропущенных звонков. Под кличкой "Балконный критик" не сразу понятно чужому глазу, что за человек критикует балконы. А может, сидит на балконе и критикует. Да Алфёдов сам не понял, как из имени Джаста смог написать в телефонной книжке это словосочетание согласованного вида. И почему-то именно на этот контакт он не хотел брать трубку. Тревожно со своего же срыва и недосказанности со стороны штурмана. Алфёдов вертит телефон в руке, не осмеливаясь выключить его и убрать уведомления, раз за разом всплывающие новыми сообщениями. Пальцами свободной руки настукивает незамысловатый ритм, отвлекаясь от очередных мыслей. Казалось бы, в чём проблема выключить телефон и не смотреть на признаки тревожности? Алфёдов не знает. К нему сзади подходят, кладут руки на плечи и заглядывают в экран. —Серьёзно? "Лорд двух отцов"?—Джаст улыбается, кажется, смеётся бесшумно,—ты всё ещё поддерживаешь с ним контакт? —Приятный человек,—Алфёдов плечами пожимает, телефон выключает и откладывает его, попутно смотря на чертежи перед собой, о которых напрочь забыл. Вздыхает устало, слегка по стулу вниз скатываясь,—так почему он ушёл из команды? —Небольшая травма Альцеста перед аварией, проблемы в семье...—Джаст загибает пальцы. Случайно хвостом банку пустую от энергетика задевает, когда хочет пройти к свободному стулу, и та с раздражающим лязгом падает на бетонный пол. Чёрт фыркает,—и, возможно, проблемы с агрессией, которые часто срабатывали на фанатах. —Чтож, агрессию он поборол,—голубоглазый улыбается и вертит в руке карандаш, роняя, оставив на чертеже помарку. —И перед этим он попиздился с нашим вторым пилотом, из-за чего Хевил, который и был пилотом после Альцеста, ушёл из команды первым,—Джаст закатывает глаза. На банку энергетика забив, садится на свободный стул, откидываясь на его спинку,—инфа долго не всплывала. Секби один раз на интервью проговорился и понеслась. Его отменяли, писали угрозы, вычисляли адрес...—он снова загибает пальцы, вспоминая что-то ещё,—а дальше его переезд, авария на Гран-При...—Джаст сжимает руки, снова подавляя дрожь,—...на Гран-При Италии... И Секби ушёл. Не знаю, вроде бы он помирился с Хевилом, раз вернулся обратно, но уже не в нашу команду, а в команду Клэша. —Жёстко,—оттирает ластиком лишнюю деталь в чертеже, ворчит из-за того, что слишком много помарок сделал,—Джаст, слушай... Джаст? —А?—он снова сжимает руки, отводя взгляд. Алфёдов вздыхает. —Сходи на улицу, подыши свежим воздухом, а не бензином и резиной здесь. И запишись к психотерапевту. Эта хуйня с дрожащими руками - не норма. —Знаю,—Джаст закатывает глаза, локтями о стол опирается и хвостом сжимает ножку стула, чтобы не мешался и не создавал лишнего шума,—запишусь,—он два пальца к наушнику в одном ухе приставляет, смотрит в другую сторону. Выдохнув, улыбается,—кстати о улице: заезд через десять минут. Пугод говорит, если ты не приедешь на трассу в течение двух минут - у тебя автоматическая дисквалификация. —Ой,—Алфёдов одним взмахом руки чертёж на две половинки складывает; карандаш отбрасывает, наверное, под стол или стул, а сам, подорвавшись с места, быстро подходит к мотоциклу и надевает шлем,—ты тоже собирайся. —Я-то собран. Могу и так и так связаться с тобой,—он указывает на наушник и виляет хвостом плавно,—на виражах резко не поворачивай, держи курс и... —И слушай великого Джаста - балконного критика, штурмана и хорошего друга. Я помню,—Алфёдов заводит мотоцикл, один раз ударяет по шлему, чтобы связь в наушниках уж точно нормально работала и, газуя, выезжает из гаража. —И не забудь сделать бернаут на финише перед Клэшем, когда приедешь первым!—наушники срабатывают и слышится голос Джаста, явно с ядовитой ноткой в голосе, будто знает, что будет вообще наоборот. —Алфёдов?—голубоглазый тепло рук на своих плечах чувствует. Он выдыхает тихо. —Да? —Кто такой "Балконный критик"?—у Санчеза, кажется, голос намного мягче и приятнее, чем несколько минут назад. Запах гари постепенно исчезал, из окна дул прохладный вечерний ветер, оставаясь мурашками на коже. Алфёдов выключил телефон, потерел переносицу. —Старый друг,—он мобилу свою в карман штанов кладёт, принимает от Санчеза кружку с горячим чаем, чувствуя лёгкое похлапывание рукой по своей же спине. В квартире сто первого тихо было вдвойне. Разве что тишину нарушали шум с улицы из-за открытого окна и тихая музыка из колонки. В квартире Альцеста не так: храп, смех, шорохи из комнаты шестёрок (по легендам они моют полы каждый день), вечно занятый балкон и ругань соседей из квартиры сбоку, которые каждый вечер кричат на своих детей за плохие оценки в школе. Конечно, у Санчеза соседи тоже не лучше - сверху живёт девушка, у которой вечные проблемы с трубами. Из раза в раз у сто первого потолок протекает и приходится запасаться тазиками, вёдрами и тряпками, каждый раз подниматься на этаж выше и стучать в дверь, кажется, вечность, пока девушка не осмелится ему открыть. —Старый друг?—Санчез хмыкает, от спины до плеча Алфёдова одной рукой медленно ведёт,—странно, старые друзья так много не звонят,—он сжимает слегка его плечо, наклоняется, чтобы лицо Алфёдова видеть,—или что-то случилось?—прикосновения мягкие и колющие в суставах. Санчез руки сжимает и разжимает на плечах голубоглазого, видит, как тот расслабляется на долю секунды. —Нет,—Алфёдов выдыхает, переносицу снова потирает,—просто... навязывается. Хочет вернуть общение, я его игнорирую. —Глупый,—сто первый смеётся ненароком, головой мотает из стороны в сторону,—лжёшь, у тебя на лбу это написано,—он пододвигает свободный стул к себе, рядом с голубоглазым садится,—дай угадаю. Это... Твой штурман? Тот самый Джаст, который из всего, что может сделать - посмотреть косо и перевести тему?—но Алфёдов не может ответить. Он плечами пожимает, взгляд отводит, всем своим видом показывая, что тему разгонять эту не хочет. Санчез понимает и делать с этим ничего не будет,—знаешь, не оправдывайся. Рано или поздно должно было произойти... это,—он берёт его за руку и, вставая, тянет со стула за собой,—лучше скажи, ты свободен этим вечером? Хотя, что уж тут спрашивать...—сто первый голову слегка поднимает, смотря на тихо тикающие настенные часы. 20:48. Он улыбается, наклоняется ближе, руку его не отпуская. —Знаю же, что свободен. —А если нет?—Алфёдов, к удивлению, не отстраняется. Позволяет Санчезу наклон, его лёгкое сжатие запястья в руке. Тот на это улыбается, ближе наклоняется, а сам голубоглазого на себя тянет. —Лжец,—почти шёпотом проговаривает он и хихикает. Свободной рукой за талию придерживает, сжимает слегка,—ты свободен сегодня, я знаю. По крайней мере, если не захочешь вернуться к своему балконному критику, который всё не может до тебя дозвониться,—он к шее голубоглазого наклоняется, снова улыбается. —Санчез,—у Алфёдова голос спокойный, пусть даже если сейчас сердце стучит так, как не стучало никогда. Он руку свою на плечо ему кладёт, давит, чтобы тот отстранился. Но Санчез не из тех, кто просто так отстаёт. Он медленно за руку Алфёдова берётся, сжимает её и опускает. Санчез не глупый и понимает, что Алфёдова расположить к себе не сможет. Что Алфёдов ближе по отношениям к Джасту, что он в любом случае вернётся, хоть и не прекратит общение с Санчезом, пусть и редкое с едва заметным смущением. Санчез идёт на шаг, о котором думал уже давно. На шаг, который раз и навсегда изменит как жизнь Алфёдова, так и жизнь его окружения. —Проедемся? Хочу показать одно забавное место, навсегда его запомнишь,—он выпрямляется, тянет Алфёдова за собой в прихожую и ищет свои ключи в корзинке на тумбочке. В прихожей пахнет каким-то дорогим одеколоном - сладким и слегка едким, от которого слёзы на глазах выступают невольно, будто лук режут рядом. У Санчеза движения плавные: он поддевает пальцами кольцо со связкой своих ключей, крутит вокруг их оси, что-то бормоча незамысловатое. Выпрямляясь, кивает в сторону двери и сам её открывает, пропуская голубоглазого. В лифте не отпускает Алфёдова: держит его за запястье нежно и мягко, что-то говорит, иногда слова употребляя на немецком, после чего извиняется и переводит, ибо сорок восьмой кроме ломаного английского и русского ничерта не понимает. А на улице уже было прохладно. На площадке дети играют, спотыкаются и падают о ровное место, после чего со слезами на глазах бегут к своим мамам, дабы те поцеловали их в лоб и успокоили. Бабушки на скамейках у подъезда сидят, ворчат на Санчеза из-за его мотоцикла, который днями напролёт шуму наводит во всём районе, так ещё и помимо его рядом ещё один стоит, только теперь Алфёдова. —У тебя приятный район,—голос Алфёдова тихий слегка во всём шуме улицы. Он заводит свой мотоцикл, вертит в руках шлем и надевает его, визор приподняв. —Я так не думаю,—Санчез вертит головой, посмеивается, мельком на бабушек у подъезда смотрит и отворачивается к своему мотоциклу. Садится, заводит, надевает шлем,—место в нескольких километрах от города. Мы там с другом часто зависали, пока он не уехал обратно в Берлин по работе. —Обратно? —Обратно. Я там жил когда-то, пока мои родители...—он потирает шею,—не бери в голову. Геолокацию скинул, можем ехать. И, сдвинувшись с места, они заехали на трассу. Санчез и правда жил в Берлине когда-то. Учился там в школе будучи шестиклассником, в старших классах уже увлекался мотоспортом, но позволить себе мотоцикл не мог - средств не было. Да и кто, если не сам Санчез, сможет оплатить себе лечение после неудачного трюка? Он наблюдал. Наблюдал долго, смотрел эфиры, восхищался командой Жирафа и увлёкся командой Альцеста, когда тот ушёл, а на его место поставили Алфёдова. Санчез нашёл работу, старался по полной, шёл на премии, смог выехать за границу и остаться в России. Потом наблюдал вживую. Купил мотоцикл, до этого получив права на него. Конечно, о прошлом сказать почти нечего - разве что упомянуть, что он был нелегальным гонщиком. По ночам мешал трём районам Москвы вместе с другими нелегалами, прятался от ментов, закрывая рты организаторам уличных гонок, чтобы те не засмеялись, днём дрифтил, каким-то образом даже получил звание лучшего гонщика на улицах. А потом его заметили. Пугод, ака организатор всея этого спорта страны, Москвы и Питера, предложил Санчезу на время взять место Неркина, что в конце концов из мотоспорта ушёл. Ему номер "101" дали, изрисовали мотоцикл, сшили форму. Договор был на месяц. Договор истёк. Никто ничего не говорил о нём больше - Санчеза приписали в ряд мотогонщиков, утвердили его номер, предлагали взять штурманов, но он на отрез отказывался. Санчез сблизился с несколькими командами, часто о чём-то говорил сначала с Секби, потом уже с Алфёдовым. С Джастом почти не говорил: улыбался ему, махал рукой в приветствии, на что получал короткий кивок и фырканье. Алфёдов. Да, Санчез сразу понял. Штурман, влюблённый в того, кого направляет по всем трассам, помогая получать первые места. Санчез всё знал практически о всех участниках мотоспорта: в основном из их личных рассказов, а иногда и из пабликов, фанатских аккаунтов, профилей в соцсетях и просто слухах. О Джасте не знал ничего, а по Алфёдову фанател с самого начала своей карьеры в мотоспорте. Он знал, на что давить. И давить он будет по полной. Если бы здесь был Сантос, он бы сказал: "вы знали, что Санчез по уши был влюблён в Алфёдова?" и был бы прав в своём вопросе. Место, на которое приехали Алфёдов с Санчезом, было тихим. Железная дорога расположилась вдалеке от трассы: гул машин медленно стихал, когда автомобиль проезжал мимо и дальше. Закат был ярким: почти кровавого цвета с оранжевыми облаками. Свет слепил глаза. Санчез заглушил мотор, слез с мотоцикла и снял шлем, повесив его на руль. Вдохнул поглубже и выдохнул. —Помимо друга, я сюда часто с мачехой приезжал,—он на корточки садится перед железной балкой железнодорожных путей, прикасается. Лёгкая вибрация от где-то идущего поезда. Санчез улыбается,—мы говорили обо всём. О погоде, о прошедшем дне, о проблемах...—он перечисляет. Алфёдов тоже с мотоцикла слезает, шлем оставляет в руке, держит его. И на душе как-то... Не так спокойно. Вроде бы буквально час назад они болтали о своих будничных днях, а сейчас... Санчез встаёт, руки отряхивает. —Она была классной. Это место,—он встаёт на пути, сбивает ногой камень с рельс и, поворачиваясь, смотрит на Алфёдова,—напоминает мне о ней. Её не стало, когда я только вступил в ряды мотогонщиков. Авиакатастрофа одним словом. Я её даже похоронить не смог. Тело... Не нашли,—Санчез отводит взгляд и выдыхает. Улыбка с лица не спадает: на фоне заката она кажется даже какой-то грустной и... скорбящей. Он снова поднимает взгляд на Алфёдова,—пообещай, что не забудешь об этом месте так же, как и я не забывал. —Санчез,—голос Алфёдова заглушает пикающий звук светофора: поезд скоро подойдёт и уже слышится этот нарастающий гул, а под ногами мерно земля начинается трястить. Он не договаривает. Медленным шагом подходит ближе, руки протягивает,—слезай. —О, Алфёдов,—сто первый хихикает, качает головой и берётся за руки Алфёдова. Но, слезая, одну ногу оставляет на путях незаметно от сорок восьмого. —Давай обратно. Мне нужно заехать к Альцесту, пару вещей забрать. Я...—он сжимает руки Санчеза,—...я решил ненадолго в родной город съездить. Джаст как раз... —Джаст, Джаст, Джаст!—Санчез повышает тон, тыльной стороной свою ладонь прикладывает ко лбу и смеётся так, будто рыдает. Не зря на актёра учился,—он везде! В твоей телефонной книжке, на плакате с твоей командой, в твоей одежде, пропитанной запахом его сигарет! Просто... Оставь его уже!—сто первый смеётся, поступающие слёзы на глазах смахивает. Он снимает со своей шеи кулон - пятиконечную оранжевую звезду с номером "101" по середине, которую под одеждой не было видно. В одну свободную руку Алфёдова кладёт, сжимает,—оставь этот кулон, носи. Сам делал, видишь? Звезда немного кривая, но сделанная с душой. Неподалёку слышится протяжный гудок поезда. Санчез улыбается, наклоняется. —Задумайся...—он говорит тихо, говорит почти в губы Алфёдову, кладёт свои руки ему на плечи,—что ты будешь делать, когда всю жизнь будешь винить себя в том, чего не делал, а на твоей шее будет висеть этот кулон? Подсказка: Джаст тебе не поможет,—ответа он не ждал. Санчез сжимает плечи сорок восьмого, отталкивает его, а сам рывком отходит обратно на пути. Алфёдов глаза округляет, даже сдвинуться не может и на почтительном расстоянии от железнодорожных путей стоит, пока Санчеза освещает яркий свет поезда. 22:48. Время замедлилось. Он видел Санчеза, что смотрел на него с каким-то даже зловещим взглядом. Видео его улыбку, видел, как он за спину руки завёл, наклонив голову. Просто стоял и ничего не делал. Алфёдов открывает глаза. Перед ним быстро движущийся состав поезда, тиканье светофора, гул гудка и трясущаяся земля под его ногами. Зрачки бешено бегают по полю своего зрения, пытаясь выискать хоть что-то живое. Ох, Алфёдов... Почему ты дал ему умереть?