Когда приходит время 🕰️

Глава 11. Рождественские чудеса Рождество на Гриммо, 12 в этом году обещало быть непохожим на все предыдущие. Впервые за долгие годы в доме Блэков пахло не пылью и старыми обидами, а хвоей, корицей и мандаринами. Молодая леди дома Блэк во всю была заряжена праздничной атмосферой, поэтому даже мрачные коридоры стали выглядеть гораздо ярче. Виктория проснулась рано. За окном ещё было темно, но где-то внизу уже гремели кастрюлями — домовые эльфы готовили завтрак. Она потянулась, положила руку на живот — уже чуть округлившийся, но ещё не заметный под ночной рубашкой, — и улыбнулась. Она задержала ладонь на несколько мгновений, прислушиваясь к себе, — тишина, покой, редкое в последние недели состояние. Она спустилась в гостиную, где уже горел камин и пахло жареным беконом. Вальбурга сидела в кресле с чашкой чая, а Орион читал «Ежедневный пророк», переворачивая страницы с привычным хмурым видом. Регулус, приехавший на каникулы, дремал на диване, накрывшись пледом. Из-под пледа торчала только макушка с аккуратно причёсанными тёмными волосами. — С Рождеством, Матушка, — сказала Виктория, целуя свекровь в щёку. — С Рождеством, отец. — С праздником, дорогая, — Вальбурга улыбнулась — той редкой улыбкой, которую в последнее время стала позволять себе чаще. — Ты сегодня сияешь. Выспалась? — Да, Матушка, спасибо. Колдомедик вчера дал новое зелье, и я проспала почти восемь часов. — Вот и славно, — кивнула Вальбурга. — Может, сегодня займёмся украшением дома? Регулус, вставай. Регулус приоткрыл один глаз, вздохнул и сел, поправляя растрепавшиеся волосы. — Я чувствую, что это будет долгий день. — Ты прав, — усмехнулась Виктория. — У нас много работы. После завтрака они принялись за дело. В гостиную внесли большую ёлку — почти до потолка, пушистую, пахнущую лесом и смолой. Ветви ещё шевелились — дерево недавно срубили, и оно помнило ветер. Виктория развешивала игрушки, а Регулус подавал их снизу, иногда ворча, когда она забиралась на табуретку слишком высоко. — Упадёшь — я скажу матери, что это не моя вина, — пробормотал он, подавая ей серебряный шар. — Не упаду, — ответила Виктория, цепляя шар на верхнюю ветку. — И вообще, Рег, ты становишься слишком заботливым. Это на тебя не похоже. — Это на тебя так действует, — буркнул он, но в его голосе не было злости. — Ты всех нас сделала… мягкими. — Мягкость — не порок, — заметила Вальбурга, вешая гирлянду на дверной проём. У камина повесили рождественские чулки, вышитые золотом и серебром — Вальбурга достала их из сундука, где они лежали много лет, потому что в последнее время Рождество в доме Блэков почти не праздновали. Еловые венки на дверях, мишура и множество гирлянд — Виктория собственноручно развешивала их, иногда вставала на цыпочки, и Регулус тут же подставлял стул, не дожидаясь, пока она попросит. Домовые эльфы удивлялись преображению. Они перешёптывались в углах, поглядывая на Викторию с новым, почти благоговейным уважением. Один из них, молодой эльф по имени Кребб, осмелился подойти и спросить, не нужно ли ещё чего. Лишь Кикимер ворчал из-за осыпавшихся иголок, бормоча что-то о «чистокровном доме, который не место для лесных украшений». Но его никто не слушал — даже портрет прабабки Элладора, который обычно поддерживал Кикимера, сегодня молчал, разглядывая гирлянды с кислым, но задумчивым видом. — Ви, может, хватит уже бантиков? — спросил Регулус через час, когда Виктория принялась разматывать очередную катушку красной ленты. Он сам был уже целиком обмотан ею — она попросила его сделать бантики для ёлки, и он, как всегда, отнёсся к заданию со всей серьёзностью. Лента обвивала его плечи, талию, даже ноги, так что он напоминал рождественский подарок, перевязанный слишком усердно. Виктория оглядела его и рассмеялась — звонко, свободно, так, как не смеялась с момента ссоры с Сириусом. В последнее время она смеялась чаще — и это преображало её. Цвет лица стал розоветь, болезненная худоба скрылась под белым вязаным свитером, который Вальбурга связала ей своими руками — мягким, тёплым, с высоким воротником, чтобы не дуло. — Перестарался, — сказала Виктория, помогая ему распутаться. — Я просила бантики, а не мумию. — Ты не уточнила количество, — парировал Регулус, выбираясь из ленты. — Регулус! — строго сказала Вальбурга, входя с коробкой ёлочных игрушек. — Виктория сама решит, когда хватит! И вообще, прекрати препираться, ты же не маленький. — Мне иногда кажется, что это Вики твой родной ребёнок, — усмехнулся Регулус, наконец освободившись. Вальбурга поставила коробку на стол и посмотрела на невестку долгим, тёплым взглядом. — Ох, как жаль, что это не так, — ответила она, и в её голосе промелькнула искренняя грусть, та, которую она прежде никогда не показывала. — Ты одно из самых лучших что случалось с этим домом. Виктория смутилась, опустила глаза. — Матушка, я просто делаю то, что считаю правильным. — И это дорогого стоит, — тихо сказала Вальбурга. — Многие делают «правильное», но не умеют делать его с душой. А ты умеешь. Они закончили украшать гостиную к вечеру. Ёлка сияла золотом и серебром, камин горел ярко, в воздухе пахло хвоей и воском. Виктория отошла на несколько шагов, оглядела результат и удовлетворённо кивнула. В доме Блэков впервые за много лет было по-настоящему празднично. Она перевела взгляд на стену в коридоре — туда, где всё ещё висели головы домовых эльфов. Мёртвые глаза, застывшие улыбки, таблички с именами и датами. Каждый раз, проходя мимо, она вздрагивала. Сегодня она решила, что с этим нужно что-то делать. — Регулус, — позвала она. — Как думаешь, получится избавиться от этих голов? Регулус подошёл к стене, посмотрел на головы. В его глазах мелькнула тень — он вспомнил, с чего начались самые страшные ссоры Сириуса и их матери. Тогда Вальбурга отрубила голову любимому эльфу Сириуса и пригвоздила её на эту стену. Сириусу было десять. Он кричал на мать, а потом не разговаривал с ней две недели. Дом тогда застыл в ледяном молчании, и Регулус, маленький, испуганный, прятался в своей комнате и плакал в подушку. — Думаю, можно попробовать, — сказал он. — Если тебе удастся, то мы все станем только счастливее. — Тогда… пожелай мне удачи, — Виктория набрала полную грудь воздуха и постучала в дверь кабинета главы рода. Она отсутствовала недолго — минут десять, не больше. Но когда вышла, её глаза сияли, а на губах играла торжествующая улыбка. — Полагаю, получилось? — спросил Регулус. — Они сказали, что если для их внука это дискомфортно, то я могу убрать это, — Виктория легонько положила руку на живот. — Им, видите ли, не хочется, чтобы их наследник рос среди такой… эстетики. — Это для всех дискомфортно! — не удержался Регулус. — Ты невыносима, Вики! Двадцать лет никто не мог их убрать, а ты приехала — и за пять минут уговорила родителей. — Я просто спросила вежливо, — скромно ответила Виктория. — И напомнила, что ребёнок может испугаться. — Ты монстр, — покачал головой Регулус, но в его глазах плясали смешинки. — Я тоже тебя люблю, Рег. А теперь за работу. Регулус взялся за палочку, а Виктория пошла в библиотеку — писать то самое письмо, которое откладывала уже несколько дней. Библиотека Блэк-мэнора была огромной — три этажа дубовых стеллажей, лестницы, которые двигались сами собой, и запах вековой пыли, смешанный с ароматом старых книг. Здесь хранились фолианты по тёмной магии, генеалогические свитки, проклятые гримуары — и несколько полок с маггловской литературой, которую Вальбурга держала «для контраста», хотя теперь, после разговоров с Викторией, она начала читать их с интересом. Виктория обосновалась в своём обычном углу у окна. Мягкое кресло, пуфик для ног, маленький столик для чая и лампа с зелёным абажуром, чтобы не напрягать глаза. Колдомедики сказали, что ей нужен покой, и Блэки сделали всё, чтобы его обеспечить. Она взяла перо, обмакнула в чернила и долго смотрела на чистый пергамент. Мысли путались. Она вспоминала тот вечер на террасе — его глаза, полные ярости, его слова, которые до сих пор отзывались болью. «Проваливай из моей жизни, Вереск». А теперь она пишет ему, что носит его ребёнка. Что он скажет? Обрадуется? Рассердится? Или просто промолчит, как молчал всё это время? Она отложила перо, отпила глоток чая, подошла к окну. За стеклом падал снег. Площадь Гриммо, 12 была пуста — ни души, только фонари отбрасывали жёлтые круги на белое покрывало. Она смотрела на снежинки, прилипающие к стеклу, и думала о том, что, наверное, он сейчас тоже смотрит на снег. Где-то там. Не здесь. Вернулась за стол, взяла перо и написала: «Здравствуй, Сириус. Я знаю, ты злишься на меня. Я сказала тогда на балу то, что должна была. Но это не значит, что я так думаю. Я могу объяснить все при встрече, если ты дашь мне шанс. Но сообщить я хотела о другом. Я беременна. У нас будет ребёнок. Я не знаю, обрадует ли тебя эта новость или рассердит ещё больше. Но ты имеешь право знать. Я остаюсь дома, потому что колдомедики запретили мне волноваться. Матушка заботится обо мне. Отец играет со мной в шахматы. Регулус приезжает по выходным. Твоего дома не узнать — мы убрали головы эльфов с лестницы, и теперь здесь даже красиво. Если захочешь приехать — я буду ждать. Если нет — я пойму. Тори Блэк». Она перечитала письмо трижды. Потом свернула, запечатала серебряной печатью с инициалами «В.Б.» — Вальбурга подарила ей личную печать, — и отдала сове, которая терпеливо ждала на подоконнике. — Лети, — сказала она. — Лети быстрее. Сова скрылась в темноте, и Виктория осталась одна, глядя на пустое небо. Когда она вернулась в гостиную, её ждал сюрприз. На столе, который час назад был пуст, громоздилась целая стопка писем — их принесли совы, пока она была в библиотеке. Виктория села у камина, пододвинулась поближе к огню и начала разбирать. Первое письмо было от Лили и Пандоры. Виктория узнала аккуратный почерк Лили — Пандора, наверное, диктовала, а Лили писала, потому что у Пандоры был ужасный почерк. «Дорогая Вики! С Рождеством тебя! Мы очень скучаем и надеемся, что ты поправляешься. Лили говорит, что если ты не вернёшься к началу семестра, она сама приедет за тобой на метле. Я сказала ей, что метла — не лучший транспорт для дальних путешествий, но она не слушает. Жди нас! С любовью, твои Лили и Пандора. P.S. Пандора нашла в библиотеке книгу о древних родах. Там есть кое-что о Вавилонских. Мы всё расскажем, когда увидимся. Береги себя». Виктория улыбнулась сквозь слёзы. Она представила Лили, летящую на метле через весь Лондон, с развевающимися рыжими волосами, и Пандору, которая пытается её отговорить, держа в руках стопку книг. Как же она скучала по ним. Второе письмо было от Галатеи — детским, неровным почерком, с кляксами и перечёркнутыми словами. Виктория узнала бы его из тысячи. «Вики! С Рождеством! Я получила твои зелья, пью каждый день, как ты велела. Регулус передал, что ты в порядке, но я всё равно волнуюсь. Ты обещала, что мы увидимся на каникулах. Я приеду? Пожалуйста-пожалуйста? Мне так скучно без тебя. Регулус вредный, а с остальными не поговоришь. Целую-обнимаю, твоя Тея. P.S. Я выучила новое заклинание. Лумос. Получилось с третьего раза!» Виктория прижала письмо к груди. Тея — её солнечный лучик, её главная забота. Она должна увидеть сестру. Обязательно. Третье письмо было от Римуса. Короткое, тёплое, без лишних слов — как и сам Римус. «Виктория, С Рождеством. Сириус всё время говорит о вас. Он переживает. Дай ему время. И береги себя. Римус». Виктория задумалась. Сириус говорит о ней? Что именно говорит? Скучает? Злится? Она не знала, и это незнание мучило её больше всего. Четвёртое письмо было от Рубелии. Короткое, сухое, без единого лишнего слова — как и все письма матери. «Аврелия, с праздником. Эдвард и я желаем тебе здоровья. Галатея в порядке. Мама». Виктория прочитала его, поморщилась и отложила в сторону. Она заметила, что мать снова назвала её Аврелией. Это второе имя — то, которое Рубелия считала «подобающим», в отличие от «слишком русского» имени Виктория. Раньше это ранило. Теперь — просто вызывало усталую грусть. Пятое письмо было от… она не поверила своим глазам. От Ориона? Нет, они же живут в одном доме. Но конверт был с гербом Блэков, и почерк — нет, это не его. Она открыла — внутри оказалась рождественская открытка от дальнего родственника, которого она видела один раз на свадьбе. Виктория усмехнулась и отложила. Вместо этого она поднялась и пошла в кабинет, где Орион обычно читал по вечерам. — Отец, — сказала она, заглядывая в дверь. — Не хотите сыграть партию? Орион отложил книгу. — С удовольствием. Они сели за шахматный столик у камина. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, в комнате было тепло и уютно. Орион расставил фигуры — чёрные себе, белые — ей. — Ваш ход, — сказал он. Виктория подвинула пешку. Они играли молча, как обычно. Но сегодня Орион был задумчивее, чем всегда. Несколько раз он подолгу смотрел на доску, не делая хода, и Виктория не торопила его. — Вы сегодня не в духе, отец? — спросила она наконец. — Нет, — Орион покачал головой. — Я, наоборот, в хорошем расположении. Просто думаю. — О чём? — О тебе. О том, что ты сделала с этим домом, — он сделал ход ладьёй. — Ты, наверное, не замечаешь, но здесь стало легче дышать. Буквально. Мне кажется, даже воздух стал чище. Виктория улыбнулась. — Это всё украшения, отец. — Не только, — твёрдо сказал Орион. — Ты принесла с собой что-то, чего здесь не хватало. Жизнь, наверное. Или надежду. Вальбурга стала мягче. Регулус начал улыбаться. Даже я… — он запнулся. — Я чувствую себя моложе. — Вы и так не старый, отец. — Благодаря тебе, — он подвинул коня. — Шах. Виктория посмотрела на доску и отвела короля в сторону. — Вы вкладываете в меня слишком много заслуг. — Нисколько, — ответил Орион. — Ты спасла эту семью, Виктория. Может быть, сама того не зная. Мы были словно в склепе — холодные, мёртвые, говорили только о долге и крови. А ты пришла и зажгла свечи. Он говорил спокойно, без пафоса, но каждое слово падало в сердце тяжёлой каплей. — Я просто была собой, — тихо сказала Виктория. — Этого и достаточно, — Орион сделал ещё один ход. — Мат. Виктория рассмеялась. — Вы меня обыграли, отец. Опять. — Ты отвлеклась на разговор, — сказал он с лёгкой улыбкой. — В шахматах, как в жизни, нельзя отвлекаться. Иначе проиграешь. — Я запомню, отец. Они расставили фигуры заново и начали новую партию. Где-то наверху пробили часы. За окном всё падал снег. Вернувшись в гостиную, Виктория села писать ответы. Она написала Лили и Пандоре — длинное, тёплое письмо, в котором рассказала, что беременна, что чувствует себя хорошо, что скоро вернётся. Пандоре отдельно попросила найти ещё книг о Вавилонских — любая информация могла пригодиться. Галатее написала коротко, как любят дети: «Приезжай, Тея. Я очень жду. Матушка разрешила. Целую». Римусу — просто «Спасибо. Береги его». Рубелии — формальные несколько строк, без злобы, но и без тепла. Когда все письма были отправлены, она почувствовала странное спокойствие. Мир был далеко, но здесь, в этом доме, её ждали. И она была не одна. В Хогвартсе Сириус получил письмо Виктории под утро. Он сидел в гостиной мародёров один. Камин почти погас, лишь красные угли напоминали о недавнем тепле. Джеймс уехал в Годрикову Впадину, Питер к маме, Римус, как всегда в канун полнолуния, исчез в неизвестном направлении. Сириус остался в школе — возвращаться в Блэк-мэнор он не хотел, а идти было некуда. Он думал о Виктории. Всю ночь он ворочался в постели, представляя, как она там — одна, среди его семьи. Что она сейчас делает? Ждёт ли? Или уже ненавидит его так же сильно, как он когда-то ненавидел её? Сова постучала в окно, влетела, отряхивая снег с крыльев. Сириус узнал почерк на конверте — аккуратный, с лёгким наклоном. Он видел его на свадебных документах, на коротких записках, которые они оставляли друг другу на столе в башне старост. Тогда всё было проще. Или казалось проще. Он развернул пергамент, и сердце ухнуло куда-то вниз. «Я беременна. У нас будет ребёнок». — Мерлин… — выдохнул он. Горло сжалось, ладони вспотели. В этот момент дверь открылась. Римус Люпин вошёл в гостиную — бледный, с тенями под глазами, но живой. Полнолуние прошло, и он вернулся пораньше, надеясь выспаться в тишине. Он сразу заметил друга, застывшего с письмом в руке, и встревожился. — Бродяга? Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел банши. Сириус поднял голову. Его лицо было белым, глаза — огромными. Он протянул письмо дрожащей рукой. — Она беременна. Виктория. У нас будет ребёнок. Римус сел рядом, взял письмо, прочитал. Молча вернул. — И что ты собираешься делать? — Не знаю, — Сириус провёл рукой по лицу. — Я наорал на неё. Назвал... Стервой. Сказал проваливать из моей жизни. А она... Всё это время, пока я ненавидел её, избегал, она носила моего ребёнка. Одна. Среди моей семьи. Среди тех, кто меня ненавидит. — Ты не знал, — тихо сказал Римус. — Должен был знать! — Сириус вскочил, заметался по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Она моя жена! Я должен был быть рядом! А я ушёл, хлопнув дверью, даже не дав ей сказать слова. Как трус. Как... — Ты повёл себя как дурак, — спокойно ответил Римус. — Да. Но теперь у тебя есть выбор. Ты можешь продолжать дуться, играть в обиженного, жалеть себя. Или можешь взять ответственность. — Ответственность, — горько усмехнулся Сириус. — Да. Как мужчина. — Римус посмотрел ему прямо в глаза. — Я боюсь, — признался Сириус, снова падая на диван. — Боюсь, что приеду, а она не захочет меня видеть. Боюсь, что всё испортил навсегда. Боюсь, что стану как отец — холодным, равнодушным. Боюсь, что не умею быть отцом. — Ты уже не как он, — твёрдо сказал Римус. — Ты боишься. А он никогда не боялся. Он просто жил по правилам. Ты сбежал. Ты выбрал другое. Так выбери и сейчас. — А если я ошибусь с ребёнком? — Ошибёшься, — Римус пожал плечами. — Не раз. Но ты попробуешь. Это главное. Сириус замолчал, глядя в камин. Потом кивнул. — Ты прав. Я поеду. Он быстро собрал вещи — мантию, палочку, несколько свитков, — и написал короткую записку Виктории: «Еду. Жди». Положил в конверт, отдал сове. — Удачи, Бродяга, — сказал Римус. — И перестань изображать из себя королеву драмы. Будь просто собой. Сириус усмехнулся и вышел. Он прошёл через пустынный двор, мимо тёплых окон Большого зала, к воротам. Снег падал крупными хлопьями, укрывая замок белым покрывалом. Хогвартс-экспресс ждал на станции Хогсмид — Сириус решил не аппарировать прямо из замка, а доехать поездом, чтобы собраться с мыслями. Он сел у окна в пустом вагоне, смотрел на заснеженные поля, проносящиеся мимо. Думал о Виктории, о том, как она выглядит сейчас — с округлившимся животом, в уютном свитере. О том, как она кивнула на террасе, не сказав ни слова. О том молчании, которое было страшнее любых криков. — Дурак, — выругал он себя. — Ты всегда был дураком. Поезд замедлялся, подъезжая к Лондону. Сириус уже взял сумку, приготовился выходить, когда в окно постучали. Сова — рыжая, с гербом Поттеров на конверте — билась о стекло, облепленная снегом. Он открыл окно, взял письмо. Развернул. Прочитал. И похолодел. «Сириус, Флимонт ранен в бою с Пожирателями. Состояние тяжёлое. Джеймс в Годриковой Впадине. Он в отчаянии. Пожалуйста, приезжай скорее. Юфимия Поттер» Сириус зажмурился. Юфимия никогда не просила о помощи. Никогда. Даже когда Джеймс разбил голову, упав с метлы, она справлялась сама. А тут — письмо, дрожащий почерк, слова «пожалуйста, приезжай». Перед глазами встали две картины: Виктория, сидящая у окна в дома на Гриммо, 12, ждущая его, с рукой на животе. И Джеймс, его брат, с красными глазами, сжимающий ладонь умирающего отца. Он не мог разорваться на две части. Он был нужен там. И там. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. «Если захочешь приехать — я буду ждать» - вспомнились слова Виктории. Она обещала ждать. А Джеймс? Он просто плакал, и рядом не было никого, кроме матери. Сириус сунул письмо в карман, вышел из поезда и направился не к выходу в маггловский Лондон, а к камину для аппарации в конце платформы. Перед зелёным пламенем он замер на секунду. Сердце колотилось где-то в горле. — Надеюсь, Тори меня поймёт, — сказал он в пустоту. И шагнул в огонь. Годрикова Впадина встретила его снегом, тишиной и запахом дыма из труб. Дом Поттеров стоял на холме, с видом на реку и старую церковь. Обычно здесь пахло пирогами и счастьем, но сейчас — лекарствами и тревогой. Сириус вошёл без стука. В гостиной у камина сидел Джеймс — бледный, с красными глазами, взъерошенный, в мятой рубашке. Он сжимал кружку с чаем, но не пил. Рядом с ним — Юфимия Поттер, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. — Бродяга, — Джеймс поднял голову. Голос был хриплым, будто он не спал и не говорил несколько дней. — Сохатый, — Сириус подошёл и опустился на диван рядом с другом. — Я здесь. — Я думал, он умрёт, — сказал Джеймс. — Я не успел попрощаться. — Но не умер, — твёрдо сказал Сириус. — Он борется. Ты знаешь Флимонта — он упрямый, как ты. — Слишком много крови, — Джеймс покачал головой. — Колдомедик сказал, если бы не его магия, он бы упал сразу. А он прикрыл маму. Мог уйти, но остался. И его прошили тремя проклятиями. Сириус положил руку на плечо друга. — Он будет жить. Такие, как Флимонт, не сдаются. — Откуда ты знаешь? — Потому что он вырастил тебя, — Сириус почти улыбнулся. — А ты самый упрямый из всех, кого я знаю. Даже упрямее меня. Джеймс коротко хохотнул — скорее выдох, чем смех. Это был первый звук, похожий на смех, который он издал с тех пор, как приехал. — Я боюсь заходить к нему, — признался Джеймс. — Каждый раз, когда я вижу его бледным, с закрытыми глазами, я вспоминаю, как он учил меня летать на метле. Как смеялся, когда я упал в крапиву. Как он сказал, что гордится мной, когда я стал старостой. А теперь он лежит, и я не знаю, слышит ли он меня. — Слышит, — Сириус сжал его плечо. — Иди. Посиди с ним. Поговори. Расскажи про матчи по квиддичу, про розыгрыши, про то, как вы с ним в шахматы играли. Он слышит, я уверен. — Ты прав, — Джеймс выпрямился, поставил кружку. — Я пойду. Ты… ты побудь с мамой. Я не знаю, как она держится. Он ушёл в спальню родителей, оставив дверь приоткрытой. Сириус слышал его голос — тихий, прерывающийся: — Пап, это я. Джеймс. Ты только не умирай, ладно? У нас ещё столько дел… Юфимия, всё это время молчавшая, подошла к Сириусу. — Спасибо, что приехал, — сказала она. — Джеймсу нужен кто-то, кто его понимает. Ты ему как брат. — Я никуда не денусь, — ответил Сириус. — Если нужно — останусь на сколько понадобится. — Твоя жена не будет возражать? Сириус отвёл взгляд. Не стал объяснять, что между ними. Просто сказал: — Она поймёт. Она ждёт, но поймёт. Юфимия не стала спрашивать больше. Только кивнула. Остаток дня и следующие несколько дней Сириус провёл в доме Поттеров. Он помогал по хозяйству — носил дрова, чистил снег с дорожек, кормил сов в маленькой башенке. Сидел с Джеймсом долгими вечерами, иногда играл с ним в карты или шахматы, когда тому становилось невмоготу думать о плохом. Иногда они просто молчали, глядя в камин. — Ты когда-нибудь боялся за своего отца? — спросил Джеймс однажды вечером. Сириус задумался. — Нет, — сказал он честно. — Мой отец всегда был в безопасности. В кабинете. За закрытыми дверями. Я никогда не видел его в бою. И не увижу. — Это грустно, — тихо сказал Джеймс. — Это жизнь, — ответил Сириус. Он написал Виктории короткие записки. Первую: «Не смог приехать. Друг в беде. Вернусь позже. Прости». Отправил совой. Ответа не получил. Через два дня — вторую: «Тори, я не забыл. Скоро. Клянусь». Сова вернулась без ответа. Сириус ловил себя на мысли, что смотрит на окно чаще, чем на Джеймса. Ждёт. Надеется. Боится. На четвёртый день Флимонт открыл глаза. Это случилось утром, когда Джеймс сидел у его постели, держал отца за руку и рассказывал в сотый раз, как они в прошлом году выиграли у Слизерина. Флимонт слабо улыбнулся и прошептал: — Врёшь, наверное. Я тебя учил — не врать. Джеймс закричал, заплакал, обнял отца так, будто боялся, что тот исчезнет. Юфимия вбежала в комнату, упала на колени у кровати, целуя мужа в лоб, в щёки, в руки. Вся семья плакала, и Сириус стоял в дверях, чувствуя, как что-то сжимается в его груди — он никогда не сможет так обнять своего отца. Никогда. Вечером, когда Джеймса и Юфимию уговорили поесть и отдохнуть, Сириус сидел у камина с Юфимией. — Рассказывай, — сказала она. — Я вижу, тебя гложет что-то ещё. И он рассказал. Всё. Про ссору, про беременность, про письмо, про то, что должен был ехать в Блэк-мэнор, но приехал сюда. Про страх, что Виктория не простит. Про страх стать таким же холодным и жестоким, как его отец. Юфимия слушала, не перебивая. Когда он закончил, она помолчала. — Когда родился Джеймс, — сказала она наконец, — я три дня боялась к нему прикоснуться. Думала, сломаю. А потом он заплакал, и я поняла: он просто маленький человек, который хочет, чтобы его любили. Всё остальное — это опыт. Ты тоже не знаешь, как быть отцом — никто не знает в начале. Но ты узнаешь. Если захочешь. — А если я ошибусь? — Ошибёшься. Исправишь. Или ошибёшься снова. Но ты попробуешь, и это главное. — Она накрыла его руку своей. — Твоя мать тоже боялась. Но она выбрала страх и контроль. Ты можешь выбрать другое. Сириус кивнул. — Когда каникулы кончатся, я поеду к ней. В Хогвартс она, наверное, не вернётся до родов. Но я поеду на Гриммо. — Не бойся, — сказала Юфимия. — Она тебя ждёт. Такие, как она, ждут. Но до окончания каникул оставалась ещё неделя. Сириус остался в Годриковой Впадине. На Гриммо, 12 Виктория ждала. Она ждала всё Рождество. Каждый день подходила к окну, смотрела на пустую площадь, освещённую фонарями. — Он приедет, — успокаивала Вальбурга. — Матушка, — отвечала Виктория. — Колдомедики сказали не волноваться. Но я волнуюсь. Каждый день. Каждый час. Вальбурга приносила ей книги, они обсуждали прочитанное. Однажды Вальбурга рассказала о своей молодости — впервые, откровенно. — Я тоже ждала, — сказала она. — В молодости. Каждый день смотрела на дорогу, думая, что он вернётся. Алберт. Тот, кого я любила до Ориона. Он погиб через пять лет после моей свадьбы. А я ждала три года. Каждый вечер сидела у окна и смотрела на калитку. — А потом? — А потом я поняла, что ждать больше нечего, и начала жить. — Вальбурга сжала её руку. — Но Сириус жив. Он просто дурак. И он вернётся. Виктория улыбнулась сквозь слёзы. — Вы тоже считаете его дураком, Матушка? — Я всегда считала его дураком, — усмехнулась Вальбурга. — Но это не значит, что я его не люблю. На четвёртый день праздников Виктория сидела в библиотеке, перечитывала «Гордость и предубеждение» — в который раз, потому что другие книги не шли. Мысли путались. Она вдруг подумала: а что, если Элизабет Дарси не дождалась? Если бы он не вернулся? Что было бы с ней? И в этот момент резкая, острая боль пронзила живот. Она хотела позвать на помощь, но не смогла. Схватилась за край стола, попыталась встать — и осела на пол, теряя сознание. Вальбурга нашла её почти сразу — пошла звать к чаю, увидела пустое кресло, а потом — тело на полу, в лужице крови. — Виктория! — закричала она, падая на колени. — Орион! Зови колдомедика! Срочно! Они перенесли её в спальню. Колдомедик прилетел через десять минут — самый быстрый за все годы. Он осмотрел её, прочитал несколько заклинаний, покачал головой. — Слишком много стресса, — сказал он. — Я предупреждал: никакого волнения. — Она ждала мужа, — тихо ответила Вальбурга. Колдомедик ничего не ответил. Он колдовал всю ночь. Вальбурга не спала, сидя у постели Виктории. Регулус, примчавшийся на первый зов, сидел в гостиной, сжимая палочку, и молился всем богам, которых не знал. Орион ходил по кабинету, не находя себе места. Утром Виктория открыла глаза. — Ребёнок? — прошептала она. — Жив. Вы оба живы. Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. — Он не приехал. — Он приедет, — Вальбурга взяла её за руку. — Я заставлю его приехать. Клянусь. — Не надо, Матушка. Не надо заставлять. Если не хочет — не нужно. Вальбурга сжала её руку. — Ты сильная, — сказала она. — Сильнее, чем я была в твои годы. — Я просто устала, Матушка. Очень устала. Виктория закрыла глаза и провалилась в сон. Через несколько дней, когда Флимонт пошёл на поправку, Сириус наконец аппарировал на Гриммо. Он вошёл в дом — и увидел Вальбургу, которая сидела в гостиной с вязанием. — Матушка, — начал он. — Я… — Она спит, — перебила Вальбурга, даже не поднимая головы. — У неё был приступ. В канун Рождества. Она ждала тебя. А ты был у Поттеров. Сириус побледнел. — Я не знал… — Знал бы — что? Приехал бы? — Вальбурга наконец подняла на него глаза. — Ты выбрал друга. Это благородно. Но помни: у тебя есть и другая семья. И она чуть не погибла. Она кивнула в сторону спальни. — Иди. Посиди с ней. Когда проснётся — поговорите. Сириус вошёл в спальню. Виктория лежала на кровати, бледная, с закрытыми глазами. Её живот был прикрыт одеялом, но даже через одеяло было видно, что он округлился. Она похудела за эти недели, но в ней было что-то новое — спокойствие, которого он раньше не замечал. Он сел на стул у кровати, взял её руку в свои. Пальцы были тонкими, холодными. Он сжал их осторожно, боясь сделать больно. — Прости, — прошептал он. — Я так виноват. Прости. Виктория не проснулась. Но её пальцы слабо сжали его ладонь — может быть, во сне, может быть, наяву. Сириус заплакал — впервые за много лет. Слёзы текли по щекам, капали на одеяло. Он не вытирал их. За окном падал снег. Где-то в доме часы пробили полночь. Рождество прошло. Но чудо ещё не случилось. Оно только приближалось