Когда приходит время 🕰️

Начало декабря выдалось снежным и холодным. Хогвартс утопал в сугробах, окна покрывались морозными узорами, а в Большом зале горели дополнительные камины, чтобы согреть озябших студентов. Но Лили Эванс и Пандора Кроуфорд сидели за Гриффиндорским столом с таким видом, будто их ничего не согревало. — Её уже месяц нет, — сказала Лили, ковыряя ложкой овсянку. — Месяц, Пандора. — Три с половиной недели, — поправила Пандора. — Какая разница? — Лили отложила ложку. — Главное, что её нет. Я спросила у Макгонагалл. Она сказала: «Миссис Блэк приболела и остаётся дома по предписанию колдомедиков». — Это может быть правдой, — заметила Пандора. — Мы не знаем как обстоят дела. — Ты сама в это веришь? — Рыжая скептически посмотрела на подругу. Пандора отвела взгляд. Она не верила. Но она не хотела верить в худшие варианты. — Преподаватели не стали бы врать, — неуверенно сказала она. Хотя прекрасно знала. Мозгошмыгов в их головах больше чем стоило. И врать они тоже очень даже могли. Только зачем? — Преподаватели говорят то, что им сказали родители, — возразила Лили. — А родители — это Блэки. Ты знаешь, сколько у них влияния? Пандора промолчала. Она знала. Перед ними пресмыкались почти все. Они бвли королями. — Я отправила уже семь писем, — продолжила Лили. — Семь! Ни одного ответа. — Может, она не может писать, — предположила Пандора. — Может, её письма перехватывают. — Кто? Вальбурга? — Или кто-то ещё. Мы не знаем, что происходит в этом доме. Лили посмотрела на другой конец стола, где Сириус сидел между Джеймсом и Питером, спокойно ел бекон и даже шутил. Выглядел он отдохнувшим, словно ничего не случилось. — Посмотри на него, — сказала Лили. — Он спокоен. Слишком спокоен. — Или делает вид, — заметила Пандора. — Ты знаешь Сириуса. Он не из тех, кто показывает слабость. — Но он должен был поехать за ней! — Лили повысила голос и тут же прикусила язык. — Они муж и жена. Если она больна, он должен быть рядом. — А может, он не знает, что она больна? — предположила Пандора. — Может, ему сказали, что она просто осталась дома. Или он сам не хочет знать. — Как можно не хотеть знать о собственной жене? — Лили покачала головой. — Что-то здесь не так. Я чувствую. — Ты всегда чувствуешь, — вздохнула Пандора. — Иногда мне кажется, что у тебя есть магический дар предчувствия. — Если бы у меня был дар, я бы знала, что с Викторией, — мрачно ответила Лили. — А я не знаю. Ничего. — Может, нам поговорить с Регулусом? Говорят он вчера вернулся — предложила Пандора. — Он был дома все эти недели. Он должен знать. — Ты предлагаешь поговорить со слизеринцем? — Лили скривилась. — С братом Сириуса? Он нас на дух не переносит. — А у нас есть выбор? — парировала Пандора. — Либо мы сидим сложа руки и ждём, когда Виктория объявится, либо рискуем. — А если он откажется? Или хуже — расскажет Сириусу? — И что с того? На мнение этого придурка мне все равно — Пандора задумалась. — Но я сомневаюсь, что он расскажет. Они с братом не в лучших отношениях. Может быть, ему выгодно, чтобы Сириус мучился неизвестностью. — Ты слишком хорошо думаешь о слизеринцах, — проворчала Лили. — Я просто перебираю варианты, — ответила Пандора. — Есть ещё вариант: написать Вальбурге напрямую. Вежливо, по-аристократически. Попросить разрешения навестить Викторию. — Ты — неизвестного происхождения, — напомнила Лили. — Она даже читать твоё письмо не станет. Выкинет в камин. А я — маглорождённая, — вздохнула Лили. — Ещё хуже. — Тогда остаётся только ждать, — Пандора сложила руки на коленях. — Ждать и надеяться. Лили отложила ложку. — Ладно. Как увидим сразу подойдем к Регулусу. — Договорились. Они не заметили, что Сириус перестал жевать. Что его рука замерла на полпути ко рту. Что он слушал — притаившись, наклонив голову в их сторону, делая вид, что смотрит в тарелку. «Приболела», — повторил он про себя. Почему ему никто не сказал? Почему письма матери были такими холодными и краткими? Он отложил вилку и вышел из-за стола, не сказав ни слова. Вечером он решил прочитать письма из дома. За три недели он получил три — от Вальбурги, от Ориона и ещё одно, без подписи, но с гербом Блэков. Он не открыл ни одного. Просто складывал в ящик стола. Теперь достал самое первое, сломал печать. «Сириус, ты нужен здесь. Немедленно. В. Б.» — кратко, холодно, без объяснений. Второе — от Ориона: «Сын, мать волнуется. Приезжай, когда сможешь. Дела семейные требуют твоего присутствия.» И третье — без подписи, но женским почерком: «Сириус, пожалуйста. В.» Он перечитал последнее трижды. «Пожалуйста». Вальбурга Блэк не говорила «пожалуйста». Никогда. Он отложил письма и посмотрел в окно. За стеклом темнело небо Хогвартса, где-то внизу горели огни Хогсмида. «Что ты скрываешь, мама?» На следующее утро в Большом зале появился Регулус. Он вошёл с обычным своим видом — бледный, серьёзный, с серебряным значком Слизерина на груди. Никто не обратил на него внимания, кроме Лили и Пандоры. — Он был дома, — прошептала Пандора. — Все эти недели. — Надо поговорить с ним, — сказала Лили. Они подошли к нему после завтрака, в коридоре, где было многолюдно. Регулус остановился, посмотрел на них с холодным любопытством. — Мисс Эванс, — сказал он ледяным тоном. — И мисс Кроуфорд. Чем обязаны? — Мы хотим узнать о Виктории, — сказала Пандора. — Она не отвечает на письма. Мы волнуемся. Регулус помолчал, разглядывая их. Потом перевёл взгляд на Лили — и в его глазах мелькнуло что-то странное. Не раскаяние — скорее, любопытство. — У меня есть весточка для вас, — сказал он тихо. — От Виктории. Но вы должны пообещать, что не расскажете моему брату. — Обещаем, — сказали Лили и Пандора хором. — Честное слово? — Регулус усмехнулся. — Этого достаточно. Слово леди — для меня не пустой звук. Даже если одна из леди — мисс Эванс. Он сделал ударение на фамилии, но Лили сдержалась. Они отошли в пустой класс, где Регулус коротко передал: Виктория жива, здорова, остаётся в Блэк-мэноре по своей воле, и у неё всё хорошо. Никаких подробностей, никаких объяснений. Только холодное: «Она сама вам напишет, когда сможет». — Но почему она не вернулась в школу? — спросила Лили. — Это не моё дело, — ответил Регулус. — И не ваше. Она сама решит, когда вернуться. Он вышел, оставив девушек в недоумении. — Что это значит — «по своей воле»? — спросила Пандора. — Как можно по своей воле пропускать учёбу? — Не знаю, — Лили покачала головой. — Но хотя бы она жива. Это главное. Через несколько дней пришло письмо — короткое, тёплое, без лишних деталей. Виктория писала, что у неё всё хорошо, что она в безопасности, что Вальбурга заботится о ней, и что она скоро вернётся. Ни слова о Сириусе. Ни слова о ссоре. Только «скучаю» и «берегите себя». Лили и Пандора облегчённо выдохнули, но тревога осталась. Слишком много недомолвок, слишком много тишины. В гостиной мародёров, куда Джеймс пустил девушек ради обсуждения новостей, Лили рассказала всё, что знала. — Она жива, у неё всё хорошо, она вернётся после Рождества. Больше ничего не известно. — И это всё? — Джеймс нахмурился. — Три недели молчания — и просто «всё хорошо»? — Видимо, да, — Пандора пожала плечами. — Она не хочет говорить о причинах. — А Сириус? — спросил Римус. — Она что-нибудь сказала о нём? — Ни слова, — ответила Лили. Питер, который всё это время молча жевал лакричную палочку, вдруг сказал: — Может, она его бросила? — Не твоё дело, Хвост, — отрезал Джеймс. — Просто предположение, — обиделся Питер. — Плохое предположение, — сказал Римус. — Виктория не из тех, кто бросает. К тому же бросить его она не может. Как бы это реально на звучало. Да и Вики из тех кто ждёт. — Или из тех, кто уходит, когда не ждут, — тихо сказала Лили. Все замолчали. Сириус, который сидел в кресле у окна и делал вид, что читает учебник по зельям (перевёрнутый вверх ногами, но никто не заметил), слышал каждое слово. «Вернётся после Рождества». Значит, не сейчас. Значит, она выбрала остаться там. С его матерью. С его отцом. С домом, который он ненавидел. А не с ним. Он перевернул страницу, хотя не прочитал ни слова. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным. Никто не должен знать, как больно. Никогда. А в Блэк-мэноре тем временем шла совсем другая жизнь. Там, где стены помнили столетия чистокровной гордости, где портреты предков осуждающе смотрели на каждого, кто осмеливался нарушать традиции, — там что-то менялось. Незаметно, постепенно, но менялось. Последние три недели Виктория почти не выбиралась из кровати. Постоянные приступы. Потери сознания. И вот наконец стало легче. Целители рекомендовали спокойное времяпровождение и минимум переживаний. Виктория обосновалась в библиотеке. Это была её новая территория — дубовых стеллажей, лестницы, которые двигались сами собой, и запах вековой пыли. Здесь хранились книги по тёмной магии, генеалогические свитки, проклятые фолианты — и несколько полок с маггловской литературой, которую Вальбурга держала «для контраста». Вальбурга велела принести мягкое кресло, пуфик для ног, маленький столик для чая и лампу с зелёным абажуром. Колдомедики сказали, что Виктории нужен покой, и Блэки сделали всё, чтобы его обеспечить. Она занималась здесь — профессора присылали задания через сов, и Виктория исправно их выполняла. Но чаще всего она просто читала. Книги спасали от мыслей о Сириусе, о Тее, о том, что будет дальше. Она читала «Гордость и предубеждение» — на маггловском, в стареньком потрёпанном издании, которое нашла на нижней полке. Потом «Джейн Эйр». Потом «Разум и чувства». Книги были её убежищем, её способом не сойти с ума от тишины и ожидания. Каждое утро в десять приходил колдомедик — высокий худой волшебник в лимонно-жёлтой мантии, с длинными нервными пальцами и тихим голосом. Он проверял давление, пульс, магический фон, задавал одни и те же вопросы. — Как спалось, миссис Блэк? — Хорошо, — отвечала Виктория, протягивая руку для диагностики. — Не врите, — колдомедик прикладывал палочку к её запястью. — Я вижу все ваши показатели. Вы спали пять часов. Это недостаточно. — Мне не спится. — Я выпишу вам успокаивающее зелье, — он доставал пузырёк с бледно-голубой жидкостью. — Принимать перед сном. И никаких книг после полуночи. — Вы строги, — улыбалась Виктория. — Я ответственен за две жизни, миссис Блэк, — он переводил взгляд на её живот. — Всё идёт нормально. Но вы должны отдыхать. И меньше волноваться. — Я постараюсь. Колдомедик кивал, собирал инструменты и уходил до следующего утра. Виктория оставалась одна. Она клала руку на живот — всё ещё плоский, без намёка на округлость. По вечерам она играла в шахматы с Орионом. Он сидел в кресле у камина, бледный, с тенями под глазами, но живой. Простуда отступила, и Орион снова чувствовал себя человеком. Иногда он читал вслух отрывки из старых фолиантов — трактаты по тёмной магии, которые Виктория слушала из вежливости. Но чаще они просто играли в шахматы. — Ваш ход, отец, — сказала Виктория, делая первый шаг пешкой на Е4. Орион подвинул коня, не глядя на доску. Он смотрел на огонь. — Вы сегодня задумчивы, — заметила Виктория. — Я всегда задумчив, — ответил Орион. — Просто обычно я это скрываю. — А почему сейчас не скрываете? Орион посмотрел на неё. В его глазах была усталость, но не та, от которой хочется спать, — другая. Глубокая. Та, что накапливается годами. — Потому что ты Блэк— сказал он. — Перед тобой не нужно носить маски. Ты уже доказала, что ты семья. — Чем? — удивилась Виктория. — Тем, что осталась. Когда Сириус ушёл, ты могла уйти тоже. Могла попросить мать забрать тебя. Могла написать Дамблдору. Но ты осталась. Ты выбрала сохранить этого ребенка, рискуя своей жизнью. Даже если у тебя и есть свои мотивы. Это много значит. — Мне некуда было идти, — тихо сказала Виктория. — Это неправда, — Орион покачал головой. Он подвинул ладью. — Шах. Виктория посмотрела на доску. Ладья Ориона угрожала её королю, но она не заметила угрозы — отвлеклась на разговор. — Вы меня обыграли, отец. — Ты отвлеклась, — сказал Орион. — В шахматах, как в жизни, нельзя отвлекаться. Иначе проиграешь. — Я запомню, отец. Они начали новую партию. Тишину нарушал только треск дров в камине да где-то наверху скрипели половицы — Вальбурга ходила по коридорам, проверяя, всё ли в порядке. — Вы любите Вальбургу? — спросила Виктория неожиданно. Орион замер. Фигура застыла в воздухе. — Странный вопрос, — сказал он, передвигая осере — Может быть, — Виктория не отвела взгляда. — Но я вижу, как вы смотрите друг на друга. Как она поправляет ваш плед, когда вы засыпаете в кресле. Как вы ставите её любимые цветы в гостиной. Это не просто привычка. Орион поставил фигуру на доску — слон на чёрное поле. — В нашей семье почти не было любви, — сказал он тихо. — Браки заключались по расчёту. По крови. По положению. Наши родители выбрали друг для друга — и мы подчинились. — И вы не жалеете? — Жалел, — признался Орион. — Первые несколько лет. Вальбурга была холодной, жёсткой, требовательной. Она хотела управлять всем — мной, детьми, домом. Я думал, что она меня не любит. Что она видит во мне только фамилию и состояние. Он подвинул ферзя, открывая линию для слона. — А потом? — Потом я заболел, — Орион усмехнулся. — Сильно. Колдомедики не давали гарантий. И Вальбурга… она не спала три ночи. Сидела у моей постели, держала за руку, молилась всем богам, которых презирала всю жизнь. Тогда я понял. Она не умеет говорить о чувствах. Но она умеет быть рядом, когда трудно. Виктория слушала, не перебивая. Она двигала пешки, но мысли были далеко. — А она? — спросила Виктория. — Вальбурга любила кого-то до вас? Орион помолчал. Долго. Так долго, что Виктория уже подумала, что он не ответит. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я никогда не спрашивал. Но я догадываюсь. — Расскажите, — попросила Виктория. Орион откинулся в кресле, уставился на огонь. — В её двадцать лет она была другой, — сказал он. — Мягче. Живе. Она смеялась — представляешь? Вальбурга Блэк смеялась. Настоящим смехом, не тем ледяным, которым она смеётся сейчас на балах. А потом её выдали замуж, и смех исчез. — Вы знаете, кто он был? — Не знаю, — Орион покачал головой. — Я никогда не хотел знать. Это её тайна. Её прошлое. Я имею право на её настоящее, но не на то, что было до меня. — Вы мудрый человек, отец, — тихо сказала Виктория. — Нет, — Орион усмехнулся. — Я просто старый. И уставший. С возрастом понимаешь, что не всё нужно знать. Не всё нужно контролировать. Некоторые вещи лучше оставить в покое. Он подвинул ферзя. — Мат. Виктория посмотрела на доску. Мат в три хода. Орион играл нечестно — но в шахматах, как в жизни, иногда побеждает тот, кто больше знает. — Вы меня сегодня уже второй раз обыгрываете, — сказала она. — Ты отвлекаешься, — повторил Орион. — На разговоры. На мысли. На прошлое. Не отвлекайся. — Легко сказать, — вздохнула Виктория. — Я не говорил, что это легко, — ответил Орион. — Я говорил, что это необходимо. Он начал расставлять фигуры заново. — Ещё партию? — Конечно, отец. Вальбурга приходила в библиотеку каждый вечер. Они пили чай и говорили о книгах. Это стало их ритуалом — тихие часы, когда не нужно было притворяться. — Матушка, Вы дочитали «Джейн Эйр»? — спросила Виктория, разливая чай по чашкам. — Дочитала, — Вальбурга взяла чашку, сделала глоток. — Мисс Эйр — достойная женщина. Сильная. Но глупая. — Почему глупая, Матушка? — Потому что она ушла от мужчины, которого любила. Из-за гордости. Из-за принципов. А потом вернулась — и получила его покалеченным, ослепшим. Если бы осталась, они оба страдали бы меньше. — Но она сохранила свою честь, Матушка, — возразила Виктория. — Она не согласилась быть любовницей. Она хотела быть женой. — И стала, — Вальбурга усмехнулась. — После того, как он потерял всё. Скажи, это не расчёт? — Скорее проверка судьбы, Матушка. Вальбурга задумалась. Долго смотрела на огонь в камине. — В моей молодости, — сказала она наконец, — у меня не было выбора. Меня выдали за Ориона, когда мне было двадцать. Я не любила его. Я любила другого. Виктория замерла. Вальбурга никогда не говорила о прошлом. Никогда. Это была территория, куда никто не смел ступать. — Что случилось? — осторожно спросила она. — Его звали Алберт, — Вальбурга смотрела в огонь, не видя ничего вокруг. — Он был нечистокровным. Сын полукровки и магглорождённой. Мои родители запретили мне даже думать о нём. А потом выдали за Ориона. — Вы страдали? — Я ненавидела Ориона, — призналась Вальбурга. — Первые годы. Я ненавидела его за то, что он не Алберт. За то, что он занял место, которое принадлежало другому. Но он был терпелив. Он ждал. И однажды я поняла, что не представляю жизни без него. — А Алберт? — Он умер, — Вальбурга произнесла это ровно, без эмоций, но Виктория заметила, как дрогнули её пальцы на чашке. — Через пять лет после моей свадьбы. Погиб в стычке с тёмными магами. Я плакала три дня. Орион держал меня за руку и ничего не спрашивал. Он знал. Он всегда знал. — Как вы узнали, что полюбили Ориона? — тихо спросила Виктория. — Я поняла, что не хочу его терять, — Вальбурга поставила чашку на стол. — Не потому, что он мой муж. Не потому, что он отец моих детей. А потому, что без него мир становится серым. Пустым. И это страшнее, чем любое проклятие. Виктория молчала, боясь спугнуть эту редкую откровенность. — Я не умею говорить о чувствах, — продолжила Вальбурга. — В моей семье это считалось слабостью. Но я умею быть верной. И я верна Ориону. Не потому, что должна. А потому, что хочу. — Это и есть любовь, Матушка, — тихо сказала Виктория. — Возможно, — Вальбурга взяла чашку снова. — Дай мне «Разум и чувства». Я хочу знать, что ты читаешь. Виктория протянула книгу. Вальбурга взяла её, полистала, нашла первую страницу. — Ты скучаешь по Сириусу? — спросила она неожиданно, не поднимая глаз. Виктория опустила взгляд. — Иногда, — призналась она. — Когда не злюсь. — Это нормально, — Вальбурга закрыла книгу. — Злость проходит. А скука остаётся. Или любовь. Она встала, поправила юбку. — Отдыхай. На следующей неделе приедет твоя сестра. — Спасибо, Матушка, — Виктория улыбнулась. Вальбурга кивнула и вышла, оставив Викторию одну в библиотеке. Виктория смотрела на огонь и думала о том, что Вальбурга Блэк, которая всю жизнь прожила по правилам, которая считала чувства слабостью, — на самом деле чувствовала глубже, чем кто-либо. Просто она научилась прятать это. Как учила себя не плакать. Как учила себя не жаловаться. Как учила себя не надеяться. По выходным приезжал Регулус. Он аппарировал прямо в сад, стряхивал снег с мантии и шёл в библиотеку, где Виктория обычно ждала его с чаем. — Как Хогвартс? — спросила она, когда он вошёл, отряхиваясь. — Как обычно, — Регулус сел в кресло, вытянув ноги. — Снейп злится на всех. Мародёры устраивают розыгрыши. Твои подруги скучают по тебе. — Лили и Пандора? — Да. Лили рвётся в бой, Пандора пытается её успокоить. — Они получили моё письмо? — Да. Лили выглядела так, будто готова была аппарировать к воротам и требовать тебя обратно. Виктория улыбнулась. Она скучала по подругам. По Лили с её огненным характером, по Пандоре с её книгами и верой в добро. — Что ещё? — Джеймс подарил Лили цветы, — Регулус поморщился. — Она сказала, что это глупо. Но улыбалась. — Они милые, — сказала Виктория. — Кто? Джеймс и Лили? — Все влюблённые. Регулус фыркнул, но не ответил. — Передай это Галатее, — Виктория протянула небольшой свёрток. — Укрепляющее зелье. Три капли в чай утром и вечером. — Она болеет? — спросил Регулус, пряча свёрток в карман. — Нет, — ответила Виктория. — Но пусть пьёт для профилактики. Зимой все болеют. Регулус не стал задавать лишних вопросов. Он знал: если Виктория просит, значит, это важно. Он просто кивнул и сказал, что передаст. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Лучше, — ответила Виктория. — Намного лучше. Колдомедики говорят, что всё идёт нормально. — А брат? Виктория отвела взгляд. — Я не хочу говорить о Сириусе. — Прости, — Регулус поднял руки. — Не буду. Они замолчали. Тишина была спокойной, не тяжёлой. В камине потрескивали дрова, где-то наверху часы пробили семь. — Матушка разрешила пригласить Галатею на каникулы, — сказала Виктория. — Правда? — Регулус удивился. — Она никого не приглашает. Никогда. — Я попросила. И она согласилась. — Странно, — Регулус покачал головой. — Она меняется. Я не знаю, хорошо это или плохо. — Хорошо, — твёрдо сказала Виктория. — Это хорошо. Поверь мне. — Ты единственная, кто так говорит, — заметил Регулус. — Может быть, я единственная, кто видит, — ответила Виктория. За несколько дней до Рождества в Блэк-мэнор приехала Галатея. Маленькая, светловолосая, с большими серыми глазами и вечным румянцем на щеках. Она вбежала в гостиную, бросилась на шею сестре и затараторила: — Вики! Вики, ты не представляешь, как я скучала! Тут так красиво! А можно я посмотрю библиотеку? Ты писала что вы там все переделали. А можно я поиграю с портретами? А они кусаются? — Не все, — улыбнулась Виктория, обнимая сестру. — Галатея, ты помнишь, это Вальбурга Блэк, мать Сириуса. Галатея сделала реверанс — неуклюжий, по-детски трогательный, с запутавшимися ногами. — Здравствуйте, миссис Блэк. Спасибо, что пригласили меня. Вальбурга посмотрела на девочку долгим взглядом. Галатея была похожа на Викторию — те же черты, та же бледность, тот же упрямый подбородок. Только младше. И живее. — Ты похожа на сестру, — сказала Вальбурга. — Тоже бледная. Будешь пить укрепляющее зелье. — Да, мэм, — пискнула Галатея. — И никаких глупостей. Портреты не кусаются, если с ними вежливо разговаривать. — Я буду вежливой, мэм! Вальбурга кивнула и вышла, но на пороге остановилась. — Виктория, — сказала она. — Твоя сестра остаётся до Рождества. Комната для неё готова. — Спасибо, Матушка, — ответила Виктория. Галатея смотрела на закрытую дверь. — Она страшная, — прошептала девочка. — Она просто не умеет улыбаться, — сказала Виктория. — Но она добрая. По-своему. — Как Сириус? Виктория помолчала. — Да, — сказала она наконец. — Как Сириус. Они пошли в библиотеку — показывать Тее книги, лестницы и портреты, которые не кусались, если с ними вежливо разговаривать. Галатея бегала между стеллажами, смеялась, задавала тысячу вопросов. Виктория отвечала, улыбалась и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. В доме Блэк что-то менялось. Незаметно, постепенно, но менялось. Словно открыли окно после долгой зимы, и свежий воздух ворвался в затхлые комнаты. Дышать стало легче. Всем. Даже портреты на стенах, казалось, смотрели мягче. Даже Вальбурга, проходя мимо библиотеки, услышав смех Галатеи, позволила себе лёгкую улыбку — ту самую, которой не пользовалась двадцать лет. Рождество приближалось. И никто не знал, что оно принесёт. Но в Блэк-мэноре впервые за долгое время пахло не пылью и воском, а елкой и мандаринами. И это было началом чего-то нового. В Хогвартсе тем временем Лили и Пандора строили планы на каникулы. Они не могли поехать к Виктории, но они могли ждать. И надеяться. — Она вернётся, — сказала Лили, глядя в заснеженное окно. — Обязательно