Клубничные зайцы и тыквенные пироги

      Душеньке определённо не нравилась эта затея. Но когда родители силой впихивают в машину и закидывают розовый чемодан в багажник — тут уж выхода нет. Наверное остаётся только выпрыгнуть на обочину, когда машина снизит скорость на очередном повороте, но Душа благоразумно решает, что сломанной конечности ему уж точно не нужно. И без того тошно. Поэтому полностью смирившись со своим безвыходным положением что-то угрюмо тыкает в телефоне, сидя на задних сидениях машины.       По какой-то, известной только родителям причине, несомненно, очень важной они решают, что самое то перед 11 классом — засунуть его в глухую деревню к бабушке на лето. Не на месяц, не на неделю, как бывало в детстве, а на два, мать его, долгих месяца скуки без интернета и своих друзей, с которыми у него было куча планов, «вообще-то!».       Жираф от таких новостей ужасно расстраивается и даже начинает писать, что напьётся с горя и некому будет его до дома дотащить. Душенька отвечает неловким смехом и мемом с первой попавшейся обезьянкой. Обстрел со всех фронтов, не иначе!       Родители что-то лепетали про целительный «свежий воздух», или твердили другой любимый аргумент: «отдохнёшь наконец от своих гаджетов!», и наконец, финальной босс, тяжёлая артиллерия, после которой любой протест почти противозаконен — «такая помощь бабушке, она уже совсем старенькая!». С последним то он и не стал спорить, лишь уныло пошёл искать чемодан и скидывать в него свои пожитки.       Все их аргументы не звучали убедительными хоть на каплю, поэтому и звенели в его ушах фальшивыми монетами всю дорогу из города. Душа заглушал их голоса громкой музыкой в наушниках. А теперь он стоял посреди бабушкиной гостиной, и запах старого дерева, пыли и чего-то терпко-травяного бил в нос сильнее родительских доводов.       Он тяжело вздохнул, скинув на пол чемодан цвета «перекормленного фламинго» — его любимый, ярко-розовый. Единственное насыщенные пятно в этом царстве выцветших обоев и потемневших от времени половиц. Розовая футболка с едва заметным логотипом какой-то группы казалась здесь вызывающе нелепой. Он сунул руку в рюкзак, нащупывая гладкий корпус камеры — его спасательный круг, его связь с нормальным миром. И сразу же вытащил телефон.       В углу экрана красовалась одна жалкая полоска. Интернет? Забудь. Соцсети? Как в каменном веке. Громко фыркнул, плюхнулся на старый диван, подняв облачко пыли, и закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот останутся смотреть на потолок. Он чувствовал себя изгоем, наказанным за какие-то мифические провинности. — Дуся, не кисни, — донесся из кухни голос бабушки, такой же сухой и потрескавшийся, как кора старой яблони во дворе, — Комнату гостевую я прибрала. Иди, располагайся.       «Дуся». Он ненавидел это уменьшительно-ласкательное прозвище. Если в детстве оно звучало вполне сносно, то теперь вызывало лишь накатывающую неловкость (в семнадцать-то лет!) и робкую надежду, что никто и никогда это не услышит.       Душа мрачно поднялся, волоча чемодан за собой по скрипучим доскам коридора. Комната… маленькая, заставленная громоздкой и старой мебелью. Кровать с пружинным матрасом, который наверняка скрипел ещё громче старого пола. Комод с облупившейся краской и окно, выходящее на соседний участок. На подоконнике — горшок с каким-то чахлым растением. И никакого намёка на розовый, только пыль и уныние.       Он расстегнул чемодан, вывалив на кровать кучу розовых, белых и чёрных вещей. Первым делом достал камеру — свою зеркалку в чехле нежно-розового оттенка. Поставил её на комод, чтобы она хоть как-то скрашивала совершенно не радующую реальность. Потом выудил из кармана рюкзака значок — два зайчика, обнимающих клубнику. Прицепил его на ремешок камеры. Лучше. Уже чуть роднее.       Следом из глубины рюкзака появился чупа-чупс. Клубничный. Он снял обертку и сунул леденец в рот, с мрачным видом разглядывая пейзаж за окном: огород, сарай, забор, за которым виднелся чужой дом, и бескрайние поля, уходящие к лесу. Глухомань. Полная.       Разбирать вещи не хотелось категорически. Он достал ноутбук, подключил его — слава богу, вай-фай тут был, хоть и медленнее черепахи. Надежда! Но дискорд с лучшим другом тормозил так, что картинка распадалась на пиксели, а звук напоминал речь из блендера. «Ты где? Там что, каменный век?» — донесся голос смеющегося до коликов в животе Жирафа. Душенька простонал в ответ что-то невнятное и отключился. Безнадёга.       Душа отшвырнул ноутбук на кровать, где он мягко плюхнулся на груду розовых футболок. Жираф, оставшись один в дискорде, наверное, сейчас ржет до слёз, представив его в этой пыльной клетке. Он пнул ногой розовый чемодан — единственный яркий свидетель его прежней жизни.       «Целительный свежий воздух» пах через щели в рамах пылью и какой-то травяной настойкой бабушки. «Отдых от гаджетов» обещал быть мучительным. А «помощь бабушке»… Душа вздохнул. Бабушка, слава всем богам, была довольно бодрой старушкой, способной и огород прополоть, и пирог испечь. Помощь ему тут нужна была куда больше.       Тяжесть безнадеги висела в маленькой комнате гуще бабушкиной пыли. Душенька уставился в потолок, медленно рассасывая клубничный чупа-чупс и махая одной ногой в воздухе. Мысли крутились, как заевшая пластинка: «Два месяца. Два. Месяца. Без нормального интернета. Без Жирафа и его идиотского смеха. Без кофейни на углу…».       Он уже мысленно составлял список «100 причин, почему я умру от скуки в деревне», когда скрип входной двери и оживленные голоса ворвались в тишину дома.       Бабушка засуетилась в прихожей. — О, Сашенька приехала! И Ося с тобой? Ах ты, выросла моя девочка! — её голос, обычно сухой, вдруг потеплел, зазвенел как колокольчики.       Сашенька? Ося? Душенька насторожился, невольно приподнявшись на локте. Соседи? Новые жертвы этой «целительной глуши»? Любопытство, хоть и кислое, пересилило уныние, он перекатился одним движением к окну, стараясь не скрипеть пружинами матраса, и осторожно отодвинул кружевную занавеску.       Во двор соседнего дома — такого же старого, но явно более ухоженного, с яркими цветами на подоконниках — только что въехала машина. Из неё выпрыгнула женщина (видимо, та самая Сашенька) и начала что-то выгружать из багажника, но Душеньку заинтересовал другой пассажир.       Парень. Высокий, на голову выше его самого, поджарый, но с какой-то неловкой угловатостью в движениях, будто его конечности ещё не до конца подчинялись командам мозга. Длинные, иссиня-чёрные волосы были стянуты в небрежный хвост на затылке, а несколько прядей выбились и развевались на ветру, мешая его взору.       Он что-то оживленно говорил матери, размахивая руками, и даже отсюда было видно, как активно работает его мимика: брови взлетали к волосам, глаза широко распахивались, губы растягивались в беззаботной улыбке, обнажая ровные зубы. Он выглядел как само воплощение летней энергии, контрастируя с унылым пейзажем и подавленным состоянием самого Душеньки.       Парень легко схватил огромный рюкзак и коробку, явно переполненную чем-то, и направился к крыльцу, при этом умудрившись спотыкнуться на ровном месте о невидимый камушек, что, впрочем, не помешало ему тут же ловко восстановить равновесие с нелепым, но обаятельным вихлянием.       «Ходячий ураган», — подумал Душенька с лёгким, невольным внутренним фырканьем. Но что-то в этой неуклюжей жизнерадостности… цепляло. Хотя бы потому, что это был не пыльный комод и не чахлое растение на подоконнике.       Спустя пару часов, когда Душенька уже смирился с идеей развешивания своих розовых футболок в бабушкином шкафу (ещё один удар по его эстетике), раздался стук в дверь. Не в парадную, а в ту, что вела прямо во двор, к огороду. — Дуся! — крикнула бабушка из кухни, — Сходи, открой, это, наверное, соседский Оська, Сашин сын! Познакомитесь как раз!       Оська? Душенька поморщился. «И меня она зовёт Дуся… Ладно, видимо не только мне от этого краснеть». Он поправил футболку, на автомате потрогал левое ухо, спрятанная под волосами — сережка была на месте — и пошел открывать, уже предвкушая неловкость знакомства с этим «ураганом».       За дверью стоял он. Близко. Душенька невольно отступил на шаг, когда осознал это. Парень был действительно высоким, и его легкая неуклюжесть вблизи казалась ещё более очевидной. Он чуть ссутулился, словно стесняясь своего роста. В глазах, тёмных и живых, мелькнуло что-то похожее на смущение, но тут же сменилось привычной широкой улыбкой. — Привет! — голос у него оказался тёплым, чуть ниже, чем можно было ожидать, — Я Обсидиан. Ну, все зовут Обси. Мы живем тут рядом, — он кивнул в сторону своего дома, — Бабушка твоя с моей пирог печёт, а моя мама прислала меня… ну… типа, познакомиться, чтобы тебе не скучно было, — Обси немного замямлил последнюю фразу, и кончики его ушей едва заметно покраснели.       Душенька молча кивнул, оценивая, пробуя сказать про себя: «Обсидиан… Обси». Необычное имя. Под стать его внешности. Он заметил характерный нос с небольшой, но четкой горбинкой и снова эти невыносимые глаза — тёмные пучины, искренние, открытые, с мелкими лучиками морщинок от частых улыбок. «Плюшевый мишка», — промелькнула мысль, несмотря на внешнюю «грозность» из-за роста и чёрных волос. — Я Душенька, — наконец выдавил он из себя, чувствуя, как его собственные щёки начинают предательски теплеть. «Дуся, блин…», — Просто… Душа, обычно, — поспешил добавить, избегая прямого взгляда. — Душа? Круто! — Обси искренне оживился, как будто услышал самое интересное имя на свете, — Значит, ты… типа, душевный? — он засмеялся, и смех у него был лёгким, немного сбивчивым, как и его походка. Душенька невольно фыркнул — не то чтобы смешно, но… заразно как-то. — Ну, пытаюсь, — пробормотал он, наконец подняв взгляд и тут его внимание привлекло движение в руке Обси — там что-то извивалось. Что-то зеленое… и многоногое. — О! — Обси заметил его взгляд и с гордостью поднял руку повыше, — Смотри, гусеница! И какая здоровая! Нашёл у вас под крыльцом, красавица же? — он протянул руку чуть ближе, его лицо светилось чистым, детским восторгом.       Душенька отпрянул, как от огня. Все его тело напряглось в одном порыве — бежать. Насекомые! Его личный кошмар, особенно такие… мясистые… и явно голодные. — Фу! Убери! — вырвалось у него на октаву выше обычного. Он отшатнулся ещё дальше, наступив на порог, — Что с ней делать-то?! Она же… ползает!       Обси замер, его восторг сменился искренним недоумением, смешанным с обидой. Он аккуратно прикрыл гусеницу ладонью, защищая её от резкой реакции нового знакомого. — Как что? Смотреть! Она же классная! Скоро вот бабочкой станет, — произнес он с такой убежденностью, что Душеньке на мгновение стало даже немного стыдно за свою панику. Но только на мгновение. Вид зелёного, извивающегося тельца вызывал чисто физиологическое отвращение. — Ну… классная… — неуверенно пробормотал Душенька, всё ещё держа дистанцию, — Только… подальше от меня, пожалуйста.       Обси вздохнул, явно разочарованный, но послушно опустил руку с драгоценной находкой подальше от Душенькиного пространства. — Ладно… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. Неловкая пауза повисла в воздухе, густая, как патока. Душенька чувствовал, как жар от щёк постепенно распространяется на шею. «Отличное начало, Дуся, напугал парня своей истерикой из-за букашки».       Но тут Обси снова улыбнулся, смущение словно сдуло ветром, он указал подбородком на дальний конец огорода, где за забором виднелась просёлочная дорога, уходящая в сторону леса. — Слушай, а не хочешь… прогуляться? Я тут знаю места — лес рядом и речка есть. Может, нам не так тут и скучно будет? — он смотрел на Душеньку с такой открытой, почти наивной надеждой, что отказаться было невозможно. Да и что ему тут одному делать? Смотреть на пыль и упиваться своим горем?       Душенька с облегчением вздохнул, но внутри что-то дрогнуло. Этот «ходячий ураган», несмотря на гусеницу и неуклюжесть, излучал какую-то притягательную теплоту. Да и предложение звучало куда лучше, чем сидение в комнате с умирающим вайфаем. — Ладно, — он кивнул, стараясь звучать равнодушно, но чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх, — Только… — он бросил осторожный взгляд на руку Обси, — …без попутчиков?       Обси рассмеялся, звонко и заразительно. — Без попутчиков! — пообещал он, аккуратно опуская гусеницу на лист лопуха у забора, — Она тут подождёт. Пойдем?       Они вышли за скрипящую калитку, которую будто не смазывали с самого момента установки. Солнце, уже клонясь к вечеру, заливало всё тёплым золотом и слепило глаза. Воздух, чистый и непривычно свежий после городской гари, наполнял легкие, Душенька невольно глубоко вдохнул. Обси шёл чуть впереди активно жестикулируя, его длинные ноги легко преодолевали неровности дороги, когда он что-то рассказывал о деревне, о бабушке, о том, куда они сейчас идут.       Душенька слушал вполуха, по большей части внимательно наблюдая за Обси. За тем, как ветер играет выбившимися прядями его чёрных волос, как увлечённым огнём светятся его глубокие глаза. Он наблюдал за живой игрой эмоций на его лице, за тем, как он, увлекшись рассказом, чуть не упал, но снова ловко поймал равновесие, смущенно хмыкнув в сторону. И Душенька вдруг поймал себя на мысли, что эта неуклюжесть… она какая-то милая. И что щёки у Обси, когда он смеялся над своей же оплошностью, порозовели самым что ни на есть трогательным образом.       Он достал из кармана телефон. Всё та же одна унылая полоска. Но какая разница? Он незаметно поднял камеру, сняв крышку с объектива. Бабушкин дом, тоска, пыль — всё это осталось позади, на экране теперь был только Обси: его профиль на фоне золотых полей, легкая улыбка, играющая на губах, и тёплый, живой свет в глазах, отражающий закатное солнце. Душенька нажал на спуск. Щёлк. Первый кадр лета. Первый кадр чего-то… нового и, возможно, не такого уж и страшного.       «Может, и правда, не так уж скучно?» — подумал он, догоняя Обси, который уже махал ему рукой, показывая на тропинку, уходящую в тень высоких, шумящих на ветру деревьев. В груди что-то трепетно качнулось, как листок на ветру. Страх перед гусеницей ещё не прошёл, но его уже оттесняло другое чувство — любопытство и лёгкое, едва уловимое предвкушение.       Тропинка вилась между высоких трав, осыпанных пыльцой и мелкими белыми цветами, в которые Обси то и дело тыкал пальцем, бормоча их названия — «тысячелистник», «клевер», «а вот это — зверобой, бабушка чай из него заваривает». Душенька шёл следом, стараясь не наступить на слишком много живого и ползучего, камера болталась у него на шее, почти как амулет.       Лес встретил их прохладой и густым, смолистым ароматом, который приятным теплом растекался во вздымающейся груди. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны сосен и берёз, рисуя на земле неповторимые узоры. Обси, казалось, знал здесь каждую кочку, каждое дерево с причудливым сучком. Он то показывал на дупло, где «точно живет сова, я слышал!», то останавливался, прислушиваясь к стуку дятла где-то в вышине. — А вот тут, — Обси свернул с основной тропинки, продираясь сквозь кусты орешника, — самое классное место спрятано!       Душенька, не без труда протискиваясь за ним (потому что колючки цеплялись за его розовую футболку), вышел на небольшую поляну. И замер. Перед ним открывался вид на изгиб реки. Вода здесь разливалась больше в широком русле, чем у мостика при въезде в деревню, солнце играло бликами на темной глади, а противоположный берег густо зарос ивняком, склонившимся к воде. Тишина стояла почти священная, нарушаемая только стрекотом кузнечиков да редким всплеском рыбы. — Красиво, да? — Обси обернулся, и Душенька увидел в его глазах неподдельную гордость первооткрывателя. Он ждал оценки. Ждал, затаив дыхание, чуть склонив голову набок, как щенок, принесший любимую игрушку.       Душенька не смог сдержать легкой улыбки. Это действительно было красиво. Совсем не то, что он ожидал от «глуши». Он поднял камеру, наводя объектив на водную гладь, на отражение облаков. — Да, — выдохнул он, нажимая на спуск, — Неожиданно, — Душа опустил камеру и добавил, глядя уже на Обси: — Спасибо, что показал.       Щёки Обси, и без того слегка розовые от ходьбы, вспыхнули ярче вечернего неба. Он быстро отвёл взгляд, засуетился, срывая травинку. — Да не за что! Я… я тут часто бываю, когда хочется тишины. Хотя, — он озорно блеснул глазами, — тишина тут относительная. Слушай!       Он замолк, и Душенька услышал — из зарослей ивняка донеслось негромкое кряканье, потом ещё одно, и вот уже целая вереница утят, как маленькие пушистые комочки, плыла за важной уткой-мамой вдоль берега. — Ага, они тут живут! — прошептал Обси, сияя, — Вон, гнездо, думаю, в тех корнях.       Душенька снова поднял камеру. Вид утят был невероятно мил, но его взгляд упорно возвращался именно к Обси. К тому, как тот присел на корточки, стараясь быть незаметным, как его лицо, обычно такое подвижное и громкое, сейчас выражало сосредоточенную нежность. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Душенька навел объектив. Щёлк.       Звук заставил Обси вздрогнуть и обернуться. — Ты меня снимаешь? — спросил он, и в голосе прозвучало не смущение, а скорее удивление и… любопытство.       Душенька почувствовал, как жар поднимается к его ушам, он быстро опустил камеру. — Ну… видок был такой эпичный — утят выслеживаешь, как спецагент, — пошутил он, стараясь звучать как можно более небрежно, но внутри всё сжалось от неловкости. И зачем он это сейчас сделал?       Но Обси рассмеялся — тот самый легкий, сбивчивый смех, который уже начинал казаться Душеньке знакомым и… приятным. — Ага, агент Обси на задании! База, вы меня слышите, приём, приём! — посмеиваясь встал он и отряхнул шорты от невидимой пыли, — Ладно, пошли дальше? Я тебе ещё одно место хочу показать, там старый дуб есть, огромный и на него можно залезть, вид — огонь!       Они шли обратно к извилистой тропинке, и Душа чувствовал странное облегчение. Неловкость рассеялась так же быстро, как появилась и Обси снова заговорил, рассказывая какую-то историю про то, как в прошлом году пытался с этого дуба спрыгнуть в реку, но передумал в последний момент, потому что увидел в воде «какое-то шевеление, наверное, сом здоровый!». Он размахивал руками, смеялся над собой, и Душенька неожиданно ловил себя на том, что уже смеётся вместе с ним. Искренне. Звонко. До боли в щеках. И даже толкал Обси в бок локтем, когда тот особенно смешно описал свое паническое бегство с ветки. — Ой! — Обси фыркнул от неожиданности, но не отстранился, наоборот, он слегка подтолкнул Душеньку в ответ, плечом к плечу, — Толкач!       Контакт был мимолетным, но Душенька ощутил тепло сквозь ткань футболки, и силу в этом легком толчке. Его щёки снова вспыхнули, и он засмеялся громче, чтобы скрыть своё внезапное смятение. — Сам толкач! — огрызнулся он, но беззлобно.       Они дошли до того самого дуба, который и правда был исполинским, могучим, с раскидистыми ветвями, тянущимися по всему небу, если смотреть на него стоя снизу. Обси, не раздумывая, схватился за нижнюю толстую ветку и легко подтянулся, демонстрируя неожиданную ловкость. — За мной, не бойся, ветки крепкие!       Душенька колебался. Лазать по деревьям? Это явно было не в его списке городских развлечений, но вид сверху манил и азарт в глазах Обси был слишком заразителен, чтобы остаться внизу. Он снял камеру с шеи, аккуратно повесил её на сучок повыше, и, преодолевая легкую дрожь в коленях, последовал за Обси. Ветки были шершавыми, пахли древесиной и смолой, ощущаясь под ладонями постепенно утекающим дневным теплом.       Подъём оказался проще, чем он думал. Уже скоро они сидели рядом на толстой ветке, высоко над землей, свесив ноги и болтая ими, иногда специально слегка задевая друг друга.       Отсюда деревня казалась игрушечной: кроны деревьев расступались, открывая вид на поля, уходящие к горизонту, на извилистую ленту реки, на крошечные домики под красными и зелёными крышами. Вечернее солнце окрашивало все в тёплые, медовые тона, воздух тут был чистым и прохладным. — Видал какая красота? — гордо произнес Обси, его плечо вновь легонько коснулось плеча Душеньки, — Я же говорил!       Душа молча кивнул, он вновь не смог оторвать взгляда. Это было… потрясающе. Совсем не то унылое захолустье, которое он представлял так долго у себя в голове. Здесь была своя, дикая и настоящая красота и чувство высоты, свободы, что не могло не захватывать дух. По инерции сразу же потянулся за камерой, висящей рядом. — Подожди, — тихо сказал Обси, — Посмотри просто. Без объектива.       Душенька замер и взглянул из под ресниц на парня, рука застыла в воздухе. Тот смотрел не на панораму, а прямо на него. В его тёмных глазах отражалось закатное небо и что-то ещё… что-то тёплое и внимательное. Душенька почувствовал, как сердце странно ёкнуло и медленно опустил руку. — Ладно, — прошептал он, — Просто посмотрю.       Они сидели молча. Тишина леса обволакивала их, наполненная шелестом листьев и далёкими птичьими голосами. Плечо к плечу. Тепло от тела Обси было ощутимо даже сквозь тонкие футболки, Душенька чувствовал каждое лёгкое движение соседа, его дыхание. Замечая, что и собственное дыхание почему-то участилось.       Он украдкой вновь взглянул на профиль Обси: прямой нос с горбинкой, длинные чёрные ресницы, расслабленные губы. И снова почувствовал, как его щёки начали гореть от такой неожиданной близости.       Обси тоже повернул голову, их взгляды встретились. И застряли. На миг показалось, что время остановилось и застыло в моменте соприкосновения их внимательных взоров. В глазах Обси мелькнуло что-то неуловимое — удивление? Смущение? — и он быстро отвел взгляд, уставившись на свои кроссовки внизу, его уши стали пунцовыми. — Э… пора, наверное, спускаться, — пробормотал он, голос звучал непривычно глухо, — бабушки, наверное, пирог уже достали. Да и совсем стемнеет скоро. — Да… наверное, — согласился Душенька, чувствуя, как комок застрял в горле. Он не мог объяснить, что сейчас произошло. Вроде просто взгляд. Но он оставил после себя странное, трепетное ощущение в груди, как будто внутри порхали те самые бабочки, в которую должна была превратиться зеленая гусеница Обси.       Спускались они молча, сосредоточенно, избегая смотреть друг на друга. Неловкость висела в воздухе, но это была уже не прежняя неловкость чужих людей. В ней было что-то новое, щемящее и одновременно заставляющее щёки гореть.       Когда шли обратно по деревне, мимо бабушкиного дома, где в окнах уже засветились огоньки, Душенька вдруг остановился. — Обси?       Тот обернулся, всё ещё слегка розовый. — А? — Спасибо. За… за сегодня, — Душа неловко потоптался на месте. — Было… не скучно. Совсем.       На лице Обси расцвела медленная, сияющая улыбка, которая растопила остатки неловкости. Она была такой искренней, такой теплой, что Душенька невольно улыбнулся в ответ. — Да не за что! — Обси махнул рукой, но его глаза светились. — Завтра покажу ещё кое-что! Если хочешь, конечно. — Хочу, — ответил Душенька быстро, даже не задумываясь. — Отлично! Тогда… до завтра! — Обси повернулся и зашагал к своему дому. Он обернулся разок, помахал рукой, и скрылся за калиткой.       Душенька стоял посреди дороги, вдыхая вечерний воздух, пахнущий дымком из труб и скошенной травой. В голове приятно гудело. Гусеницы, смех, тёплые плечи на ветке дерева, закат и… этот взгляд. Он сунул руку в карман, нащупывая чупа-чупс. Клубничный. Сладкий.       Заходя в дом к бабушке, которая вручила ему кусок ещё тёплого пирога с яблоками, он вдруг осознал: телефон лежал в кармане нетронутым весь вечер. И мысль о том, чтобы проверить соцсети или написать Жирафу, даже не пришла ему в голову. Вместо этого перед глазами стоял дуб, река и улыбающееся лицо Обси с пунцовыми ушами.       Душа откусил пирог, он был чертовски вкусным. Как и это странное, новое чувство, тихо поющее где-то под ребрами. Может, два месяца — это не так уж и долго? Особенно если завтра снова будет Обси и его неуклюжий, заразительный восторг от мира, который Душенька только начинал по-настоящему видеть. И снимать.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Утро в деревне встретило Душеньку не пыльной тишиной, а настойчивым стуком в оконное стекло. Он громко выдохнул, зарываясь лицом в подушку, пахнущую бабушкиным травяным мылом. Городской ритм требовал сна до полудня, но здесь… — Душа, просыпайся! — донесся с улицы знакомый, чуть сбивчивый голос. — Солнце уже высоко!       Душенька нехотя приоткрыл один глаз, за окном маячила фигура Обси. Длинные черные волосы были снова собраны в небрежный хвост, лицо сияло утренней энергией, а в руке он держал… нет, не гусеницу (Фух), а два велосипеда — один старый, видавший виды «Урал», другой чуть поменьше и женский, но явно на ходу.       Внутри что-то кольнуло — не раздражение, а скорее удивлённое оживление. Он вчера действительно согласился? И вот этот «ураган» уже тут, в семь утра, будто они договорились встретится в такую рань. Душенька с неохотой выкарабкался из постели, натянул первую попавшуюся футболку (розовую, конечно, с полустёртым принтом) и, потягиваясь, вышел во двор. — Привет, — буркнул он, потирая глаза. Утро было свежим, пахло росой и травой, птицы пели совсем рядом. — Привет! — Обси буквально излучал энергию, — Я нашел бабушкины велики! Один хоть немного скрипит, но едет! Поехали к реке? Там классно утром, народу нет!       Душенька окинул «Урал» скептическим взглядом. Руль был высокий, седло — как доска, но глаза Обси горели таким неподдельным энтузиазмом, что отказаться было равносильно преступлению против… против чего? Против этого странного, нового чувства лёгкого азарта? — Ладно, — сдался он. — Только если упаду с этого динозавра — виноват будешь ты.       Обси рассмеялся, его смех, как всегда растёкся приятной дымкой по телу. — Не упадешь, я же рядом! Поехали!       Дорога к реке оказалась ухабистой и грунтовкой. Душенька быстро понял, почему Обси предупредил про скрип. «Урал» вилял, подпрыгивал на кочках и отчаянно скрежетал где-то в районе заднего колеса, но странное дело — это не раздражало. Напротив.       Ветер бил в лицо, сдувая остатки сна, солнце грело спину, а впереди, ловко лавируя между выбоинами, мчался Обси. Его длинные ноги легко крутили педали, черный хвост развевался, как знамя. Он обернулся, крикнул что-то неразборчивое, и Душенька поймал его широкую, беззаботную улыбку и сам невольно улыбнулся в ответ, забыв в моменте и про скрип и про неудобное седло.       Река утром была совсем иной, чем вчера вечером. Вода казалась прозрачнее, холоднее, а солнце играло на мелководье тысячами бликов. Они оставили велосипеды у кустов ивы. — Будем купаться? — невинно спросил Обси, уже стаскивая футболку через голову.       Душа замер. Купаться? Он не планировал… Но вид Обси, стоящего на берегу в одних шортах, заставил его сдавленной грудью сглотнуть воздух. Парень был поджарым, крепким, с чёткими линиями плеч и спины, которые не были видны под мешковатыми чёрными футболками. Загар ложился ровно, подчеркивая мышцы, работавшие при каждом движении. Душенька резко отвёл взгляд, почувствовав, как жар удушливым пожаром разливается по щекам. — Вода… наверное, холодная? — пробормотал он, копаясь в карманах шорт, будто ища что-то важное. — Бодрящая! — уверенно заявил Обси и, разбежавшись, плюхнулся в воду с громким всплеском. — Ого, класс! — вынырнул он, отряхиваясь, как собака, брызги полетели во все стороны.— Заходи, не бойся!       Боялся Душа не воды, он боялся этого внезапного смущения, сжавшего в тески грудь, но отступать было поздно, согласился же поехать. Стянув футболку (усиленно стараясь не думать о том, как он выглядит по сравнению с Обси), он осторожно зашёл в воду. Холод обжег кожу, заставив непроизвольно вскрикнуть. — А-а, да она ледяная! — Привыкнешь! — засмеялся Обси, подплывая ближе. Вода стекала по его улыбающемуся лицу, с длинных ресниц, делая тёмные глаза ещё более глубокими и… притягательными. Он был так близко, что Душенька почувствовал легкое головокружение. От холода? Или от чего-то другого?       Обси вдруг нырнул и появился сбоку, плеснув водой прямо в Душеньку. — Эй! — вскрикнул тот, отпрыгивая и сам ответив брызгами. Началась водная дуэль. Они смеялись, толкались, пытались утопить друг друга понарошку, и неловкость растворилась в брызгах и общем веселье.       Душенька ловил себя на том, как его взгляд цепляется за капли воды на груди Обси, за линию его скулы, за то, как он закидывает мокрые волосы назад.       А когда Обси, пытаясь увернуться, случайно схватил его за руку, чтобы не упасть, Душенька почувствовал, как по спине пробежали мурашки, совершенно не связанные с холодом воды. Прикосновение было мимолетным, но оставило после себя странное, трепетное тепло.       Выбравшись на берег и растянувшись на траве под солнцем, они молчали, пытаясь oтдышаться . Вода с тела испарялась, оставляя лишь прохладу. Душенька закрыл глаза, чувствуя, как утреннее солнце прогревает кожу, пробиваясь между ветвями. Рядом с собой он слышал ровное дыхание Обси.       Душа, прикрыв глаза рукой и оставив едва заметную щёлку, украдкой посмотрел на соседа. Обси лежал на спине, руки за головой, глаза закрыты, мокрые волосы растрепались, несколько темных прядей упали на лоб. Солнечный свет играл на его влажной коже, подчеркивая рельеф ключиц, спокойную линию губ. Он выглядел… уязвимым. И слишком красивым. Душенька быстро отвёл взгляд, сердце застучало чаще. «Зачем я на него пялился?!» — пронеслось в голове. — Эй, Душ, — тихо сказал Обси, не открывая глаз. — М? — А ты… а ты умеешь печь? Твоя бабушка вчера пирог классный испекла.       Вопрос был неожиданным. Душенька сел. — Ну… да, немного. Торты в основном люблю делать. Бабушка научила азам, а потом сам в интернете рецепты искал, — он смущенно потрогал мокрые волосы. Хвастаться кулинарными навыками было как-то… в новинку, почти странно.       Обси открыл глаза и повернул голову, в его взгляде был неподдельный интерес. — Правда? А… а ты можешь научить? Я только тыквенные пироги умею, бабушка моя ещё давно научила. А торты — это же совсем другой уровень, очень круто!       Взгляд Обси был таким открытым, таким… восхищенным, что Душенька почувствовал, как уши вновь наливаются жаром от этой внезапной откровенности. Он застенчиво улыбнулся и отвёл глаза. — Ну… попробовать можно, если ингредиенты найдутся у твоей бабушки или у моей. — Найдём! — уверенно заявил Обси, садясь и брызгая каплями воды, — Это же будет бомба! Торт от Души! — он засмеялся над своей шуткой, и Душенька не удержался, толкнул его в бок. — Такой ты дурак! — Ой! — Обси лишь фыркнул в ответ, но не отпрянул, а легонько толкнул обратно. Плечи их коснулись, и солнечное тепло смешалось с теплом от его тела. Душенька замер, растворившись в этом простом касании, всем существом ловя миг. И хоть он и длился доли секунды, казалось, что время остановило свой ход. Душа не отстранился. И Обси — тоже.       Они сидели так, плечом к плечу, смотря куда-то вдаль, на сверкающую реку. Молчание повисло между ними, но оно было уже не неловким, а… наполненным. Наполненным чем-то трепетным, невысказанным. Воздух словно сгустился, стал сладким и тягучим, как мед. Душенька чувствовал каждый вдох Обси рядом, слышал, как тот слегка сглотнул. Его собственные щёки горели, а в груди трепетало что-то маленькое и взволнованное, как пойманная в сачок бабочка.       Обси первым нарушил тишину, вставая и отряхиваясь от травы, его уши были ярко-розовыми. «Прелесть» подумал Душа, наблюдая за ним со стороны. — Ладно… пора, наверное. Бабушка моя наверняка уже завтрак ждёт. И… и велосипеды надо вернуть. — Да, — тихо согласился Душенька, тоже поднимаясь. Он избегал прямого взгляда, но краем глаза видел, как Обси нервно поправлял свой хвост. «Он тоже это чувствует?» — пронеслось в голове. Эта мысль вызвала новый прилив тепла и лёгкого головокружения.       Обратная дорога на велосипедах прошла в более спокойном ритме: они не гнались, просто ехали рядом, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде или видах. Но тишина между словами была красноречивее любых разговоров. Душенька ловил на себе взгляды Обси — быстрые, украдкой, но такие пронизывающие, что от них по загривку снова целым табуном бежали мурашки. И сам он не мог не смотреть на этого длинноволосого, неуклюжего парня, который за считанные дни превратил его «ссылку» во что-то… волнующее.       У бабушкиного дома, передавая велосипед, их пальцы случайно коснулись. Искра. Небольшая, но отчетливая. Душенька резко отдёрнул руку, словно обжегшись. Обси смущенно кашлянул, его щёки вспыхнули маковым цветом. — Так… насчёт торта… — начал он, глядя куда-то поверх головы Душеньки, — Может, завтра утром? Я принесу всё, что скажешь. Муку, яйца… что там ещё нужно? — Давай, — Душенька кивнул, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле, — Я… я список напишу. Скину… в общем, скажу. — Отлично! — Обси улыбнулся, но взгляд его был прикован к лицу Душеньки, будто ища там подтверждение чему-то, — Тогда… до завтра! — До завтра.       Обси развернулся и зашагал к своему дому, на этот раз не спотыкаясь, но его спина казалась необычно прямой, почти перенапряженной. Душенька смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за калиткой. Он стоял, сжимая в руке ключ от дома, и чувствовал, как по месту, где коснулись их пальцы, всё ещё бегут крошечные электрические разряды.       В голове гудело от смеси эмоций: смущение, радость, легкая паника и это странное, сладкое предвкушение завтрашнего дня. Душа вдруг вспомнил про камеру, оставленную дома. Как жаль, что не снял Обси, мокрого и сияющего у реки, или смущенного у велосипеда. Эти кадры были бы… особенными. Он бы вклеил их в свой альбом и любовался днями на пролёт.       Заходя в дом, где пахло бабушкиными пирожками, Душенька поймал себя на мысли, что скучал по городу сегодня утром ровно ноль минут. Все его мысли были заняты рекой, велосипедом, теплом плеча рядом и завтрашним… тортом. И тем, как ярко горят щёки у Обсидиана, когда он смущается.       Он достал из кармана очередной чупа-чупс, развернул его и сунул в рот. Сладость разлилась по языку, такая же приторно-трепетная, как и это новое чувство, пульсирующее под ребрами, отплясывая чечётку. Два месяца? Может, они пролетят слишком быстро?

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Утро началось с лёгкой паники. Душенька метался по бабушкиной кухне, проверяя список ингредиентов, который вчера наспех нацарапал на обрывке газеты. Мука, сахар, яйца, разрыхлитель, ваниль… Какао для шоколадного бисквита? Надеялся, что у Обсидиановой бабушки есть. Стол был уже застелен чистой, хоть и потёртой клеёнкой — импровизированный кондитерский цех готов.       Стук в дверь прозвучал ровно в десять, как и договорились. Душенька бросился открывать, попутно пытаясь смахнуть со лба выбившуюся прядь волос. За дверью стоял Обси, сияющий, как июльское солнце, он держал в руках увесистую авоську, набитую доверху. — Привет! — выпалил он, шагнув через порог. — Принес всё! Мука, сахар, яйца, масло… Ой! — он споткнулся о незаметный порожек, авоська качнулась, и Душенька инстинктивно бросился её ловить. Их руки схлестнулись на грубой ткани сумки, пальцы на мгновение сплелись в попытке удержать драгоценную ношу. Именно в этот момент, когда Душенька наклонился, его длинные каштановые волосы с выбритыми висками откинулись назад, открывая вид на левое ухо.       Обси, обычно такой разговорчивый, вдруг замолчал. Его взгляд, только что скользивший по кухне, прилип к уху Душеньки. К маленькому серебряному блику, который ловил утренний свет. К крошечной, изящной сережке в форме зайчика. — Ого… — выдохнул Обси, не отпуская авоську и не отводя глаз. Его брови взлетели почти к линии роста волос, а рот приоткрылся от искреннего удивления, — У тебя… серьга?       Душенька почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он — ВСЁ. Он забыл! Забыл про эту чертову сережку! Забыл, что тщательно прикрывал её волосами все эти дни, особенно рядом с Обси. В городе это было частью его стиля, здесь же — постыдной тайной, о которой даже бабушка не знала. Жар, стремительный и всепоглощающий, ударил ему в лицо, распространился по шее, налил уши огнем. Он резко дернул головой, пытаясь снова прикрыть ухо волосами, и чуть не выронил авоську. — Э-это… — начал он, голос сорвался в писк, — Это… ничего такого… просто…       Он ожидал всего: недоумения, насмешки, даже легкого осуждения. Деревня, всё-таки. Но не того, что последовало. — Да она же классная! — воскликнул Обси, наконец отпуская сумку и делая шаг ближе, его глаза горели неподдельным интересом и… восторгом? — Зайчик! Смотри, у него даже мордочка видна! — наклонился он поближе, стараясь разглядеть крошечное украшение, совершенно не замечая, как Душенька буквально каменеет от смущения. — И серебряная? Круто! Ты давно проколол? Больно было?       Вопросы сыпались, как горох из порванного мешка. Душенька стоял, опустив голову, сжимая ручки авоськи так, что костяшки побелели. Стыд смешивался с облегчением — никакого осуждения не было! — но смущение всё равно душило. — Год назад… — пробормотал он в пол, — Без родителей… Они бы убили. Тут… тут никто не знает. Ты… ты же не скажешь? — Душа рискнул поднять взгляд, полный немой мольбы.       Обси выпрямился. Его лицо стало серьезным, почти торжественным. Он положил руку на сердце — жест немного театральный, но искренний. — Клянусь бабушкиными тыквенными пирогами! — заявил он с непоколебимой убежденностью, — Это наша тайна! Самый секретный секрет, никто не узнает, — он помолчал секунду, а потом его лицо снова озарилось улыбкой, теплой и понимающей. — Она тебе очень идет, кстати. Зайчик такой, прям как твой значок на камере. Милота!       Душенька почувствовал, как камень свалился с души. Стыд начал отступать, уступая место странной легкости и… благодарности. Этот «ходячий ураган» снова удивил его своей непосредственностью и добротой. Щёки всё ещё пылали, но теперь не только от смущения. — Спасибо… — прошептал он, наконец отпуская авоську и пытаясь улыбнуться. — Да не за что! — махнул рукой Обси, уже переключаясь на главное событие дня, — Так! Где тут у нас твоя кухня алхимика? Показывай, что будем колдовать, твой ассистент уже готов! Могу яйца разбивать, муку просеивать… в общем, всё, что скажешь!       Работа закипела. Сначала было неловко — Душенька нервничал, ронял ложку, путал порядок действий, но постепенно, подбадриваемый неутомимым энтузиазмом Обси («О, так муку просеивать? Это как магия!» или «Ваниль пахнет бомбически! Напоминает… напоминает что-то очень вкусное!»), он втянулся. Обси оказался удивительно сговорчивым и старательным помощником. Он аккуратно отделял желтки от белков (хоть и разбил первое яйцо с таким азартом, что скорлупа чуть не улетела в чашу с мукой), терпеливо взбивал венчиком сахар со сливками до белых пиков, старательно просеивал муку, поднимая маленькие облачка над миской.       Их движения стали почти синхронными. Они то и дело касались друг друга в тесном пространстве кухни: передавая миску, доставая ингредиент с верхней полки (где Обси, конечно, был незаменим), пробуя на вкус тесто. Каждое прикосновение — мимолетное касание пальцев, легкий толчок локтем, когда один загораживал другому — теперь отзывалось внутри Душеньки не просто мурашками, а целыми вспышками тепла.       Он ловил себя на том, что задерживает взгляд на ловких, несмотря на неуклюжесть в других ситуациях, пальцах Обси, на сосредоточенной складке между его бровями, когда тот старательно выравнивал тесто в форме. А когда Обси, увлеченно рассказывая что-то про бабушкины тыквы, нечаянно обмазал палец шоколадным кремом и тут же лизнул его, Душенька почувствовал, как кровь приливает к лицу с новой силой. «Он же не специально… Он же просто…» — судорожно лепетал он, отворачиваясь и делая вид, что увлеченно размазывает крем по коржам.       Торт — шоколадный бисквит с клубничной прослойкой и шоколадным ганашем — получился, вопреки всем ожиданиям Душеньки, вполне съедобным, даже симпатичным. Они устроили импровизированную презентацию на бабушкиной скамейке во дворе, под раскидистой яблоней. — Ну что, кондитер, как тебе? — с гордостью спросил Душенька, отрезая первый кусок. Его сердце колотилось — он волновался за оценку больше, чем когда-либо волновался за свои оценки в школе.       Обси взял кусок, внимательно осмотрел его со всех сторон, словно ранее никогда невиданную диковинку, а потом откусил. Его глаза тут же широко распахнулись. — Божечки… — выдохнул он с набитым ртом, — Это… это космос! Душ, ты гений, вот серьезно! На вкус… как… как самое счастливое лето!       Душенька засмеялся, звонко и с облегчением, толкнув Обси в плечо. — Преувеличиваешь! — Ни капли! — Обси проглотил то, что ему выделил Душа и с жаром взялся за следующий кусок, — Это лучший торт в моей жизни! После бабушкиных тыквенных, конечно, — добавил он поспешно, но с хитрой улыбкой, — Но твой — особенный!       Они ели торт под шелест листьев, болтая обо всём и ни о чем. О том, как Обси в детстве пытался испечь пирог из грязи и травы. О том, как Душенька первый раз сжёг бисквит, пытаясь поразить одноклассников. О планах на завтра — Обси нашел в сарае старую лодку, которую можно попробовать спустить на воду. Лёгкость вернулась, неловкость от утреннего инцидента почти рассеялась. Почти.       Когда торт был почти съеден, и солнце начало клониться к закату, окрашивая двор в золотые тона, Душенька вдруг почувствовал прилив странной смелости. Может, от сладкого, а может, от тёплого, доверительного настроя, которое создал этот день. Он повернулся к Обси, сидевшему совсем близко, их бёдра почти соприкасались. — Слушай… — начал он, голос слегка дрогнул. Он провел рукой по выбритому виску, невольно снова открывая левое ухо. Сережка-зайчик сверкнула в последних лучах солнца, — Ты правда считаешь, что… что она мне идет?       Обси перестал жевать и посмотрел на Душеньку. Прямо. Внимательно. В его темных глазах не было ни тени насмешки или непонимания. Только тепло и та самая открытость, которая так поразила Душеньку с первого дня знакомства. — Абсолютно, — сказал Обси тихо, но очень твердо. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок, — Она… она как часть тебя. Застенчивая, но классная. Как этот торт — снаружи шоколад, а внутри… клубничная неожиданность, — Обсидиан замолчал, словно испугавшись собственной смелости, почти мгновенно покрылся густым румянцем. Он быстро опустил глаза, ковыряя вилкой остатки крема на тарелке.       Душенька сидел, не двигаясь. Слова Обси отозвались в нем сладким эхом. «Часть тебя… Клубничная неожиданность…». Сердце бешено колотилось, а в груди распирало от какого-то невесомого, светлого чувства. Он больше не пытался прикрыть ухо, наоборот. Он медленно, очень медленно, как будто совершая что-то невероятно важное, откинул прядь волос и с правой стороны. Там, почти у самого края завитка, сверкнула вторая, точно такая же серебряная сережка в форме зайчика.       Обси поднял взгляд. Увидел. Его глаза округлились, а рот снова приоткрылся, но на этот раз в его взгляде не было удивления. Было что-то другое… Глубокое понимание. И теплая, согревающая радость. — Две… — прошептал он.       Душенька кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его щёки горели, но это был уже не стыд. Это был огонь признания, смелости и чего-то невероятно нежного, что связывало их в этот момент под старой яблоней.       Обси молча протянул тарелку с последним кусочком торта, Душенька взял её и их пальцы снова коснулись. На этот раз ни Душенька, ни Обси не отдёрнули руку, даже несмотря на то, что прикосновение длилось дольше, чем было нужно. Воздух между ними снова стал густым и вязким, как тот самый шоколадный ганаш. В глазах Обси отражалось закатное солнце и… отражение Душеньки с двумя сверкающими зайчиками в ушах. — Завтра… лодка? — наконец выдавил из себя Обси, его голос звучал чуть хрипловато. — Завтра, — кивнул Душенька, улыбаясь той самой своей застенчивой улыбкой, о которой Обси в первый же день подумал «обворожительно мило», но теперь видел в ней гораздо больше. Гораздо больше.       Они сидели так ещё долго, пока солнце совсем не скрылось за лесом, а первые звезды не зажглись в потемневшем небе. И ни один из них не подумал о том, чтобы достать телефон, потому что самое важное — тепло плеча рядом, тихий смех, бьющийся в такт сердцу, и два серебряных зайчика, поймавших последний свет уходящего дня, — было прямо здесь. В этой глуши, которая становилась для них центром их маленького мира.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Лодка, найденная Обси в дальнем углу сарая, оказалась не просто старой, а почти древним артефактом. Дерево потемнело от времени, в бортах зияли щели, одно весло вообще напоминало изогнутую клюшку. Но для Обси это был «Титаник» возможностей. «Главное, чтобы не потонул также» смеясь думал Душа. — Видишь? Почти как новая! — он с энтузиазмом постучал по борту, подняв облачко пыли, — Нужно только немного заделать и… э-э-э… найти второе весло? Или будем грести одним?       Душенька скептически осмотрел «судно». Мысль о том, что оно может развалиться под ними посреди реки, заставила его слегка поёжиться. Но светящиеся глаза Обси, полные азарта и ожидания («Мы же будем как пираты!»), развеяли сомнения. Сказать «нет» этому человеческому урагану становилось всё труднее, если не невозможно.       Работа по заделыванию дыр с помощью найденной в сарае старой тряпки и глины, заняла большую часть утра. Они сидели рядом на корточках у реки, их плечи постоянно соприкасались при передаче «инструментов». Душенька уже не вздрагивал от этих прикосновений, а лишь чувствовал знакомое тепло, разливающееся под кожей в этих местах.       Он ловил себя на том, что постоянно задерживает взгляд на профиле Обси: на горбинке носа, на чёрных ресницах, прикрывающих сосредоточенные глаза, на капельке пота, скатившейся по виску к линии скулы. Когда Обси, увлекшись, мазнул глиной по своему носу, Душенька не сдержал смеха. — Что? — Обси удивленно поднял взгляд. — Ты… ты как глиняный гном теперь, — Душенька ткнул пальцем в направлении носа Обси, не решаясь прикоснуться сам.       Обси скорчил смешную рожицу, пытаясь разглядеть свой нос, и тут же вымазал ещё и щёку. Смех Душеньки стал ещё громче. Он не удержался и протянул руку, аккуратно стирая глиняную полоску с тёплой щеки Обси большим пальцем. Кожа под пальцем была удивительно мягкой. Обси замер, его глаза широко распахнулись, а щёки мгновенно залились ярким румянцем. Он не отстранился, лишь сглотнул, глядя прямо на Душеньку. Воздух между ними снова сгустился, стал почти звенящим. Душенька быстро убрал руку, почувствовав, как его собственное лицо горит. — Спасибо… — голос неожиданным хриплым шёпотом раздался над ухом. Он потёр щеку, куда только что прикоснулся Душенька, будто проверяя ощущения, — Ну что, капитан? Испытательный заплыв?       Сам «заплыв» был больше похож на комедийное шоу: лодка протекала, кружилась на месте под неумелыми ударами одного весла (второе так и не нашли, пришлось мастерить подобие из доски), а Обси, пытаясь грести, постоянно задевал Душеньку локтем или спиной. Каждое новое прикосновение в тесном пространстве лодки отзывалось эхом внутри. Они то и дело переглядывались, взрываясь смехом над собственной неуклюжестью и авантюрой. Когда лодку все же понесло течением, Обси инстинктивно схватился за руку Душеньки, чтобы удержать равновесие. — Не волнуйся, не утонем! — крикнул он, не отпуская руку. Его пальцы были крепкими, чуть шершавыми от работы с глиной, но невероятно тёплыми. Душенька не пытался высвободиться. Он чувствовал пульсацию крови в точке соприкосновения, ощущал каждый нерв, тянущийся к этим пальцам.       Они плыли так несколько минут, молча, слушая плеск воды о борта и собственные учащенные сердца. Рука Обси лежала поверх его руки, большой палец слегка потирал его костяшки — почти неосознанно, но так, что по спине Душеньки каждый раз бежали мурашки. Это было уже не случайное касание. Это было… держание за руки. Тайное, под предлогом безопасности, но настоящее. Душенька не смотрел на Обси, боясь разрушить момент, но краем глаза видел его напряженный профиль и алые кончики ушей.       После героического возвращения на берег (пришлось буквально вытаскивать протекающую лодку на песок), тактильность не исчезла. Она стала их новым языком. Когда они шли по тропинке, Обси легко касался плеча Душеньки, направляя его: «Смотри, там коряга» или «Осторожно, крапива!». Его рука ненадолго ложилась на спину, когда они карабкались на небольшой пригорок. А когда Душенька споткнулся о корень, Обси мгновенно подхватил его под локоть, крепко и уверенно. — Уверенно стоишь на ногах? — спросил он, не отпуская сразу, его глаза смеялись, но в них была и забота. — Только когда ты рядом, — вырвалось у Душеньки, и он тут же покраснел от своей же смелости.       Обси рассмеялся, слегка сжав его локоть перед тем, как отпустить. — Значит, буду рядом почаще.       Велосипедные прогулки превратились в ежедневный ритуал. Теперь Душа не просто ехал рядом — он часто забирался на багажник чужого велосипеда и держался одной рукой за пояс Обси, сжимая его сильнее на ухабах. Сначала это было для равновесия, но скоро стало естественной потребностью — чувствовать под пальцами ткань футболки, тепло тела, ритм дыхания Обси.       А однажды, спускаясь с крутого холма навстречу ветру, Душенька, захваченный моментом и чувством полной свободы, обнял Обси за талию, прижавшись лбом к его спине. Обси на секунду напрягся от неожиданности, но не сказал ни слова, только его рука легла поверх руки Душеньки, прижимая её крепче к себе, а уши под черными прядями, выбившимися из хвоста, стали пунцовыми. Они мчались так, смеясь в голос, и Душеньке казалось, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди — от скорости, от ветра, от этого безумного, счастливого ощущения близости к Обси.       Купания в реке тоже изменились. Теперь это были не просто брызги и смех, а игра в догонялки на мелководье, где касания были неотъемлемой частью. Обси мог схватить Душеньку за запястье, чтобы «пленить», а тот, вырываясь, обливал его с ног до головы, касаясь мокрой ладонью его плеча или спины. Они плавали наперегонки, и Душенька, отставая, мог ухватиться за ногу Обси, чтобы передохнуть, вызывая его фальшиво-возмущенный крик: «Читер!».       Касания в прохладной воде ощущались острее — контраст температур, скользкая кожа, смех, вырывающийся пузырьками воздуха. И после, когда они лежали на траве под солнцем, их руки часто оказывались в сантиметре друг от друга, пальцы почти касались. Иногда мизинец Душеньки невольно ложился на мизинец Обси — тихий, тайный знак. И Обси никогда не отодвигал руку. Он лишь поворачивал голову, и их взгляды встречались — понимающие, смущённые, полные немого вопроса и обещания.       Вечера они часто проводили на крыльце бабушкиного дома Обси, глядя на загорающиеся звезды. Сидели на ступеньках, их колени соприкасались. Иногда плечи. Разговаривали о чём угодно: о звёздах (Обси знал пару созвездий и с энтузиазмом, но путано, объяснял), о мечтах, о страхах, о смешных случаях из детства. Голоса звучали тихо, интимно в наступающей темноте.       Как-то раз, посреди рассказа Душеньки о первом кулинарном крахе, Обси вдруг коснулся его колена. Рука — тёплая, успокаивающе тяжелая. Рассказ оборвался. Душенька почувствовал, как сердце бешено колотится в самой голове, громко, навязчиво. Он ответил движением: его рука легла поверх руки Обси. Так они и сидели, не двигаясь, слушая стрекотание сверчков и гулкое биение собственных сердец в тишине. Прикосновение было простым, но оно говорило громче слов. О доверии. О близости. О чём-то бесконечно нежном и важном, что росло между ними с каждым днём. — Видишь ту, самую яркую? — прошептал Обси, не убирая руки. — Полярную звезду? — уточнил Душенька, глядя вверх, его пальцы слегка сжали пальцы Обси. — Ага. Она… как маяк. Всегда на месте, даже если всё остальное крутится, — Обси помолчал, — Как… как я здесь. С тобой. Всегда. Пока ты тут.       Душенька не ответил. Он просто сильнее прижал ладонь к руке Обси, чувствуя, как его щёки горят в темноте с новой силой. Ему не нужны были слова. Эти прикосновения, этот тихий вечер, эта звезда над головой и тепло руки Обси под его ладонью — вот оно, самое главное.       Его «ссылка» в деревню превратилась в самое яркое, самое трепетное лето его жизни. Лето прикосновений, смеха, мокрых велосипедных сидений, солнечных зайчиков на воде и двух сердец, бившихся в унисон под бескрайним деревенским небом. И он знал, что завтра снова будет Обси, его неуклюжая походка, его заразительный смех и его рука, готовая найти его руку в любой удобный момент.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Август в деревне раскалился добела. Воздух над полями колыхался, как жидкое стекло, наполненное густым ароматом скошенной травы, нагретой хвои и спелых яблок. Даже тени под раскидистыми дубами казались тёплыми, а река, обычно бодрящая, теперь манила не прохладой, а возможностью хоть немного смыть с себя липкую пелену дня.       Душенька лежал в тени старой груши на окраине бабушкиного огорода, раскинувшись на расстеленном розовом пледе. Телефон, давно превратившийся в бесполезный кусок пластика с жалкой полоской связи, валялся рядом. Его взгляд, затуманенный жарой, блуждал по бездонному синему небу, где неподвижно застыли редкие пушистые облака. Но мысли были совсем не о небе. Они были о стуке велосипедных колес по пыльной дороге, который он ловил ухом каждые пару секунд, и о долговязой фигуре, которая должна была вот-вот появиться у калитки.       Три недели. Всего три недели с той первой неловкой встречи у бабушкиного крыльца с зелёной гусеницей в руке. Как изменилось всё. Глухая тоска сменилась странным, сладким ожиданием каждого нового дня. Время текло неспешно, наполненное велосипедами, речкой, смешными попытками грести на дырявой лодке, тихими разговорами на крыльце под звездами.       И всё это время в груди у Душеньки росло что-то трепетное, теплое и немного пугающее. Что-то, что заставляло сердце колотиться, когда Обси шумным ураганом появлялся около его дома, или когда его темные глаза смотрели на него с таким открытым вниманием, что Душе казалось, будто Обси видит его всего, до самой сердцевины. Что-то, что превращало случайное прикосновение к плечу или к руке в маленькое электрическое чудо.       Скрип калитки заставил его резко сесть. Сердце прыгнуло в горло. Это был он. В простой чёрной майке, шортах и с неизменным небрежным хвостом, из которого постоянно выбивались непослушные пряди. Его лицо сияло, как само солнце, несмотря на жару. — Привет, Спящая Красавица! — крикнул он, легко перепрыгивая через низкий заборчик, отделявший огород от двора, — Не сварился ещё ? Я принёс спасение! — он торжествующе поднял пластиковый контейнер.       Душенька встал, отряхивая траву с шорт, стараясь казаться спокойнее, чем чувствовал, — Спасение? Неужели тыквенный пирог в такую жару? — пошутил он, но внутри уже растаял от предвкушения, ведь бабушка Обси творила с тыквой волшебство. — Лучше! — Обси широко улыбнулся, открывая контейнер. Внутри лежали аккуратные кусочки арбуза, охлажденные, судя по каплям конденсата на стенках, в погребе или в речке. Рубиновые, сочные, обещающие желанную прохладу, — Бабушка велела вместе съесть. Говорит, от жары только арбуз и спасает.       Они уселись рядом под грушей, их плечи соприкасались. Тень дерева была узкой, и солнечные пятна пробивались сквозь листву, играя на их коже. Душенька взял кусочек арбуза. Сок, сладкий и ледяной, мгновенно разлился по рту, пощекотав язык. Он зажмурился от удовольствия. — Боже, это рай, — облегчённо простонал он. — Правда? — Обси смотрел на него, не трогая свой кусок. В его тёмных глазах отражались солнечные зайчики и что-то мягкое, внимательное, — Ты когда зажмуриваешься от вкусного… у тебя нос так морщится. Мило.       Душенька почувствовал, как жар, куда более сильный, чем августовский, заливает его щёки. Он откусил ещё арбуза, чтобы скрыть смущение, — Перестань, — пробормотал он в мякоть. — Ладно, не буду, — Обси засмеялся своим легким, сбивчивым смехом и наконец взял свой кусок. Они ели молча, наслаждаясь холодом и тишиной, нарушаемой только стрекотом кузнечиков и далеким гулом трактора. Воздух между ними вибрировал от невысказанного. От взглядов, которые встречались и тут же отводились. От сознательной близости их сидящих тел. — Слушай, — начал Обси, вытирая сок с подбородка тыльной стороной ладони, — А не хочешь… сегодня к озеру? Не к речке, а к тому, лесному? Там глубже и… и тише. Да и народу точно нет, можно даже доплыть до островка.       Озеро. То самое, куда они нашли дорогу неделю назад, продираясь сквозь густой подлесок. Маленький лесной водоем с тёмной, почти черной водой в тени высоких сосен и крошечным песчаным островком посередине. Место, казалось, застывшее во времени, наполненное только шелестом листьев и криками невидимых в листве птиц. Им удалось доплыть туда только однажды, на той самой злополучной лодке, которая едва не развалилась на обратном пути. — На чем плыть? Наша «ласточка» ещё в ремонте, — напомнил Душенька, имея в виду лодку, которая после последнего заплыва требовала серьезной отделки. — Вплавь! — воскликнул Обси, его глаза загорелись азартом, — Это же рукой подать! Я сто раз плавал расстояния и побольше, да и тебя подстрахую, если что, — он толкнул Душеньку локтем в бок, игриво, но в этом толчке было что-то… обжигающее, — Страшно?       «Страшно?» Душенька посмотрел на Обси. На его уверенную улыбку, на капли арбузного сока, блестевшие на его губах, на открытый, честный взгляд. Страшно было не плавать. Страшно было поддаваться этому чувству, которое накрывало его с головой всякий раз, когда они оставались вдвоем в таком уединённом месте. Но отказаться? Невозможно. — Ладно, — сдался Душа, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх, — Но если я утону, виноват будешь ты. И моя бабушка тебя проклянёт, она умеет, уж поверь! — Не утонешь, — Обси улыбнулся ещё шире, и в его взгляде мелькнуло что-то такое… нежное, почти невесомое, что у Душеньки перехватило дыхание, — Я же рядом.       «Рядом». Это слово звучало как обещание. Обещание, от которого в груди трепетало что-то маленькое и взволнованное.       Дорога к озеру в жару казалась ещё длиннее, чем обычно. Они шли по лесной тропинке, пробираясь сквозь заросли папоротников и высоких кустов. Воздух был густым, сладким от нагретой хвои и спелой земляники. Обси шёл чуть впереди, раздвигая ветки и оглядываясь, чтобы проверить, успевает ли за ним Душенька.       Их руки то и дело касались — когда Обси подавал ему ветку, чтобы отвести колючие заросли, или когда Душенька, поскользнувшись на мхе, инстинктивно хватался за его руку. Каждое прикосновение, даже мимолетное, отзывалось долгим гудением у обоих под кожей. Они почти не разговаривали, лесная тишина и жара обволакивали их, делая ненужными слова. Говорили их взгляды, украдкой брошенные через плечо. Говорило лёгкое, почти неосязаемое напряжение в воздухе между ними.       Озеро встретило их прохладным дыханием и зеркальной гладью воды, чёрной под сенью вековых сосен. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь редким всплеском рыбы да писком какой-то птицы в кронах. Песчаный островок, залитый единственным пятном яркого солнца, манил, как мираж. — Ну что? — Обси сбросил шорты и майку на большой плоский камень у воды. Его тело, уже покрытое ровным загаром, казалось выточенным из тёплой бронзы в этом зелёном полумраке, — Плывём?       Душенька кивнул, снимая свою розовую футболку и стараясь не глазеть слишком пристально. Он ступил в воду. Она была холоднее, чем в реке, но приятно обжигала нагретую кожу. Обси прыгнул следом с громким всплеском, окатив Душеньку брызгами. — Эй! — вскрикнул тот, но смех уже прорывался сквозь возмущение. — Прости, не удержался! — Обси вынырнул, отряхиваясь, его черные волосы слиплись на лбу и щеках, придавая ему вид озорного водяного, — Догоняй!       Он развернулся и мощными гребками поплыл к островку, Душенька последовал за ним. Плавал он хуже Обси, но островок был действительно недалеко. Вода ласкала тело, смывая пыль и жар, спасая от почти испепеляющей жары, но не то внутреннего напряжения, которое лишь нарастало. Он видел впереди сильные спину и плечи Обси, рассекающие темную воду, видел, как он оборачивается, проверяя, плывет ли он.       Они выбрались на песок островка почти одновременно. Солнце здесь палило нещадно, нагревая светлый песок до невозможности. Они растянулись рядом, дыша глубоко и часто, чувствуя, как капли воды сбегают с кожи и тут же высыхают. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Более интимной. Более… опасной. Они лежали так близко, что Душенька чувствовал исходящее от Обси тепло, слышал его дыхание и, кажется, даже стук распалённого сердца. Он не решался повернуть голову, боясь поймать его взгляд и выдать все, что бушевало у него внутри. — Красиво тут, — тихо проговорил Обси, не открывая глаз. Его рука лежала на песке, ладонью вверх, всего в сантиметре от руки Душеньки. — Да, — выдохнул Душа, когда его взгляд упал на эту самую руку. На длинные пальцы, на капельку воды, сверкавшую на сгибе запястья. Сердце забилось так громко, что казалось, его должно быть слышно даже Обси. Что-то внутри него сжалось, а потом распрямилось с силой пружины. Он медленно, очень медленно, будто движимый не своей волей, сдвинул свою руку по песку, мизинец коснулся мизинца Обси.       Обси вздрогнул, как от удара током. Его глаза резко открылись, он повернул голову. Их взгляды встретились — растерянный, испуганный у Душеньки, и… потрясенный, вопрошающий у Обси. Он не отдернул руку. Наоборот. Его мизинец слегка прижался к Душенькиному. Это был крошечный контакт, но он перевернул между ними всё.       Время остановилось. Звуки леса — стрекот кузнечиков, шелест листьев, плеск воды — отступили куда-то далеко, стал неважным. Весь мир сузился до этого пятнышка песка, до их тел, до точки соприкосновения мизинцев и до взглядов, которые не могли оторваться друг от друга. В глазах Обси Душенька увидел отражение неба, сосен… и себя. И увидел там то же самое смятение, ту же самую трепетную надежду и страх, что бушевали в нём самом.       Обси первым нарушил завороженную тишину. Он не сказал ни слова, просто медленно, будто боясь спугнуть, повернул ладонь вверх. Открытую. Приглашающую.       Душенька замер. Голова кружилась. Это было слишком. Слишком много. Слишком реально. Но сила, тянувшая его к Обси, оказалась сильнее страха. Он скользнул своей рукой по песку и вложил её ладонью вниз на открытую ладонь Обси. Кожа к коже. Тепло к теплу. Пульс к пульсу.       Обси сжал его руку. Крепко. Уверенно. Его пальцы обвились вокруг пальцев Душеньки, сплетая их воедино. Он не смотрел больше в глаза. Он смотрел на их соединенные руки, лежащие на золотом песке. Его щёки пылали алым заревом, видимым даже сквозь загар. — Я… — начал он, голос сорвался, стал глухим, хрипловатым, он сглотнул, — Я давно хотел… — Обси не закончил, вместо этого он поднял их сплетённые руки и легонько, почти невесомо, прижал губы к костяшкам Душенькиных пальцев. Прикосновение было мгновенным, горячим, как солнечный луч, и нежным, как крыло бабочки. От него по всему телу Душеньки пробежали тысячи искр.       Душенька не смог сдержать тихого вздоха, его собственная рука дрожала в руке Обси. Все сомнения, все страхи растворились в этом простом жесте. Он потянулся. Не думая, повинуясь только инстинкту, зовущему его к этому источнику тепла и понимания. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он чувствовал тепло дыхания Обси на своих губах, видел каждую ресницу, каждую крошечную веснушку на его носу. Видел тёмные зрачки, расширившиеся от волнения и ожидания.       Они встретились посередине. Наклоняясь одновременно, неуклюже, сливаясь в первом для обоих поцелуе. Губы коснулись губ. Сначала робко, неуверенно, потом сильнее впиваясь в чужие уста. Тепло Обси, его запах — солнца, леса, пряностей — накрыл Душеньку с головой. Мир перевернулся, сузился до точки их соприкосновения. До мягкости губ Обси, до легкого привкуса арбуза, до его пальцев, всё ещё сжимающих его руку с безумной силой, как якорь в этом бушующем море чувств.       Трепетный поцелуй длился недолго. Они оторвались одновременно, запыхавшиеся, с бешено колотящимися сердцами, с лицами, пылающими ярче августовского солнца. Смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова, но глаза говорили за них. Говорили о потрясении, о нежности, о страхе, о бесконечной, всепоглощающей радости, которая уже прорывалась сквозь все барьеры.       Обси первым засмеялся. Тихим, счастливым, немного истеричным смешком. Он прижал лоб ко лбу Душеньки, их дыхание смешалось. — Вау, — прошептал он, — Это… это было… — Да, — выдохнул Душенька, тоже смеясь сквозь комок в горле, он не отпускал его руку, — Это было.       Они сидели так, лоб ко лбу, руки сплетены, ещё долго. Солнце двигалось по небу, тень от сосен на противоположном берегу медленно ползла по воде, но они этого не замечали. Они говорили шёпотом. О том, как давно это чувство зрело. О страхе быть непонятым. О неловких взглядах и случайных прикосновениях, которые теперь обрели смысл. Обси признался, что сережка-зайчик сводила его с ума с первого дня, но он боялся спросить. Душенька рассказал, как сердце выпрыгивало из груди каждый раз, когда Обси смеялся своим сбивчивым смехом. — Я не знал… как сказать, — признался Обси, его пальцы нервно перебирали пальцы Душеньки, — Боялся испортить все. Ты… ты такой классный. И я такой неуклюжий… — Ты идеальный, — перебил его Душенька, и его щеки снова вспыхнули от собственной смелости, — Со всей твоей неуклюжестью и с гусеницами, и с тем, как ты краснеешь.       Обси рассмеялся и легонько толкнул его плечом, — Сам краснеешь, помидор розовый!       Они пробыли на островке до самого вечера. Купались, смеялись, снова целовались — уже менее робко, с большей уверенностью, открывая для себя новую, захватывающую с головой территорию чувств. Они лежали на теплом песке, плечом к плечу, кожа к коже, наблюдая, как небо над соснами постепенно меняет цвет с голубого на золотой, потом на розовый, а затем начинает темнеть, открывая первые, робкие звезды.       Когда стало прохладно, они молча собрались и поплыли обратно. Теперь они плыли рядом, их руки под водой снова и снова находили друг друга. Молчание было комфортным, наполненным только плеском воды и биением их сердец.       Ночь застала их на крыльце дома Обси. Они сидели на ступеньках, укутанные в одно большое, мягкое полотенце, которое Обси принес из дома. Темнота была густой и бархатной, звёздной. Воздух наполнял сладкий аромат ночных цветов и скошенной травы, где-то неумолчно стрекотали кузнечики, создавая свою ночную симфонию.       Обси обнял Душеньку за плечи, притягивая его ближе. Душа прижался головой к его плечу, вдыхая знакомый запах солнца, леса и чего-то неуловимо своего, обсидианового. Они смотрели на россыпь звезд над головой. — Видишь Полярную? — шепнул Обси, его губы почти касались виска Душеньки, — Она на месте. Как и я.       Душенька нашел знакомую яркую точку, — Вижу. — Я хочу… — Обси замолчал, собираясь с мыслями. Его пальцы нежно перебирали прядь волос Душеньки у виска, чуть выше сережки-зайчика, — Я хочу, чтобы это… чтобы «мы»… было всегда. Даже когда лето кончится, даже когда мы уедем отсюда. Навсегда.       Слова «навсегда», произнесенные шёпотом в ночной тишине, казались не детской клятвой, а чем-то глубоким, настоящим. Обещанием, высеченным в звёздном небе.       Душенька повернулся к нему. В темноте его глаза блестели, отражая звезды. Он нашёл руку Обси и крепко сжал её. — Навсегда, — прошептал он в ответ. Это было не просто согласие. Это было его собственное обещание, выстраданное и выношенное за эти три недели счастья, — Ты и я. И полярная звезда. Чтобы всегда знать дорогу… друг к другу.       Они сидели так, обнявшись под бескрайним августовским небом, слушая стрекотание кузнечиков и биение двух сердец, слившихся в один ритм. Жара спала, но внутри них горел новый огонь — нежный, трепетный и бесконечно сильный. Огонь первого признания, первого поцелуя, первого «навсегда», прошёптанного в ночи, где единственными свидетелями были звёзды и неутомимые кузнечики. Лето подходило к концу, но их лето, их бесконечный август любви и обещаний, только начинался.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Август стал похож на перезревший плод — сладкий, сочный, но уже чувствовалось подкравшееся дыхание осени по утрам, по прохладной росе на траве и первому жёлтому листу, случайно упавшему в реку. Каждый день после их поцелуя на островке казался и бесконечным, и пролетающим со скоростью падающей звёзды. Они уже не просто проводили время вместе — они дышали друг другом, ловили каждую секунду, словно пытаясь остановить неумолимый ход времени.       Их совместные занятия не изменились кардинально, но наполнились новым, глубинным смыслом. Велосипедные прогулки по пыльным дорогам теперь заканчивались тем, что они бросали велики в высокой траве у опушки леса и просто лежали рядом, держась за руки, глядя на проплывающие облака.       Душенька больше не просто смотрел — он чувствовал. Тепло руки Обси в своей, ритм его дыхания, легкий запах солнца и пота, смешанный с травяным ароматом. Его камера теперь фиксировала не только пейзажи или уток, а чаще — Обси. Обси, смеющийся до слёз, когда Душенька неудачно прыгнул с камня в реку и сел в воду; Обси, сосредоточенно вытирающий пыль со старого фотоаппарата, найденного на чердаке его бабушки; Обси, спящий под яблоней, с длинной чёрной прядью, упавшей на щёку. Каждый снимок был капсулой времени, драгоценным кусочком этого лета.       Купание превратилось в долгие, ленивые заплывы рядом, в тихие разговоры на мелководье, где их колени под водой случайно касались, вызывая прилив тепла и смущенную улыбку. Они больше не играли в догонялки, а просто были. Плечом к плечу в прохладной воде, наблюдая, как солнце рисует золотые дорожки на тёмной глади.       Иногда Душенька ловил на себе взгляд Обси — тёплый, спокойный, полный такого безмерного обожания, что у него перехватывало дыхание. Они научились целоваться под водой, выныривая с фонтаном брызг и смеха, задыхаясь не от нехватки воздуха, а от переполняющего всё тело счастья.       Вечера на крыльце у Обси стали священным ритуалом. Они сидели, укрытые одним большим пледом (принесённым Душенькой из дома, розовым, конечно), плечом к плечу, бедро к бедру. Разговоры текли тихо, о будущем, о страхах перед возвращением в город, о мечтах. Обси рассказывал о том, как его бабушка учила его печь тыквенные пироги, о любимых играх, о друзьях. А Душенька в ответ рассказывал про свою жизнь. Они делились музыкой через один наушник, и Обси неуклюже пытался пританцовывать сидя под ритмы, которые любил Душенька, заставляя того смеяться до боли в животе и толкать его в бок. — Ты невыносимый! — сквозь смех говорил Душенька, а Обси только сиял, довольный реакцией, и прижимался ближе. — Зато ты смеешься. Мне нравится, как ты смеешься.       Они уже не прятали свои чувства, по крайней мере, друг от друга. Прикосновения стали естественными: Обси легко обнимал Душеньку за плечи, когда они шли по деревне; Душенька поправлял выбившуюся прядь из вечно норовящего распуститься хвоста Обси; их пальцы сплетались сами собой, как только руки оказывались свободны. Бабушки, кажется, всё понимали, но хранили мудрое молчание, лишь иногда обменивались понимающими взглядами и подкладывали на стол лишнюю порцию пирога.       Но тень приближающегося отъезда висела над ними, с каждым днём становясь гуще. Она чувствовалась в слишком крепких объятиях при встрече, в слишком долгих поцелуях на прощание у калитки, в молчании, которое иногда наступало между ними, наполненное невысказанным: «Осталось всего… пять дней… четыре… три…».       Душенька ловил себя на том, что стал чаще смотреть на телефон не ради соцсетей, а на календарь. Даты отъезда были уже внесены — родители прислали сообщение в вотсапе о точном времени. Он и Обси уезжали из деревни с разницей в час. Город забирал их обратно почти одновременно.       Предпоследний вечер они провели на их островке. Приплыли в лодке на закате, прихватив с собой маленький, испеченный Душенькой клубничный торт (последний деревенский шедевр) и термос с чаем из бабушкиного зверобоя. Сидели на песке, уже остывшем после дневного зноя, плечи прижаты друг к другу, смотря, как солнце тонет в черной воде, окрашивая небо в огненные цвета. — Завтра… — начал Обси, голос был тихим и немного надтреснутым. Он не закончил. Вместо этого он взял руку Душеньки в свою, крепко сжал и поднес к губам, поцеловав костяшки пальцев, — Я не хочу завтра.       Душа чувствовал ком в горле, он прижался головой к плечу Обси. — Я тоже. Но… — он искал слова, которые не звучали бы как пустое утешение, — Полярная звезда, помнишь? Она всегда на месте. И… и я всегда буду помнить дорогу. К тебе.       Обси тяжело вздохнул. Его пальцы нервно перебирали пальцы Душеньки. — А если… если всё изменится? В городе? Твои друзья… твой Жираф… наши гаджеты… — в его голосе прозвучала редкая для него неуверенность, почти страх.       Душенька резко поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. В темнеющем сумраке они казались бездонными. — Ничто не изменит этого, — он ткнул пальцем свободной руки себе в грудь, а потом в грудь Обси, — Ни друзья, ни гаджеты, ни весь этот город. Ты думаешь, я смогу забыть? Забыть, как ты краснеешь? Как спотыкаешься на ровном месте? Как показываешь мне каждую букашку, как будто это сокровище? Как целуешься? — голос Душеньки дрогнул, но он не отвёл взгляда, — Я не хочу забывать. И не буду. Мы… мы найдем способ. Интернет есть, телефоны, автобусы, да что угодно.       Обси смотрел на него, и постепенно тревога в его глазах сменилась той самой теплой, согревающей уверенностью, которая была его сутью. Он улыбнулся, чуть криво, но искренне. — Автобусы, да. Я приеду или ты. Каждые выходные. Я буду работать, если надо, копить на билет, — говорил он с детской, непоколебимой верой в осуществимость плана, — А пока… пока давай договоримся звонить каждый день. Хотя бы на пять минут, чтобы… чтобы слышать голос, видеть. — Каждый день, — твердо пообещал Душенька. Он почувствовал, как с сердца спадает тяжесть. План был наивен? Возможно. Но он был их планом. Осязаемой ниточкой между ним и Обси.       Они доели торт в тишине, слушая, как ночь опускается на лес, а первые звезды зажигаются одна за другой. Нашли Полярную. Помолчали. Потом Обси достал что-то из кармана шорт. — Держи.       В его ладони лежала простая чёрная резинка для волос, чуть растянутая, с прилипшей травинкой. Та самая, в которой почти всегда был его хвост. — Это… чтобы не забывал, — пробормотал Обси, отводя взгляд, его уши пылали в темноте, — Пахнет, наверное, потом и речкой… но это моя.       Душенька взял резинку. Она была теплой. Он сжал ее в кулаке, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Душа быстро снял с левого уха свою серебряную сережку-зайчика. Та самая, первая, которую Обси так восхищенно рассматривал. — А это… чтобы ты помнил, — его голос дрогнул, — Часть меня. Застенчивая, но классная, как ты говорил.       Он вложил крошечного серебряного зайчика в ладонь Обси. Тот сжал кулак вокруг холодного металла, потом резко обнял Душеньку, прижав к себе так сильно, что тому стало трудно дышать. Но это было хорошо. Это было так нужно сейчас. Их дыхание смешалось, губы нашли друг друга в темноте — поцелуй был соленым от слез, но таким же горячим и обещающим, как первый.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Утро отъезда было солнечным и слишком ярким, слишком обыденным для такого дня. Воздух уже пах не только травой и яблоками, но и бензином, пылью от дороги, ожиданием движения.       Машина за Душенькой подъехала первой. Его бабушка, плача в платочек, загружала в багажник коробку с баночками варенья и солений. Сам Душенька стоял у открытой двери, чувствуя себя пустым и одновременно переполненным до краев болью. Он оглядывался, ища глазами долговязую фигуру. — Душенька, садись уже, опаздываем! — позвал отец из машины.       И тут он появился. Обси бежал через дорогу, запыхавшийся, в последний момент споткнувшись о кочку, но удержав равновесие. В руках он держал… тыквенный пирог, аккуратно завернутый в ткань. — Держи! — он почти сунул пирог Душеньке в руки, — Бабушка… бабушка испекла, чтобы… чтобы в дороге не скучно было или дома, — он запнулся, его глаза бегали, не зная, на чем остановиться, щёки горели алым, — Ты… ты ведь не забудешь?       Душенька сжал ещё теплый свёрток. Он видел, как дрожат губы Обси, видел ту же пустоту и боль в его тёмных глазах, что была у него самого. Душа не стал ничего говорить, просто шагнул вперед и обнял его. Крепко. Изо всех сил. Чувствуя, как сильное, но такое знакомое тело Обси дрожит под его руками, как черные волосы пахнут солнцем и деревней, как быстро бьется сердце под тонкой тканью футболки. Они стояли так посреди дороги, не обращая внимания на терпеливо ждущую машину, на бабушку, всхлипывающую в платок, на любопытные взгляды из соседних окон. — Звони, — прошептал Душенька прямо в ухо Обси, — Сегодня же. Как доедешь. — Обязательно, — хрипло ответил Обси, его руки сжали спину Душеньки так, что тот едва дышал, — Я… я…       Больше слов не было. Они оторвались друг от друга. Глаза встретились в последний раз — полные слёз, обещаний и той самой любви, которая выросла в этой «глуши» и которую уже никуда не деть. Душенька быстро сунул руку в карман джинсов и достал последний клубничный чупа-чупс. Сунул его Обси в руку. — На, съешь по дороге.       Обси кивнул, сжав конфету в кулаке. Душенька развернулся и почти впрыгнул в машину, не оглядываясь. Он не мог. Если оглянется — точно не уедет. Дверь захлопнулась. Двигатель заурчал. Машина тронулась.       Через запотевшее стекло он увидел, как Обси стоит посреди дороги. Один. Длинный, чуть ссутулившийся. Рука с чупа-чупсом беспомощно опущена. Он смотрел вслед уезжающей машине, и даже на расстоянии Душенька увидел, как по его щеке скатилась блестящая капля.       Он отвернулся, сжимая в руке теплый пирог и чёрную резинку. В горле стоял колючий ком. Душа сунул руку в рюкзак, нащупал гладкий корпус камеры. Достал. На последнем снимке — Обси вчера вечером. Сидит на крыльце, подпер голову рукой, смотрит куда-то вдаль, в звёздное небо. На губах — лёгкая, задумчивая улыбка. В глазах — бездна тёплой грусти и надежды. Последний кадр лета.

ˏˋ°•*⁀➷˚ ༘♡ ⋆｡˚ˏˋ°•*⁀➷

      Город встретил его грохотом, выхлопами, яркими неоновыми вывесками и навязчивым гулом миллионов голосов и машин. Квартира показалась чужой, слишком чистой, слишком тихой без скрипа половиц и запаха бабушкиных трав. Его розовый чемодан на фоне белой мебели выглядел ещё большим инородным пятном.       Жираф звонил через час после приезда, почти орал в трубку, требуя подробностей «ссылки», приглашая на тусовку с Модди «оттянуться по полной». Душенька отмахнулся, сказал, что слишком устал.       Он включил ноутбук. Скорость интернета оглушила после деревенского черепашьего вай-фая. Душа открыл папку с летними фотографиями. Кадры понеслись перед глазами: золотые поля, тёмная река, смешная дырявая лодка, утята… И бесконечные снимки Обси. Обси смеющийся, Обси сосредоточенный, Обси с гусеницей на ладони (Душенька поморщился, но не пролистал), Обси мокрый после купания, Обси с крошкой торта на губе, Обси под звездами… Обси, Обси, Обси. Фотографии тянулись бесконечным чередом на экране.       Он нашел тот, последний снимок. Увеличил лицо. Рассматривал знакомые черты, тёмные глаза, которые сейчас, наверное, смотрели в окно машины, увозящей его в другой конец города. Грусть накатила тяжелой волной. Он потрогал левое ухо. Сережка-зайчик была на месте. Левая мочка казалась странно пустой без пары.       Он достал из кармана чёрную резинку Обси. Она все ещё пахла… им. Солнцем, лесом, чем-то неуловимо своим. Душенька аккуратно натянул её на запястье. Она была тугая, напоминала о том, что где-то есть тот, кто носил её каждый день.       Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло, он сглотнул и ответил. — Алло? — Привет… Это я, — голос в трубке был тихим, сбивчивым, знакомым до боли. Его Обси, — Я… я доехал, мама уже ругается, что я не помог сумки разобрать… А у тебя как?       Душенька закрыл глаза. Он услышал за голосом гул городского шума, чужие голоса, но сквозь них пробивалось главное — Обси был на связи. Их ниточка протянулась через километры асфальта и бетона. — Сейчас гляжу на твой пирог, — ответил Душенька, и его голос неожиданно сорвался в смешок, сдавленный слезами и облегчением, — И на фотки. Там… там ты как глиняный гном на одной, помнишь?       С той стороны трубки раздался его любимый, сбивчивый смех. Легкий, как ветерок, и такой же целительный. — Помню! А ты тогда меня чуть не сфоткал в таком виде! Неблагодарный! Рассказывай, что ещё…       Они говорили долго. О ерунде. О пироге. О том, как Обси чуть не уронил сумку, выходя из машины. О том, что Жираф уже достал Душеньку. Говорили, пока батарея телефона Обси не начала пищать жалобно. Договорились созвониться завтра в то же время.       Душенька положил телефон. Он подошел к окну. Город пылал миллионами огней, заглушая звёзды, но он знал, где она. Полярная. Их маяк. Он нашёл кончиками пальцев чёрную резинку на запястье, дотронулся до сережки-зайчика.       Лето кончилось. Но их лето, их бесконечные месяцы первой любви, обещаний и двух серебряных зайчиков — оно только начинало свой отсчёт. Впереди были автобусы, звонки, фотографии, ожидание встречи и вера в то, что их ниточка, протянутая через шум города, не порвётся. Потому что она была крепче стальной проволоки. Крепче, чем память о запахе скошенной травы, теплее плеча рядом и шёпоте звёзд над деревенской глушью, которая навсегда стала их общим сердцем.