Джаст принимал его любым: сияющим, как солнце, опечаленным беспричинной тоской, злым от неудач. Вопреки всякому здравому смыслу, он просто был рядом.

Даже сейчас, стоя на коленях в грязном тюремном коридоре, он отказывался верить, что наступил конец. Что не будет больше утреней возни на кухне, свиданий у воды, где так породному пахло рыбой и смолой. Не будет в их доме знакомого коктейля из ароматов — пороха, табака и одеколона. Не будет их любви. Она умрёт с рассветом, и ничто больше в этом мире не сможет её воскресить. А его собственное сердце разлетится на осколки, которые уже никому не собрать.

У них была их личная, выстраданная свобода и этот нескончаемый энтузиазм, рождавший на свет миллион таких же сумасшедших идей. И Клайд знал — он готов сказать свое твердое, безоговорочное «Да» на каждую из них.

Санчез ненавидит отпуски. Возможность есть до отвала и нежиться на солнце — не самое плохое занятие на свете, но он, как истинный трудоголик, уже считает часы до возвращения домой. Туда, где ждёт привычный гул только что собранного компьютера и донер из соседнего ларька. Он твёрдо намерен продержаться эти две недели, прилежно отыгрывая роль отдыхающего. Но Санчез не учёл одну переменную, способную смешать все планы в одно мгновение — внезапную встречу, отозвавшуюся тёплыми волнами в сердце

Модди не мог назвать себя любителем всеобщего внимания. Поэтому его отчаянно раздражала эта тягостная атмосфера: весь офис, исподлобья бросая на него странные взгляды, перешёптывался за его спиной в уверенности, что он ничего не слышит. Но вместо реакции, которую втайне все и ожидали, он лишь быстрыми глотками допил кофе и устало откинулся на скрипящий стул, писк от которого предательски громко разлетелся по помещению. Модди хмыкнул про себя. Этот день будет определённо долгим.