Поцелуй стрелиции

      Полумрак поглотил все пространство комнаты, пряча очертания мебели и наполняя воздух легким ароматом пряностей.       На стуле у прикрытого занавеской окна висела забытая рубашка, простыни на кровати были смяты и сброшены к изножью. Густая дымка распространялась по полу — там, где валялась остальная одежда. На тумбочке мерцал огонек электронных часов. Цифры на них упрямо застыли на месте: время отказывалось идти дальше.       Честно говоря, Хината не знал, что это за место.       Все казалось зыбким и непостоянным, но Хаджиме некогда было об этом задумываться — его мысли занимал Комаэда, стоящий на коленях и жадно пожирающий его тело глазами.       Хината отчетливо чувствовал, что едва стоит возле кровати в одних джинсах, вцепившись пальцами в плечи Нагито так, будто это было единственным, что удерживало его от падения. Слегка подрагивали колени, но вовсе не от усталости.       Несколько прядок прилипли ко лбу Комаэды — он выглядел так, будто только что пробежал стометровку: раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы, тяжелое дыхание и дикий блеск в глазах… Несколько раз моргнув, Нагито нерешительно отвел взгляд, но Хината, глядя на него сверху вниз, медленно приподнял его подбородок и вернул голову в прежнее положение.       Нагито закусил губу, пряча демонстративное недовольство своим положением.       Комаэде, в действительности, очень шло подчинение. А еще он чертовски горячо выглядел снизу.       Воздух в комнате густел, пропитывался чем-то напряженным и невыносимым, и любое крошечное действие только сильнее приводило в движение его тяжелый поток.       Их глаза вновь встретились.       — Чего ты хочешь, Хаджиме? — хрипло спросил он, едва сдерживая трепет.       Нагито выглядел таким нуждающимся, что Хината с трудом сглотнул, чувствуя нарастающий жар, исходящий от кожи.       — Ты знаешь…       Его голос сорвался на полушепот.       — Нет. Расскажи мне. — Комаэда с хитрой улыбкой потянулся вперед, и его ладони легли на бедра Хинаты. Пальцы ловко вцепились в джинсовую ткань, заставив Хаджиме шумно выдохнуть. — Иначе я не смогу тебе помочь.       Он дразняще скользнул вверх, оглаживая голый пресс, и Хината почувствовал, как кожа отзывается мелкой дрожью. Нагито так увлеченно пытался свести его с ума еле ощутимыми прикосновениями, что Хаджиме не выдержал:       — К-Комаэда… чего ты ждешь? — прохрипел он. — Или тебе нравится просто стоять на коленях и смотреть?       Руки Нагито уверенно переместились к ремню, и, встретив сопротивление застежки, он вызывающе поднял взгляд снизу вверх.       — Я ждал, когда ты прикажешь. Разве ты не этого хотел все время — чтобы я повиновался тебе?       Хината усмехнулся, понимая, что Комаэда даже в таком положении не мог избавиться от своей дерзости. Казалось, она приросла к его личности.       Хаджиме наклонился ближе, сжал его волосы и потянул вниз, заставляя поднять взгляд.       — Не строй из себя мученика. Ты на коленях потому, что сам этого хочешь, не так ли?       — Хочу, — без колебаний сорвалось с его губ. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня так, будто я принадлежу тебе… — выдохнул он. — Быть полезным тебе даже в таком… заводит.       Комаэда покорно расстегнул ремень и спустил джинсы Хаджиме вниз.       Хината резко втянул воздух, когда его ладонь скользнула выше. Он нарочно медлил, обрисовывая пальцами форму члена через ткань боксеров, надавливая чуть сильнее, чем нужно, вырывая из Хинаты сдавленный стон.       — Этого мало, — глухо признался Комаэда, вскинув на него блестящие, полные безумного обожания глаза. — Я хочу тебя всего. Я хочу утонуть в тебе, слышишь, Хаджиме? Так что… используй меня.       Хината вспыхнул и едва удержался, чтобы не сорваться и не разложить его на кровати прямо так. Он стиснул кулаки, и пальцы побелели.       Горячее дыхание обожгло его кожу, когда Нагито приблизился, и Хината, вместо того чтобы закрыть глаза, намеренно смотрел вниз, наблюдая за каждым его движением с несвойственной ему властностью.       Комаэда стянул с него боксеры и на мгновение замер. Осторожно, почти робко, он провел кончиком языка по всей длине, словно пробуя вкус, и только потом сомкнул губы на самой верхушке.       Его губы скользили медленно, а язык оставлял влажные следы на коже. Рука Комаэды обхватила основание члена, помогая задавать ритм, и от этого испытываемые Хинатой ощущения стали гораздо ярче. С каждым новым движением Нагито осмеливался на большее, втягивая глубже в рот, позволяя себе экспериментировать.       Хината только крепче сжимал пальцы, зарытые в волосах Нагито, задавая направление. Тот отозвался тихим, сдавленным скулежом, и этот звук дрожью прошел по телу Хаджиме, заставив его тяжело выдохнуть. Теперь Комаэда позволял ему вести, позволял себя использовать…       Тот, кто не терпел и малейшей уязвимости, так безропотно удовлетворял его, пренебрегая собственным возбуждением. У Хинаты от осознания этого перехватывало дыхание.       — Смотри на меня, — приказал он.       Нагито без вопросов подчинился. Пальцы, крепко впившиеся в его волосы, не давали сделать лишнего вдоха, но Комаэду это только раззадорило, и собственные бедра предательски задрожали. Он с трудом ловил воздух, чувствуя, как горло болезненно сжимается от глубины проникновения. Горло судорожно сокращалось, слезы наворачивались на глаза, а дыхание рвалось наружу сквозь влажные, распухшие губы. Но все было ничто по сравнению с тем удовольствием, которое он доставлял Хинате.       — Да… Вот так… — Хината выдохнул, дрожащими пальцами надавливая на его затылок. — Ты словно создан для этого, Комаэда.       Для Хаджиме все ощущалось до предела остро: горячий, влажный рот, скользкие, почти обжигающие движения языка, тугое сжатие горла вокруг него. Стоило Комаэде глубже вдохнуть через нос, вибрация его прерывистого дыхания отзывалась сладостной дрожью по всему телу.       Он сжал волосы еще сильнее, потянул на себя, заставив проглотить его глубже, и низкий, глухой стон вырвался из груди, когда волна острого наслаждения накрыла его полностью.       Чувствовал ли он себя когда-либо настолько фантастически хорошо, как сейчас?       Вряд ли.       Хината ощутил, будто весь мир сосредоточился в одной точке — в том жаре, который накрывал его внизу живота и расползался волнами по каждой клеточке тела. Мышцы свело, дыхание прервалось, и он сорвался в бездну, где не было ни мыслей, ни сомнений, ни страха. Только яркий пронзающий свет, сладкий спазм внизу живота и дикая дрожь в ногах.       Казалось, что это длилось вечность. Все загорелось, ослепительно разлетелось на куски и растворилось в тяжелой темноте…       Хината резко распахнул глаза, хватая ртом воздух так, будто вынырнул из водных глубин. Ласковый рассвет за окном растворил ночные сумерки, и Хаджиме узнал родную обстановку своей комнаты.       Пот струился по его вискам, а сердце стучало неровно и слишком громко. Он зажал лицо ладонью, прикусив губу, и хрипло выругался, пытаясь оттолкнуть осколки образов, которые все еще горели за закрытыми веками.       «Просто сон… Это был просто сон», — безостановочно думал Хината, тщетно пытаясь рационализировать произошедшее. Влажность — липкая и невыносимая — жгла кожу, и Хаджиме сжал простыню так, будто хотел разорвать ее.       Даже пытаясь мысленно отмахнуться, Хаджиме знал, что его собственное подсознание уже настроено против него. Обрывки сна врезались в голову слишком ярко, словно он прожил их наяву. Чем сильнее он пытался гнать их прочь, тем назойливее они возвращались, вспыхивали блестящим взглядом, касанием тела, звуком собственного сбившегося дыхания.       Он зажмурился. Мысли петляли по кругу, но все вновь сводилось к одному: он хотел этого, даже если никогда не признается себе вслух. От этого становилось горько и в то же время мучительно сладко…       Потому что этому не бывать.       Хината сжал кулаки и тяжело выдохнул, предвкушая свои сегодняшние попытки казаться равнодушным, несмотря на жжение, распространяющееся в груди. Может, все образуется само собой?

***

      Весеннее солнце светило особенно ярко, и даже жалюзи не спасали от ослепительных лучей. Дело шло к началу лета, и все студенты, окрыленные чувством приближающихся каникул, напрочь позабыли про необходимость достойно окончить год. Особая ответственность требовалась от выпускников Академии, проучившихся в ее стенах четыре года. Им нужно было выполнить итоговые задания по каждой дисциплине.       Группа 77-B не стала исключением. Честно говоря, Хината очень любил этих студентов — безусловно грамотные, жизнерадостные молодые парни и девушки, хранящие в сердце жажду получения новых знаний, восторг и истинное любопытство. Вести у них пары было одно удовольствие… Конечно, Комаэда знатно мотал нервы весь год, и Хаджиме не сможет этого забыть.       Внутри поселилась легкая тоска: Нагито — выпускник «Пика Надежды», а следовательно, это последние несколько недель, которые он проведет здесь. Хината понимал, что вскоре их дороги навсегда разойдутся, и чувствовал себя паршиво.       Но до этого времени нужно было провести аттестацию. В качестве итогового задания Хаджиме выбрал обыкновенный тест — ботаника не была профильной дисциплиной, к тому же особо мучить студентов он не хотел да и не имел права. Сегодня по плану первой парой у него была очередная лекция в группе 77-B, а вот второй — итоговое тестирование.       В аудитории было абсолютно тихо. Лишь голос Хинаты прорезал невозмутимую тишину. Студенты старались не держать глаза закрытыми слишком долго, пусть и хотелось спать — первая пара по расписанию, как-никак. Краем глаза он заметил Комаэду в заднем ряду — пришел-таки! — и тут же отвел взгляд, поежившись. От него веяло такой мрачностью и отчужденностью, что Хината почувствовал, как над кабинетом повисла огромная черная грозовая туча.       Интересно, что случилось?       Казуичи негромко переговаривался с Сонией, наверняка думая, что Хаджиме слишком увлечен своим рассказом, чтобы их заметить. Остальные все же слушали и клевали носом, записывая краткий конспект. И только Микан с умным видом кивала, задавая дополнительные вопросы.       На один из таких Хината как раз начал отвечать:       — …В природе цветки стрелиции опыляются в основном нектарницами — птицами, которые питаются нектаром и в процессе переносят пыльцу. Цветок не раскрывается без них — ему необходим внешний толчок. Это, можно сказать, пример симбиотической связи. Без нужного контакта стрелиция остается закрытой.       Микан, внимательно выслушав, произнесла:       — Это так необычно, Хината-сан! Вы…       — То есть, если упростить, стрелиция существует только потому, что кто-то решил, что она полезна. Без особых условий она просто бесполезный цветок, красивая обертка, разве нет? — перебил ее Комаэда.       Сердце Хинаты пропустило удар. Только этого сейчас не хватало!       Он напрягся, но, стараясь сохранить вежливость, ответил:       — Это естественный биологический механизм. В нем нет ничего особенного. Я могу привести сотни примеров, когда один организм зависит от другого.       В ответ Комаэда фыркнул. Кажется, температура в аудитории резко снизилась до минимальных значений. Студенты начали суетиться, перешептываться, ожидая продолжения спора, но ни Нагито, ни Хаджиме не обратили на это должного внимания, испепеляя друг друга взглядом.       — Ну конечно! Кто я такой, чтобы спорить с человеком, чье существование тоже можно объяснить «естественными механизмами»! Вы ведь как стрелиция, Хината-сан, неужели не видите? Пока кто-то не решит, что вы чего-то стоите, — вы бесполезны.       Хината резко уперся ладонями в трибуну, ядовито процедив:       — Что за глупости?! Если ты хочешь сказать что-то лично — не прячь это за метафорами.       — А я и не прячу, — с презрением усмехнулся Комаэда. — Просто мне, в отличие от некоторых, не нужно свиданий с девушками в баре, чтобы почувствовать себя желанным.       В аудитории повисла густая, вязкая тишина. Хината шумно выдохнул, уткнувшись рассеянным взглядом в трибуну, за которой стоял. Что, простите, сейчас вообще произошло? Все присутствующие резко замолчали, и Хаджиме почувствовал, как загорелись уши.       Комаэда уже было открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но прежде чем слова успели сорваться с губ, кто-то с первого ряда негромко, но отчетливо произнес:       — Сколько можно, Комаэда-кун?       Это была Пеко, которая обычно держалась в стороне от любых конфликтов.       Фуюхико, откинувшись на спинку стула, подхватил:       — Да, хватит уже. Ты перегибаешь.       — Не понимаю, зачем вообще нужно было доводить до этого, — холодно вставила Сония, не отрывая взгляда от Нагито. — Хината-сан не сделал ничего плохого, он заслуживает уважения.       Комаэда замер. Он ожидал чего угодно — раздраженного молчания, перешептывания, даже смешка от кого-нибудь из задних рядов, — но не этого. А потом до него дошло. Перед ним — Абсолютные. Люди, которых он всегда ставил на пьедестал, которых считал воплощением надежды.       И эти самые люди без колебаний встали на сторону… Хинаты.       «Какого черта?».       Словно кто-то незаметно выбил почву из-под ног.       Его мир привычно делился на «достойных» и «пустых». Хината всегда был во второй категории. Как они все могли видеть в нем того, за кого стоит заступаться?       — Вы все… — Нагито попытался собраться, но в горле застрял ком. — Вы ведь понимаете, что…       Он осекся. Лица одногруппников были спокойны, на них не было и тени сомнения. Никто даже не собирался его переубеждать или спорить — для всех этот вопрос уже решен. Комаэда нахмурился.       Диссонанс раскаленным лезвием прошелся по сознанию. Это было неправильно, нелогично, и в то же время по-настоящему больно… Он почувствовал, как в глазах начало темнеть, потому, стиснув зубы, молниеносно скинул все вещи со стола в свой рюкзак, покидая кабинет.       Звуки быстрых шагов эхом раздавались по пустому коридору. Комаэда с ужасом посмотрел на свои дрожащие руки.       Это был первый раз, когда его вера в собственную систему дала трещину. Впервые все присутствующие решили не игнорировать его слова, предназначенные для Хаджиме, и Нагито оказался к этому не готов.       «Абсолютные… заступились за бесталанного».       Мысль звучала абсурдно, но именно она сверлила мозг, повторяясь, как заевшая пластинка.       Его одногруппники всегда были мерилом истинной ценности, опорой его веры, его мировоззрения. Он преклонялся перед их талантом, считал их глазами, способными различить, где свет, а где тьма. И если они так единодушно встали на сторону Хинаты… Хинаты, которого он… презирал…       Могло ли быть так, что он все это время ошибался? Что понятие «достойного» не такое, каким он его видел? Или все же это они были неправы?       Он резко остановился, упершись ладонью в холодную стену.       Нет, это невозможно. Все, во что он верил, просто не могло быть иллюзией.       …Но образ спокойного, почти безразличного лица Хинаты в тот момент, когда его защищали, врезался в память. Хината не просил их о помощи. И тем не менее его студенты не стали отмалчиваться.       Что за бред…       Чувство, будто кто-то вонзил в грудь нож и неустанно прокручивал его, вгоняя все глубже. Мерзкий страх пробрался в самую душу — возможно, он тот, кто все это время жил в самообмане.       Он закрыл глаза и выдохнул, почти физически ощущая, как рушатся стены вокруг.       Дверь в туалет со скрипом захлопнулась за его спиной. Нагито машинально уткнулся ладонями в холодный кафель над раковиной, глядя на свое отражение в зеркале. Лицо казалось бледнее обычного, исключая покрасневших от избытка эмоций щек, глаза были слишком широко распахнуты.       Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки, но в висках все еще стучало, а в груди неприятно тянуло. Комаэда слышал голоса одногруппников, тех самых Абсолютных, о которых он думал как о символах настоящей надежды.       — Что со мной… — тихо выдохнул он в пустоту. Слова застряли в горле, и Нагито лишь плеснул в лицо ледяную воду, надеясь, что холод хоть на секунду вытеснит из головы этот хаос…

***

      Звенящая тишина.       Хинате понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Все же он поднял голову и улыбнулся так, словно этого разговора не было.       — Как я и говорил, — ровно продолжил Хаджиме, — стрелиция не раскрывается без внешнего воздействия. Но это не делает ее «жалкой». Это делает ее частью сложной и сбалансированной системы. Это просто нужно принять как факт.       Он уверенно посмотрел на всех, не избегая любопытных взглядов остальных студентов.       По аудитории прошелся гул — все были обескуражены ситуацией. Кто-то закашлялся, кто-то тихо шепнул соседу «жестко», но большинство не стали придавать значение побегу Комаэды.       И он продолжил:       — Давайте вернемся к насущной теме. После этой пары у вас будет тестирование по материалу, который вы с преподавателем проходили весь последний семестр. Вопросы, как вы помните, будут охватывать анатомические особенности тропических растений и способы их адаптации. Повторю, что важно понимать взаимосвязи. Не зубрить, а видеть принципы взаимодействия. Это… — Хаджиме на мгновение замолк. — …это, пожалуй, и есть главное, чему я хочу вас научить.       Пеко и Махиру кивнули, Микан начала поспешно проверять свой конспект. Атмосфера медленно становилась прежней, и Хаджиме облегченно выдохнул — на этот раз маленькая победа досталась ему.       — И… последнее на сегодня, — внезапно решил сказать Хината. — Пожалуйста, не забывайте, что вы здесь не только ради знаний, но и ради того, чтобы научиться брать ответственность за свои слова и поступки.       Он посмотрел на наручные часы — как раз время перерыва.       — Все свободны, — коротко произнес он. — Увидимся здесь же через пятнадцать минут.       Хината поспешил выйти (читай: выбежать) из аудитории, чувствуя, что едва держится на ногах. Искать Нагито он решительно отказался. К черту. Лишь сейчас у него появилось немного времени, чтобы обдумать брошенные им слова.       На крыше было довольно душно. Слабый ветерок колыхался над раскаленным бетонным полом, проносился по перилам. Солнечные лучи распространялись по лицу, как едва теплая вода. Вязкий запах мокрого от недавнего дождя асфальта все еще держался в воздухе. Хаджиме облокотился на перила, достал мятую пачку сигарет и закурил. Хорошо бы не дать убежать мысли, которая теперь неотвязно звенела в голове.       Он носил с собой полупустую пачку сигарет как раз для таких случаев, в обычное же время Хината не курил. Он сделал затяжку, ощущая, как горечь табака разливается по легким, и только тогда позволил себе повторить в уме сказанное Комаэдой:       «Просто мне, в отличие от некоторых, не нужно свиданий с девушками в баре, чтобы почувствовать себя желанным».       Эта фраза никак не отпускала его. Почему Нагито это сказал? Почему с такой злобой? Хаджиме отчетливо помнил вчерашние посиделки в баре с Нанами, то, как она помогала ему разобраться в собственных чувствах. Но свидание с ней?! Это же бред! Он даже не думал ни о чем таком.       Так с чего вдруг?..       Он сделал еще одну затяжку, почти машинально. Пепел слетел с фильтра и исчез, растворившись в теплых порывах ветра. Он взглянул на серо-молочное небо, расплывчатые, как и его мысли, облака. Хината не мог отделаться от чувства, что Комаэда действительно его тогда видел, может, наблюдал. Будто он сказал это не случайно — не из праздной злости или ради очередной колкости, а с какой-то… личной обидой.       Словно его это волновало.       Как странно.       Хината не находил ответа на свои вопросы, и это невероятно выматывало.       «Неужели Комаэде действительно есть дело до того, с кем я провожу время?..»       Мысль вспыхнула, как искра, и сразу исчезла, оставив после себя горький привкус. Наверное, дело было в никотине…       Нет, это просто игра. Это же Комаэда, парень, который презирает его. Постоянно цепляет, выводит на эмоции, так сладко целует, ловко опутывает словами и сбивает с толку.       Он затушил сигарету, придавив ее о перила, задержался взглядом на горизонте еще на мгновение и пошел обратно. Через несколько минут начнется еще одна пара — плевать на эмоции.       Хаджиме открыл дверь аудитории и почти сразу почувствовал легкое напряжение, которое все еще витало в воздухе, но, к его удивлению, никаких проблем больше не возникло. Все сосредоточенно отвечали на вопросы контрольной, их ручки едва слышно шуршали по бумаге, и Хината позволил себе на мгновение перевести дух.       Он подошел обратно к столу преподавателя, проверил время, обвел взглядом группу и, убедившись, что все идет как надо, стал молча наблюдать за работой студентов.       Спустя десять минут Хината еще раз прошелся глазами по аудитории и остановился на Комаэде, который все же решился прийти после устроенной накануне сцены. Уголки его губ были чуть опущены. Ангельски красив. Однако Нагито казался… опечаленным? Хината уловил едва заметную скованность в его движениях, которой до этого не было. Комаэда обычно хотя бы старался держать маску холодности.       Он резко поднял глаза, встречаясь взглядом с Хаджиме. Хината едва не поперхнулся воздухом. То, как Нагито на него посмотрел… уши загорелись еще сильнее.       Комаэда гипнотизировал его спокойным взглядом пепельно-зеленых глаз, и Хината вдруг осознал, что вообще не может перестать смотреть на него в ответ. Щеки стремительно краснели — он вспомнил свой недавний сон, — и Хаджиме все же выпорхнул из дурмана. Нагито вновь вернулся к заданию, и Хината не стал обращать внимания на то, с какой огромной скоростью студент что-то писал.       Оставшееся время прошло спокойно. После окончания тестирования Хината собрал тетради, коротко попрощался с группой, ответил на пару дежурных вопросов, и, когда последний человек покинул кабинет, сложил вещи в сумку, запер дверь и вышел, не спеша направляясь домой.       «Наконец-то день подходит к концу», — облегченно подумал он.       Хаджиме снимал дом совсем недалеко от Академии. Дорога была короткой и хорошо знакомой, потому он даже не успел подумать ни о чем конкретном, лишь механически перебрал в памяти хронологию прошедших пар, по инерции продолжая прокручивать момент с Комаэдой.       Эти несколько секунд, когда их глаза встретились — спокойно, пронизывающе, без намека на ненависть…       Родная обитель встретила его привычной тишиной. Хината никогда не признавался, но возвращаться домой туда, где никто не встречает, было невероятно тоскливо. Одиночество поглощало его, и еще сильнее он чувствовал его влияние, когда приходил уставшим после работы.       Дом представлял собой двухкомнатное помещение с уютной крошечной кухней, совмещенной с прихожей. Окно выходило на дорогу, и по ночам внутрь просачивался свет уличных фонарей, окрашивая предметы мебели в тусклые желтые оттенки. Тонкие, полупрозрачные шторы давно поблекли.       У стены стояла высокая книжная полка, напротив располагался узкий диван, на котором Хината иногда засыпал, не доходя до кровати из-за усталости. Сама двуспальная кровать находилась в другой комнате. На столе в углу лежали скомканные черновики, несколько ручек, открытый ежедневник с заметками по работе и кружка остывшего кофе.       Хаджиме поставил вариться рис, переоделся в свободную футболку и спортивные штаны, выпил воды, затем сел за стол и разложил на нем тетради. Остался последний рывок — проверка конспектов и тестов. А через пару дней и заседание кафедры, и оглашение итоговых баллов, и выпускной у студентов… И наконец отпуск.       Верно, осталось очень, очень мало времени…       Хината всегда старался поддерживать порядок — что в голове, что в доме. Он знал, что если не разберет работы студентов сейчас, то позднее будет тяжелее сосредоточиться.       Перелистывая одну тетрадь за другой, он внимательно вчитывался в конспекты, сравнивал содержание, проверял выполненные задания и делал краткие пометки на отдельных листах.       Когда Хаджиме добрался до тетради Комаэды, его рука, нависающая над ней, случайно дрогнула. Обложка была чистой, без наклеек и надписей. Листы внутри были выровнены, ничто не выпирало.       Открыв первую страницу, он отметил, насколько ровно и аккуратно выведен текст. Все заголовки были подчеркнуты, схемы и таблицы выстроены согласно ходу лекций, а записи логично структурированы. Хаджиме удивился, так как был уверен, что Комаэда даже не слушает его на парах. Хотя, сказать по правде, стиль оформления конспектов напоминал скорее личный дневник. Это можно было понять по многочисленным пометкам, рисункам касательно той или иной темы.       Хината не знал… что Нагито умеет рисовать.       Проверив итоговую работу, Хаджиме обнаружил, что в один из последних разворотов вложен отдельный, сложенный пополам лист бумаги, плотнее, чем стандартный тетрадный. Он не был подписан, не выглядел как дополнительное задание. Складывая его, Комаэда наверняка вложил лист в тетрадь так, чтобы тот не выпал, но при этом не был заметен снаружи.       Хината аккуратно извлек его и развернул.       На белом фоне ровно по центру начинался текст, написанный черной ручкой. Почерк заметно отличался своей импульсивностью…       Ни заголовка, ни даты.       Он задержал дыхание, не отрывая взгляда от строк:

Хаджиме Хината…

Вы вызываете у меня отвращение. И вместе с тем я чувствую, что не могу не думать о той надежде, что дремлет в вас. Мне омерзительно… Но стоит вам оказаться рядом, и меня охватывает странное, тошнотворное влечение, словно я больше не принадлежу себе. Чувства, которые вы во мне вызываете… (неразборчиво). Я не могу терпеть, когда вы рядом, потому что вы ужасно, невыносимо притягательный, вы — угроза моему мировоззрению и внутреннему порядку. Хотя о каком порядке речь? Я уже много месяцев не чувствую себя в порядке.

Мне хочется вцепиться ногтями в ваше лицо и исцарапать его.

Мне хочется заставить вас исчезнуть.

Мне хочется услышать, как вы снова шепчете мое имя.

Хочу разбить вам нос.

Смотрите на меня, я прошу.

Почему я до сих пор помню ваши губы? Это невыносимо.

Я хочу, чтобы вы страдали так же, как я, когда думаю о вас.

Жалкий. Бесталанный. Обыкновенный. Почему из всех именно вы? Почему вы не можете оставить меня в покое? Ненавижу… ненавижу себя за свою слабость, которую я не могу контролировать. Вы были правы тогда: мой талант бесполезен. Своим примером вы доказали, как ничтожны мои рассуждения, как абсурдно было мое поведение.

Я до сих пор спрашиваю себя, почему вы не сдались. Неужели такой недалекий, чтобы не понять, что без таланта вы просто мусор? Такой же, как я. Смотрите, мы с вами очень похожи, правда? Однако раз за разом вы проводите черту между нами и доказываете, что можно жить и без таланта, что можно быть любимым без таланта, и это вне моей логики.

Терпеть не могу думать о том, что вы преподаете в Академии Абсолютным, что они ценят вас.

Терпеть не могу думать о том, что я хочу быть рядом.

Терпеть не могу девушку, с которой увидел вас в баре.

Хочу уничтожить вас своей удачей, а затем уйти из жизни следом… Вот так эгоистично.

Исчезните из моей жизни.

Я желаю ваших страданий.

Разрушьте меня.

Я ненавижу вас.

И все, что происходит со мной с тех пор, как вы вошли в мою жизнь…

Хаджиме Хината, я боюсь, что (неразборчиво)…

      Хината лихорадочно перечитывал текст несколько раз, глазами выискивая строчки, которые могли бы опровергнуть смысл, подменить его недоразумением. Сердце гулко и неровно застучало в груди после каждой прочитанной фразы… Он искал хоть что-то, что было написано в шутку, хотя бы одну неуклюжую попытку отмахнуться от серьезности изложенных слов.       Но Комаэда, по-видимому, писал всерьез. Хината почти чувствовал, как тряслась его рука, пока он это делал, потому что некоторые фразы было не разобрать.       Что ж, противоречия раздирали Нагито изнутри… Хината читал и чувствовал, как внутри плещется лавовая смесь из ненависти и непонимания, отчаяния и надежды.       Все, что происходило, не могло быть правдой. Невероятно трудно было признать, что он чувствовал к Комаэде не только ненависть, а нечто еще. Осознание этого больно било по самолюбию, но — черт — о каком самолюбии речь, когда студент, пожалуй, впервые ему открылся?       Как иррационально. Как глупо! Он должен был бежать от человека, который смешивал его с грязью, которому невозможно было ответить из-за его неприкосновенности. Так отчего же прямо сейчас хотелось бросить все и примчаться к Комаэде, схватить его за плечи и выпытать истинный смысл написанных слов?       Странное поведение, колкие замечания, попытки унизить, молчание — все это было не спектаклем, а попыткой разобраться в своих чувствах. И, когда он расшифровал ее, больше не было смысла отступать.       И не было смысла отнекиваться.       Хината дрожащими руками положил «письмо» обратно. Он медленно выдохнул, провел рукой по лицу, сжал пальцы в кулак и посмотрел прямо вперед, как будто уже видел перед собой Нагито с его вечно внимательным взглядом и напряженной линией губ.       Теперь он хотел услышать объяснения Комаэды лично.