Слухом земля полнится

— Как вы думаете, чей секрет раскроют сегодня? — Пит, смахнув челку в сторону, покуривал сигарету и смотрел что-то в своем телефоне. Майкл с осуждением посмотрел на него сверху вниз, отбирая курево из чужой руки и роняя его на землю. Потушив, он всё же позволил себе отвезти взгляд от Тельмана и посмотреть на небо. Солнце, наглое и яростное, светило, пытаясь выжечь последние следы тьмы, пробиваясь сквозь рваные облака, которые, точно дым от погребального костра, нехотя плыли, будто тянули за собой всю тяжесть этого бессмысленного существования. Но тьма никуда не делась — она просто притаилась в тенях, в узких переулках, под крышами домов, где даже в полдень царил вечный сумрак. Иногда пролетала ворона — черная, как мысли, — и на мгновение мир казался чуть более осознанным. А сам Майкл стоял, одетый во всё черное, и чувствовал, как лучи обжигают кожу, словно напоминая: даже в самом ярком свете есть что-то болезненное. Но это нормально. Боль — единственное, что подтверждает то, что ты еще не совсем мертв.  — Ты вообще слушаешь? — Пит слегка толкнул Майкла, заставляя того вылезти из своих мыслей и наконец вернуться на землю. Теперь на него уже вопросительно уставились три пары глаз, подчёркнутые чёрной подводкой. В них нет блеска пустых радостей, лишь глубина, в которой тонут все отблески этого нелепого, слишком яркого мира.  — А? Я просто задумался о том, насколько этот мир ужасный. В нем столько много конформистов со стадным мышлением, которые не могут придумать что-то своё и похожи на Бритни Спирс и Джастина Тимберлейка. И ты, кажется, становишься одним из них, раз думаешь о том идиотском блоге, который наверняка создали вампиры. Генриетта нахмурилась, смотря на Майкла. Его черные кудрявые волосы падали на лицо, скрывая длинный лоб, но она знала каждый его взгляд из-под этой непослушной челки. В глазах юноши была вечная тоска, глубокая, как старые кладбищенские склепы, но когда он смотрел на Биггл, там проскальзывало что-то теплое, почти живое. Макияж у юноши всегда слегка кривой, потому что он вечно спешит и красится уже в автобусе, а Генриетта нередко ему помогает в этом. Возможно, многие и считали, что она влюблена в Майкла, но она сама считала его лишь другом. — Ну уж нет! Я ни за что не стану конформистом! И то, что ты так подумал, не даёт тебе права тушить мою сигарету. Знаешь ли, однажды и о ком-то из нас выложат пост, и тогда этот жалкий мир станет ещё противнее, — Пит скрестил руки на груди, продолжая холодно впиваться взглядом в Майкла. — Раз уж ты что-то скрываешь, расскажи нам это. Тогда у тебя не будет никаких грязных секретов, и про тебя ничего не напишут, — Майкл задрал голову и, будучи самым высоким среди готов, теперь не видел ничего, кроме крыши их школы, возле которой они и стояли. Пит почему-то резко покраснел, что не скрылось от единственной девушки в их компании. Генриетта ехидно ухмыльнулась, толкая Тельмана локтем. Кажется, она что-то знает. Может, этого и не заметил Майкл, но Фиркл — да. Он начал подозрительно сверлить взглядом двух друзей, а его губы дрогнули, готовые сорваться в язвительной реплике, но в последний момент мальчик стиснул зубы и отвернулся, вновь погрузившись в глубокое молчание. — Нет у меня никаких секретов, — Пит резко отвернулся, взмахом черных волос отбрасывая назойливую челку в сторону, и снова достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, холодный металл которой вспыхнул лишь на мгновение и коснулся кончика проклятой палочки. Подкрашенные тёмно-красным цветом губы плотно обхватили фильтр. Дым вполз в рот, обжигая, но эта боль была даже желанной. Легкие расширились, принимая в себя канцерогенный туман, а глаза сами собой закатились под веки, будто душа на миг покинула эту бренную оболочку. И когда огонь наконец обжёг пальцы, осталось лишь прикусить алые врата скорби от последней горечи и раздавить окурок массивным ботинком на высокой платформе с металлическими вставками, представляя вместо праха былых грехов череп жадных конформистов. Генриетта стояла, прислонившись к облупившейся стене, и курила. Дым вился вокруг её бледного лица, а глаза следили за Питом с холодной, почти хищной внимательностью, будто она заранее знала каждый его жест, каждый вздох, каждое нервное подрагивание пальцев. Стоило ей увидеть, как он раздавил окурок о землю, её губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Она не сказала больше ни слова, просто затянулась в последний раз, выпустила струйку дыма в воздух и потушила сигарету тем же безжалостным движением. Девушка схватила Тельмана за руку, уводя его куда-то внутрь школы. Пит попытался вырваться, но ее ногти уже впились в кожу, оставляя бледные полумесяцы, которые начнут кровоточить ровно в полночь. — Куда ты меня ведёшь? — Пит, смирившись, послушно шел за подругой, скользя мимо безликих школьников, чей смех неприятно резал по ушам. Биггл не удостоила его словом, лишь железной хваткой повела сквозь коридоры, пока не втолкнула в святилище разбитых душ. Дверь захлопнулась с глухим стуком, точно крышка гроба. Воздух в женском туалете был пропитан вонью дешёвого парфюма и горьким привкусом слёз, в углах ещё витали всхлипы тех, кого разорвали на части — их души теперь навсегда впитаются в потрескавшуюся плитку, — а дым клубился, не собираясь ускользать из комнаты. Тут плачут те, кого затравили, и курят те, кто уже давно мёртв внутри. Стены исписаны грязными откровениями: здесь школьники признавались в любви, не думая о том, что их предадут уже на следующий день и рисовали похабные шутки, не зная то, что они сами стали похабной шуткой в устах толпы. Разбитое, испачканное чьей-то помадой (или кровью), зеркало отражало не лицо, а пустые глазницы, в которых давно поселилась густая тьма. — Я знаю твой секрет, — Генриетта впервые за долгое время мягко улыбнулась, заглянув в глаза напротив, — Ты... — она не успела договорить, ведь ее прервал пятисекундный отрывок из какой-то песни Type O Negative, означающий то, что пришло новое сообщение. Пит взял свой телефон и, увидев, что оно пришло от того самого анонимного пользователя, принялся его читать.

«Генриетта Биггл»

Они что подслушивают? Или каким образом решили выложить пост про одного из готов, когда их компания как раз некоторое время назад обсуждала это.

«Генриетта единственная девушка готка в школе. И, судя по всему, уже нет. А Майкл, Пит и Фиркл знают об этом?»

Пит не стал показывать сообщение Генриетте. Он решил сначала дочитать его и только потом... А что потом?

«На самом деле она теперь эмо! Оу, как жаль, что для меня, что готы, что вампиры, что эмо — абсолютно нет никакой разницы. Для вас, наверняка, тоже. Поэтому это будет постом специально для людей, принадлежащих к какой либо субкультуре».

Этот HideTheLie не только заставил усомниться в верности своей подруги, но и заставил ненавидеть того, кто это написал. Готы, вампиры и эмо это ведь абсолютно разное! Почему никто не видит разницу? Для других они все — просто оттенки тьмы, смешанные в одну кровавую лужу, но на самом деле — разные миры, каждый со своими законами, болью и стилем.

«Единственное, что я знаю об эмо, так это то, что они депрессивные мудаки, занимающиеся селфхармом!»

Вот с этим Тельман был уже согласен. Почему Генриетта захотела быть эмо, если они такие идиоты? Пит не был до конца уверен в том, что написанное — правда, но все сомнения пропали, стоило только посмотреть прикрепленное видео, снятое из окна дома Биггл. На нём она, одетая в чёрную короткую юбку с рюшами, розовую футболку с черепами и длинные полосатые гольфы, водила лезвием от канцелярского ножа по запястью — именно там, где должны были находиться её вены. — Генриетта, ты... — Пит не смог договорить, он молча перевернул экран телефона лицом к девушке, наблюдая за тем, как широко раскрываются ее глаза. Кажется, она собиралась как-то оправдаться, но было уже поздно: дверь туалета со скрипом распахнулась, и гот, не в силах вынести этот ядовитый свет правды, исчез в темноте коридора.

***

— Вы блять не поверите, — Пит нервно закусил губу, алая помада оставила на зубах горький привкус. Его пальцы, унизанные кольцами, судорожно сжимались в кулаки, через пару секунд снова разжимаясь, — Эта... сука... — прошипел он сквозь зубы, — оказалась сранной эмо! — юноша, до этого ходивший туда-сюда резко остановился, посмотрев на друзей, — Она ещё и общалась с нами, — голос сорвался на хрип, — видимо, забыв, что мы ненавидим этих кукол в розовых заплатках! Готы его внимательно слушали, не веря в то, что говорил их друг. Но Пит со злобой швырнул им телефон с открытым видео-доказательством. Первым тишину прервал Майкл: — Это... не может быть правдой, — но пальцы его уже впивались в края телефона, будто хотели раздавить устройство вместе с предательницей. — Пит! Майкл! Фиркл! — голос девушки дрожал, а в горле комом встал страх, — Прошу, послушайте меня! Это неправда! — руки сами рвались вперёд, будто могли дотянуться и удержать их. Она пыталась быстрее добежать до ребят, но из-за лишнего веса это было тяжело сделать, — Я могу все объяснить, — в глазах уже подступали предательские слёзы. Готы уже начали уходить, так и не сказав ни слова своей бывшей подруге, лишь Фиркл, подняв глаза, в которых даже не было и капли ярости, прошептал: — Ты уже выбрала свою сторону.

***

Майкл: А мы не слишком плохо поступили с Генриеттой? Может стоит извиниться? Она уже неделю ни с кем не общается, сидит одна везде.

Пит: Ну уж нет! Она сама виновата, что решила стать готом. Пит: И не иди сейчас к ней домой.

Майкл: С чего ты взял, что я хочу пойти к ней домой?

Фиркл: просто мы тебя хорошо знаем

***

Майкл медленно убрал телефон в карман черного длинного плаща, ощущая, как холод экрана сменяется ещё более ледяным отказом со стороны друзей. Его пальцы нервно дёрнулись к цепочке на шее, будто пытаясь нащупать хоть какую-то опору в этом предательском мире, но металл лишь холодно блеснул в свете уличного фонаря, напоминая о том, что сейчас он один, и никто не поддерживает его идею. — Генриетта, открой, — он стучал уже тринадцатый раз, но дверь будто и не собирались открывать. Юноша, не в силах уже ждать, дёрнул ручку, которая с лёгкостью подалась, будто сама ждала этого момента, затаив дыхание. Майкл замер на пороге, — Генриетта, ты тут? — но никто не ответил. Лишь ботинки на высокий подошве — такие же, как у него самого, — выдавали присутствие девушки в комнате. Гот пошёл к лестнице и услышал журчание воды из приоткрытой двери на втором этаже. Неужели она моется, не закрывая эти врата забвения? Майкл переступил порог комнаты Генриетты — этого склепа подросткового отчаяния, где пахло сигаретным дымом. Интерьер не изменился: те же потёртые готические гобелены, те же свечи, застывшие в собственных слезах, лишь новые плакаты с какой-то пост-хардкорной группой появились на стенах. Звук стекающей воды не унимался, и стоило юноше выйти в коридор, как он увидел уже образовавшуюся лужу, которая расползалась по полу, отражая тусклый свет лампы, превращаясь в зеркало для тех, кто уже не смеет смотреть себе в глаза. Надо пойти проверить, что там произошло. Майкл медленно шагал, будто боясь тому, что, вероятно, может увидеть. Его ноги двигались словно сами по себе, тяжелые, наполненные свинцом предчувствий, а каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Гот стоял в дверях, и ледяная волна страха смысла все его мысли. Сначала он увидел только алые нити, которые танцевали в воде, извиваясь, как змеи под гипнозом заклинателя с пунги, сплетаясь в те самые кружева, что она всегда прятала под чёрными манжетами. Генриетта их очень любила. Если красноватую воду в ванной комнате можно было списать на какую-нибудь дешёвую бомбочку, но этот металлический запах нельзя было спутать ни с чем. Рука девушки свисала с бортика, бледная, почти прозрачная, на запястьях были глубокие порезы, которые слишком сильно задевали вены. Её чёрные волосы расплылись в воде, как чернила в письме, которое теперь никто не прочтёт, а губы, всегда накрашенные темной помадой, теперь казались почти бесцветными. Майкл упал на колени, не в силах сделать и шага, чтобы выключить кран, который может затопить дом. Он смотрел на безжизненные лицо своей подруги, не веря в увиденное. Это же чей-то розыгрыш, ведь так? Кто-то должен выскочить из-за угла, хлопнуть его по плечу, засмеяться: "Да ладно, ты правда повёлся?", но тишину не нар ушало ничего, кроме капающей воды. — Прости... — но она уже никогда не простит.