Соперница искусителю

Поначалу Вере думается, что это всё сон. Плод ее больной фантазии. Придумки нездорового воображения, жадно желающего одного, — быть любимой колдовкой. Поначалу Вере плевать на появляющуюся усталость, сонливость, апатию и лень, потому что всё, ради чего она живёт, — ночь. Всё, чего хочет, — лечь в постель и снова чувствовать эти касания везде. Почти кипящие поцелуи на шее, крепкие терзания бедер руками с острыми ноготочками и шепот, идущий будто из сознания актрисы: — Пожелай меня! — Приказ. И Вера желает. Неделю. Другую. Уже изводится вся, если не получается лечь пораньше, если не получается попозже проснуться. Она становится зависима. От удовольствия, от ощущения, от образа. И в то утро, когда просыпается будто от ночного кошмара, понимает: ей снится Ангелина Юрьевна. Вера не знает, почему решает именно так, но едва уловимые детали строят картинку в голове сами. Длинные темные матовые ногти, черные волосы, чёрное кружевное платье и голос, отдаленно похожий на ведьминский. Рога, виднеющиеся промеж прядей волос, перестают пугать Веру ночь на четвертую. Но спустя неделю начинает пугать другое — её силы, стремительно утекающие будто вода сквозь песок. Будто она совсем не спит и не ест, не отдыхает и не восстанавливается, а кто-то упорно тянет и тянет. Энергию, соки, жизнь. Именно в этот момент Сотникова решает, что это не просто сны и безобидный призрак её желаний, а морок, наведенный колдовкой. Поэтому в цепочке мыслей появляется едва ли не порча на неё. И откуда мысль, что Ангелина Юрьевна хотела ей навредить, забрать её силы себе, Верочка тоже потом объяснить не сможет. Но где-то на полочке затерявшихся мыслей хранятся фразы, что жаркими ночами срываются с губ её ночного гостя: «Силы тяну, себе забираю, жизнь от тебя отгоняю!» «Привяжу тебя к себе навеки, забудь о любимом тобой человеке!» «Твое удовольствие меняю на своё продовольствие!» И Вере мерзко, жутко, страшно от таких фраз, но остановиться она не может, потому что как только ночной гость появляется в спальне и шепчет каждую ночь одну и ту же фразу, у Верочки инстинкт самосохранения отключается напрочь. И в одну из ночей Вера легкомысленно решает: пусть тянет жизнь, забирает силы, но только позволяет каждую ночь чувствовать это нескончаемое удовольствие и представлять в разгаре ночи любимую ведьму. Но заплатить Вере приходится дорого за свой поспешный выбор. Спустя ещё неделю, когда время близится к Хэллоуину, она начинает замечать виднеющиеся голубые нити вен на руках, усталость, улегшуюся под своими глазами, и бесконтрольную лень, укутывающую в свои объятия и призывающую поспать. Однако ведущая больше не спит. И, кажется, ещё одна ночь без сна и она сойдёт с ума, захохочет подобно сумасшедшей и добровольно сдастся в руки докторов психиатрической больницы. Тем не менее, принятое решение не спать выглядит не таким отвратным и в нем есть свои плюсы: если Ангелина тянет её силы из мира снов, то в реальном мире до неё не доберется. И Вера не знает, почему в первые ночи без сна чувствует себя предателем.

***

На предстоящую вечеринку по случаю Хэллоуина Вера собирается неохотно. Горько усмехается, когда застёжка серебристого платья скользит куда легче, нежели месяц назад при покупке. Часто моргает, когда не получается замаскировать усталость на лице. И шумно выдыхает, когда, вызывая такси, нападает дремота и цена увеличивается платным ожиданием. Голова начинается болеть, как только актриса покидает машину, сдает пальто и проходит в зал. Гнетущий галдеж разговоров, пестрые вспышки диско-шара и только одно желание — покинуть помещение. Спустя минут десять, когда зал наполняется гостями, Вере думается, что у нее уже галлюцинации. Думается, что разум играет с ней свою злую затейливую игру, когда из мрачного входа в зал для празднования выплывает фигура ее ночного гостя. Тоже самое чёрное платье с кружевом на плечах, длинные черные волосы, красноватые дьявольские рога и лицо, едва различимое из-за темноты. Сотникова замирает с бокалом шампанского у стойки, так и не в силах справиться с собой. Голову таинственная особа не поднимает, проплывая тенью между людей, и ведущей сдается, что она и вовсе застать незнакомку не успеет, но та останавливается возле той же стойки, однако бокал взять не успевает. Только приветствует. — Здравия вам, Верочка, — и лицо колдовки будто моментально появляется перед Верой, словно и не было этого непроглядного мрака. В Вериных ушах фраза звучит издевательски. Актриса на приветствие не отвечает. В голове только одна мысль: Ангелина Юрьевна. Её мучитель. Её истязатель. Её искуситель. У Сотниковой в голове полная неразбериха. Молчать и терпеть сил больше не остаётся и все её клятвы сыпятся прахом. И в чем бы себе ни божилась Вера Михайловна, она до последнего отказывалась думать, что это на самом деле Изосимова. И Вере хочется прямо здесь и сейчас разрыдаться от осознания, что ведьма всё не может остановиться, не может насытиться её жизненными силами, что ей всё время мало и она самыми изощрёнными способами пытается свести Веру в могилу. Что пришла истязать её в реальный мир. — Так это ты! — Вера со злобой сжимает бокал шампанского в руке, встречаясь с колдовкой взглядом и понимая — мысль оказалась верной. — Верочка, вы о чем? — Изосимова понять, что имеет в виду ведущая, не может и старается отогнать мысли о запахе: сладком, почти приторном, что перехватывает дыхание, с ноткой гнилой плоти. — Зачем ты это делаешь? Каждую ночь! Зачем истязаешь? Я ничего не сделала! — Кажется, актриса уже близка к истерике всего за пару фраз и вот-вот ударит колдовку в грудь нежными ручками, которые от разочарования уже расплёскивают шампанское на ламинат. — Верочка, пойдемте-ка со мной, — Ангелина вопросов больше не выдерживает, хватает Сотникову под руку и тащит прочь от проворных глаз. — Что случилось? — Изосимова дверь с такой силой захлопывает, что в помещении с потолка песок сыпется. — Это ты… — У Веры на глазах слёзы. И такого поворота колдовское сердце выдержать не может. Когда Верочка плачет, сердце у ведьмы плачет тоже. — Я ведь обычный человек, — Вера судорожно стирает слезы с щек, пятится назад к окну, но места не так много. — Как ты можешь так подло со мной поступать? Я ничего тебе не сделала! Ничего! — Вера под конец обвинений уже рыдает, оседает на пол от бессилия и закрывается руками, словно ребенок от родительского скандала. Она ведь к Ангелине всегда с добром и наилучшими намерениями. — Верочка, душа моя, — Ангелина как подступиться не знает. И совершенно не понимает, что происходит. И, кажется, ведьминские навыки от страданий Веры действовать отказываются. — Я ничего толком не разберу, что случилось? В чем моя вина? — Изосимова хоть гореть на костре готова, хоть дара своего лишиться, только бы знать причину. Только бы слез Верочкиных больше не видеть. — Зачем изводишь меня? Я не могу этого больше выдерживать! — Вера рыдает навзрыд, больше не справляясь с эмоциями и перенапряжением прошедших недель. — Я бы никогда не подумала, что ты так со мной поступишь! Что воспользуешься даром во зло! Причинишь это зло мне! — Тушь уже растекается по щекам, не выдерживая напряжения. И Веру только сейчас осеняет: плевать на усталость, плевать на вытянутые жизненные силы, плевать на сон в беспокойстве. Не плевать только на то, что это сделала Ангелина. Её Ангелина. Та, которой она готова была доверить всё: руки, сердце, душу, жизнь. Та, ради которой готова была на все, а получила только предательство. А Ангелина только в ступоре на колени перед Сотниковой садится, не встревать старается, не перебивать тоже, хотя и обвинения сыпятся градом на ни в чем не повинную колдовку. — Я никогда не думала, что за любовь к тебе придется так дорого платить. Хотела забыться, хотела больше не думать о твоей неприступности, хотела простой женской ласки, а так все получилось. — Вера всхлипывает и дыхание сбивается, судорожно вдыхает, стараясь выровнять его, но без глотка воды, похоже, мало что получится. — Пейте! — Вера не знает, каким чудом у Ангелины под рукой оказывается бутылка воды, толика сомнений на счёт содержимого посещает больной разум, но актриса уже жадно глотает прохладную жидкость, надеясь, что Ангелина не уходила за водой, пока Вера открывала ей сердце. — Верочка, пожалуйста, минутку мне дайте, — у Ангелины внутри всё клокочет, руки влажнеют от волнения, от беспочвенных обвинений и от страха за тайную воздыхательницу свою. Вера только прикусывает губы, рвано дышит, но молчит. Чувствует горячее прикосновение ведьминских губ у своего лба, а затем жадное хватание воздуха и Изосимова вмиг понимает, откуда тот сладковатый гнилой запах. Он Верочкин. — Верочка, вы инкуба подселили, — Ангелина выдыхает с облегчением. Она не виновна. Хотя нет. Ещё как виновна. Не заметила. Не уберегла. Не звонила. Не заботилась. Не спрашивала у Верочки о ее самочувствии. — Ч-что? — Вера ушам своим верить отказывается. Она точно всё подстроила. Она точно говорит так специально. — Не правда! Я не могла! Я не хотела! — Сотникова по-ребячески с себя ответственность снимает, на колдовку перекладывая. — Верочка, душа моя, ничего в этом страшного нет. Вы хотели быть любимой, свое и получили, — Ангелина почти насильно прижимает ведущую к себе, в объятиях теплых и крепких успокаивает, старается всё разъяснить, вбить ей в голову, что она всё решит: инкуба изгонит, силы вернёт и сон оберегать будет.

***

Ангелине из Сотниковой и пары слов выбить не удается. Лишь приехать к ней домой да чай с травами приготовить, чтобы актриса успокоилась. И Вера сейчас выглядит так затравленно, что сердце у Изосимовой едва стучит, вероятно, наводя порчу на хозяйку. — Верочка, пожалуйста, давайте по порядку, — Ангелину одна только та фраза Сотниковой на кусочки мелкие разбивает, в глазах нещадно жжет и щиплет, и ещё одно обвинение — и стойкость ведьмы вздребезги рухнет. — Помните рассказ тот про инкуба от Ольги? — Вера смотрит в упор и самой стыдно от такого недоверия к колдовке. — Мне просто хотелось… Просто хотелось, но я никаких ритуалов не проводила, заговоров не читала, как я могла подселить его? — Кажется, весь Ангелинин дар пошел прахом, потому что от Верочки снова запах подозрений исходит. — Верочка, его призывать не надо, мысли материальны, вы только подумали о том, что хотели бы его, а он уже здесь, а вы со своими желаниями для него такой лакомый кусочек. — Она старается. Старается держаться, терпеть кучу последующих за этим вопросов, не сорваться на измученную и уставшую ведущую. Но Вера молчит. И от пронизывающей организм усталости говорить больше не хочется. Хочется только избавиться от смертельной энергопотери и, наконец, поспать спокойно. — Ангелин, — Вера делает несколько глотков травяного чая и признается: — у меня к вам сомнение какое-то, простите меня… — и Сотникова сдается. Такого выдержать больше не может, отодвигает кружку с чаем и ставит локти на стол, скрывая заплаканное лицо в ладонях. И до Изосимовой, наконец, доходит. Вера ведь не знала, что это инкуб. Вера ведь только оболочку его видела, поразительно похожую на ее колдовку любимую. Она ведь женщина, такая ранимая, беззащитная, жаждущая заботы и ласки, а тут её-не её Ангелина. И колдовка с ужасом осознает: все эти недели инкуб жадно пожирал ее энергию, а Верочка отдавала, думая, что это всё ведьма себе забирает да подпитывается так её силами перед предстоящим реваншем. И хоть и была против, но отказать колдовке сил не особо хватало. — Верочка, золотце мое, — Ангелина от осознания рукой рот прикрывает, хочется Веру обнять, к себе прижать и в лапы инкуба больше ни в жизнь не пускать. — Я вам никогда вреда не причиню, — и Изосимова не добавляет, что ради ведущей в геенну огненную пойти готова, только присаживается рядом и руки от лица отнимает да к губам своим прижимает, мягко и едва весомо целуя. — Ангелин, давайте отвяжем его, пожалуйста, — у Веры все ещё сомнения. Проклятые щупальца недоверия не отпускают актрису из своих тисков и только одна мысль в голове: «она сама не предложила». — Да, конечно, конечно, Верочка, — Ангелина мгновенно спохватывается, поднимаясь из-за стола, но ведьминского редикюля под рукой не оказывается. — Я домой съезжу, привезу всё. — Колдовка на пару секунд останавливается, дыша запахом подозрений, и только одну фразу произносит, прежде чем квартиру покинуть: — Я вам зла никогда не делала, Верочка, вы мне дороги бесценно.

***

Ангелина возвращается в ее квартиру, когда на город опускается ночь. Стучится в дверь робко, потому что боится. Боится, что Вера ей не поверит, не доверится, снова начнет обвинять. Но Сотникова дверь открывает в домашнем халате, кутаясь сильнее, и по-дружески улыбается. В воздухе запаха подозрений больше нет. Вера молчит, лишь тревожно теребит кончики волос, забранных в косичку, пока Ангелина свой редикюль ставит на кресло напротив кровати. Зеркалу напольному улыбается и пару пуговиц на черном муслиновом платье расстёгивает. — Верочка, я вам слово даю, что всё спокойно пройдет. Вы задремлете, а когда инкуб появится, просто откажите ему, а я свою работу сделаю. — Ангелина серп из редикюля достает и в руках вертит. Вера лишь кивает и с себя халат стягивает, оставляя на кресле рядом с редикюлем. На кровать ложится и калачиком сворачивается, снова опасения свои в голове прокручивая. — Хорошо всё будет, Верочка, — Ангелина присаживается рядом, серп на колени кладёт и правой рукой Веру по бедрам поглаживает. — Потом вспоминать будете, как страшный сон. — Изосимова такого близкого расстояния меж ними не выдерживает, наспех щеки ведущей касается большим пальцем и прикладывает титаническую силу воли, чтобы поцелуй любовный на щеке или лбу не оставить. — Дремите! Я пооберегаю ваш сон. Но, как оказывается, из Ангелины плохой сторож. — Верочка, — снова этот голос. Противно сладостный, до глубины души дотрагивающийся. И Вере он уже опостылел. Хочется прямо сейчас расплакаться, потому что Ангелина обещанного не сдержала, и Вера снова чувствует это проворное ощущение желания внутри. Желание сказать «да», желание отдаться этому демону, желание наплевать на все Ангелинины указания. — Не хочу, пойди прочь, — Вера на кровати садится и к изголовью отползает, колени ночнушкой шелковой прикрывая. — А я ещё не предлагала ничего, голуба моя! — Вере хочется уши заткнуть, потому что голос звучащий один в один как Изосимовский. И инкуб, перед ней стоящий, точь в точь, как Ангелина выглядит. И даже улыбается также. — Ты хочешь, сама ведь знаешь. И не зря в ней подозрения чуешь. Она ведь не сказала, что любит тебя, ни слова не молвила о чувствах. Незачем ты ей. Мне одной нужна. — У Веры сердце стучит запредельно и дыхание сбивается, хочется сейчас, чтобы Ангелина пришла, успокоила и от всех бед укрыла, но она сейчас сама должна справиться. Одна. — А мне плевать! Я её люблю больше жизни и мне этого хватает! — Вера руки от колен убирает и встать намеревается, чтобы отпор дать. — Пусть не говорит, пусть не чувствует, я буду молча любить. — Вере хочется ещё пару слов сказать об этой почти больной, самоотверженной любви, но инкуб напротив только смеётся и вновь провоцирует. — Ты будешь только страдать, милая моя, наблюдать, как она с другим милуется, да о тебе напрочь забывает. Пожелай меня! — Чудище к Вере руку свою протягивает, и ей уже думается: «ещё секунда и соглашусь, скажу, что желаю», но брошенная Ангелиной на кухне фраза врезается в память: «Вы мне дороги бесценно» И у Веры в голове всё встаёт по своим местам. — Не желаю, пойди прочь! — и Вера вздрагивает, когда фигура инкуба из Ангелины превращается в до рвоты мерзкого козла с корявыми рогами и капающей с морды слюной. Она только вздрагивает и пятится назад, наблюдая за тем, как неестественно он горбится и просто рассеивается подобно туману. И Вере думается, что всё так легко быть не может.

***

Как только Вера засыпает, Ангелина с кровати поднимается и весь свет в квартире отключает. Ламинат где-то в кухне скрипит, и колдовка запах злого чует. Знает, что инкуб уже пришел. Знает, что по ее душу после Верочкиного отказа. Знает, что жертву себе новую ищет и, если ведьма не справится, то спасать ее будет некому. Но Изосимова мысли сомнительные прочь гонит и перед Верочкой у кровати встаёт, серп поднимая и над грудью располагая.

— Инкуба провожаю

От душеньки моей отселяю.

Инкуб пропади из жизни той,

Кто останется потом навеки со мной.

Силы отдай, жизнь возврати

И больше ты к ней не подходи.

Узлом завяжу тебе недры страстны́е

Неведомы тебе боле тела людские.

Ангелина наговор произносит трижды и только успевает серпом привязки разорвать, как в дальнем углу возле зеркала слышится Верочкин голос: — Ангелин, это не я! — Изосимова голову моментально поворачивает и в нее даже тень сомнений не закрадывается по какой-то причине. Глаза хочется протереть, потому что перед колдовкой сейчас Вера стоит, в своей белой шелковой ночнушке, с волосами распущенными и такой энергией манящей, что Ангелине сдаться хочется моментально и в плен отдаться. — Что «не ты»? — Колдовка взглядом мечется от Веры, напротив зеркала стоящей, к Вере, что на кровати лежит, ворочась. — На кровати там, — женщина всё кончики волос теребит и реакции колдовки ждёт, загадочно улыбается только и от зеркала старается незаметно отойти. — Инкуб это притворился, убей его! Ангелина неладное не чует. И запаха нет совсем. Будто в бетонной коробке, как на том испытании в финале. Но выйти на этот раз ей некуда, потому что Верочка пострадает в этом случае, где бы ни была. Инкуб привязки свои восстановит и вдвое сильнее начнет с Веры силы тянуть. И Изосимова чувствует, как паника где-то в груди поднимается. Потому что воздух каким-то пыльным становится, кажется, будто она задыхается и против своей воли не к своей Вере подходит. — Убей и вместе будем, хочешь? — Ангелина как завороженная женщину напротив осматривает и так к ней тянет, что сил никаких не хватит сопротивляться. Хочется только подойти вплотную и губы эти на вкус попробовать, в поцелуях истерзать, да на постель уложить. — Я ведь люблю тебя, Геля! — Колдовку будто отрезвляет и хмельная пелена сходит с глаз, потому что Верочка, её Верочка никогда Ангелину так не называла. Только полную форму имени её себе позволяла. — Ты… — Изосимова в зеркало взгляд бросает, замечая в отражении облик инкуба, что никак с Верочкиным не вяжется. — Пойди прочь сказала, моя она! — Ангелина на пару шагов назад отходит и волна воздуха чуть с ног не сбивает, голова кругом идёт от этого прелого запаха и хочется только нос заткнуть или им в Верочкины волосы зарыться. — Не твоя, не твоя! Не любит тебя голуба твоя! — Инкуб образ Верочки на свой истинный не меняет и пальцем тычет, колдовку на конфликт провоцируя. — Ты только из дома ногой, а она уже балуется с другой! — Ангелина знает, что это ложь. Как минимум, потому что их с Верой пока никакие отношения не связывают, но терпеть этот разговор сил становится всё меньше. — Любит, знаю я, иди с миром, бес поганный, — Ангелина не понимает, почему отпустить готова, будто инкуб условия договора выполнит и больше ни к кому не пристанет, но тот на удивление соглашается, и ей думается, что книжные знания о том, что инкубы не конфликтны, оказываются достоверными. Изосимова облегчённо выдыхает, когда образ Верочки рассеивается. Снова подходит к кровати, где уже её Верочка беспокойно по кровати мечется. — Нет, не хочу, нет, — она во сне ещё больше сжимается и головой из стороны в сторону вертит. Ангелина только руку прохладную ко лбу актрисы прикладывает и шепотом своим Верочкин беспокойный сон успокаивает: — Спи, душа моя, почти всё закончилось! — На этот раз ведьма не сдерживается. Рукой левой женщину по волосам поглаживает и склоняется, даря аккуратный, робкий поцелуй в лоб. Слеза по правой щеке течет против Ангелининой воли, потому что всё, чего ей сейчас хочется, — прилечь рядом, обнять Веру и просто уснуть, а потом так каждое утро просыпаться, потягиваться, ощущая податливость сонного тела, вставать и готовить этой женщине завтрак, любоваться её заспанным лицом и заторможенной реакцией на пошловатые шутки. Но слова инкуба о невзаимности в голове всплывают и по сердцу режут, будто серп у неё своровали, и Ангелине хочется задохнуться. Упасть замертво прямо здесь и похоронить вместе с собой тайну о любви к Верочке. Но Изосимова знает: Вера без неё не справится, хотя бы первое время. Поэтому колдовка собирается с оставшимися силами и тратит, кажется, уйму времени, чтобы вновь появившиеся привязки убрать, наговор читает и чакры вычищает. Под конец сил держать серп над Верочкиной грудью уже нет, но она должна. Ради ее спокойствия. Ради нее самой. Ради себя самой. Ангелина будить Веру не решается. Устало складывает серп в редикюль и забирает халат актрисы с кресла. Садится на кровати, поджимая ноги под себя, и ждёт. Ждёт, когда проснется Вера, ждёт, когда под кожу въестся её аромат от халата, ждёт, когда сойдёт с ума от такого интимного и личного нахождения в пространстве ведущей. Но как бы Изосимова не устала, позволить себе прилечь рядом не может, а в голове всё чаще мелькает мысль просто покинуть квартиру, но оставить дверь незакрытой элементарно глупо и неуважительно. Она изведется вся, зная, что в любую секунду жизнь Верочки может оборваться по ее вине. Уйти в гостевую комнату Ангелина тоже не рискует. Как минимум, потому что её не приглашали, как максимум — она хочет как можно дольше сидеть так на Верочкиной кровати и слушать её ровное, размеренное дыхание, чувствовать витающую в воздухе сонную негу и знать: она впервые за несколько недель спит спокойно. — Голову и сердце мне морочишь, Вера… Сил нет! — Ангелина спиной на изголовье опирается и, едва касаясь, прядку рыжих волос со лба убирает. — Каждая мысль о тебе, вся голова забита, а сердце и подавно в твои тиски зажато. — Колдовка вздрагивает, когда Вера ворочаться начинает и носом шевелит от щекочущих прикосновений, ждёт терпеливо и последнюю фразу бросает: — Люблю я тебя преданно и защищать буду, покуда жизнь в крови течет. — Изосимова поцелуй невесомый на щеке у Верочки оставляет и с кровати встаёт, дверь в спальню тихонько прикрывает и идёт на кухню.