Соперница искусителю

Хозяйничать на чужой кухне кажется верхом неприличия, но Ангелине вдруг думается, что Вере в таком состоянии не до готовки. И руки сами тянутся сначала к чайнику, потом к сковородке и спустя пару минут она уже вовсю чистит картошку, опираясь бедром о край гарнитура. Прохладный воздух с улицы заставляет поежиться, но окно она закрывать не спешит. Боится, что запах еды с кухни потревожит Верочкин чуткий сон. Когда картофельные очистки отправляются в мусорный контейнер, на столе уже красуется чашка с драниками, упаковка сметаны и две тарелки с приборами. А когда в кухню заходит Вера, Ангелина ставит две чашки чая на стол. — Ангелиночка, — Вера сонно потирает глаза и зевает. Вздрагивает от пробирающегося под ночнушку ночного ветра, но за халатом идти не спешит. — Верочка, простите меня, я похозяйничала. — Ангелина встаёт у обеденного стола, складывая руки в замок. Она знает, что Сотникова против не будет, нужно просто переждать минуту неловкости. А Вера так и стоит в проходе, опираясь плечом о стену. Прощать ей Ангелину не за что, она бы только рада была видеть эту женщину на своей кухне, в своей квартире. Постоянно. — Вам сколько сахара? — Ангелину ступор Веры немного смущает, но развеять стеснение как-то нужно. Пусть даже и таким банальным вопросом. — Два. — Вера присаживается за стол и складывает руки пластом одну на другую. Терпеливо ждёт, пока напротив сядет Ангелина, положит ей два кубика сахара и сделает глоток своего чая. Естественно, без сахара. Вера бы не сомневалась ни секунду, что колдовке по нраву горький кипяток. Сотникова замечает, что у Ангелины руки подрагивают, когда она накладывает ей драники и открывает упаковку сметаны. Жутко волнуется и в глубине души надеется, что Вере понравится ее стрепня. Первой взяться за еду не решается, смотрит лишь, как по-детски Вера улыбается, накладывает себе щедрых три ложки сметаны и руками берется за драник, макая его в сметану и жадно откусывая половину. Изосимова уже успевает надумать кучу плохого, пока Вера откладывает вторую половину, вытирает руки салфеткой и отпивает чай. Руки на бедра кладет и взгляд вниз опускает. И Ангелина никогда не думала, что настолько плоха в готовке. Но она так никогда и не ошибалась. — Не понравилось? — Кратко и по делу, но в голосе обида, почти до слез. — Нет, Ангелиночка, вы чего, моя? — Вера спохватывается моментально, замечая, что колдовка прячет взгляд от её поднятых карамельных глаз. — Просто я маму вспомнила. Она мне всегда драники готовила, и у вас точно такие же. — Вера рукой слезы катящиеся смахивает и Ангелининой руки касается, поглаживает осторожно и просит посмотреть. И Ангелина смотрит: пронзающе, пристально, сочувствующе. — Верочка… — Голос у Ангелины тихий, хриплый, она чувствует, как тяжело Вере справиться с эмоциями светлой грусти. — Душа моя, прости, — ведьма слов больше не находит. Просто встаёт и приобнимает сидящую актрису за плечи, оставляя поцелуй на темени, который оказывается важнее любых слов и приносит спокойствие. — Спасибо вам, Ангелиночка, — Вера переход на «ты» замечает поздно. А от поцелуя по телу будто проходит волна умиротворения, хочется просто лечь в постель и уснуть, провожая вселенскую усталость. Ангелина не отвечает, лишь позволяет мыслям затянуть её в свой круговорот, молча ест и наблюдает за Верой. А её собственные мысли так и подначивают что-то спросить. В конечном итоге, сдается Вера. — Ангелин, останьтесь на ночь. — Не вопрос. Не утверждение. Мягкая просьба о помощи и уюте, который Изосимова привнесла в ее квартиру. Мягкая просьба остаться, сначала на ночь, а потом на всю жизнь. — Поздно уже, на улице прохладно, я буду волноваться. — Список аргументов у Веры ещё долгий, но Ангелина уже поднимает взгляд и, похоже, собирается отказаться. Но только ради приличия. — Верочка, — Ангелина бы душу продала за ночь рядом с ней. Дьяволу, бесу, инкубу, кому угодно. Но меры приличия никто не отменял. — Это неудобно. Вы жутко устали. Я домой поеду. — Изосимова надеется, что домой она, конечно, не поедет. Хочет лишь, чтобы дом был там, где Верочка. — Так, — Вера глоток чая делает и всё своё женское обаяние старается включить. И пусть растрёпанная, пусть не накрашенная, пусть едва одетая, но Ангелиной такая ещё больше любимая. — Ангелиночка, пожалуйста, ради моего спокойствия! Я вам вещи дам, всё покажу, стеснять не буду! Только останьтесь… И они обе знают, что Ангелина останется, потому что Вере перечить не в силах. Вера едва отбивается от колдовского предложения помыть посуду и, услышав звук закрывающегося замка в ванной, сдается. Горячим лбом прижимается к двери и шумно выдыхает. Нет сил больше держаться, терпеть, выносить эту женщину рядом без возможности её целовать, ласкать, любить, обожать и боготворить. И Вера решается — она сделает шаг навстречу первой. Пусть необдуманный, пусть до чёртиков настойчивый, но проясняющий. Терпеливо моет посуду, кажется, забывая использовать губку, только тщательно перебирает в голове слова, предложения об Ангелине. Уже не так терпеливо ждёт, пока ведьма выйдет из душа, осмотрит своё место для сна и зайдет в Верочкину спальню. И капкан захлопнется. — Ангелин, — колдовка на зов поворачивается, так и оставляя на кресле актрисы редикюль, за которым зашла. И пусть она уверена в том, что Вера ничего не тронет, но береженого Бог бережет. — Я только за вещами, Верочка, — Изосимовой вдруг думается, что это намек быстрее освободить спальню актрисы, потому что она жутко устала и хочет спать, но всё оказывается совсем не так. Вообще. — Ангелин, присядьте, пожалуйста, — Вера снова берется трогать несчастные волосы от страха неизведанного, нервно прикусывает нижнюю губу и мнется с ноги на ногу. Уж она-то первой никогда не признавалась. Ведьма молчит, лишь кивает и присаживается на кровать прямо перед Верой. И этот вид снизу вверх на актрису, такую волнующуюся, такую встревоженную, чуть покрасневшую от жара комнаты, отзывается у Ангелины внизу живота. И только секунду Вера замешкается — Ангелина не выдержит. Вера молчит тоже, не в силах даже приоткрыть рот, потому что мысли путаются, клубятся, а в голове только одно: Ангелина Юрьевна посреди ночи, в ее квартире, в её ночнушке с обтянутой шелком вздымающейся грудью, распущенными волосами и жадным взглядом. Порыва говорить и объясняться нет. И Вера бороться с желанием поцеловать колдовку больше не в силах. А в силах только полшажочка сделать навстречу, своими голенями колен колдовки касаясь. В силах только рукой волос распущенных докоснуться и к ним лицо приблизить, в силах только аромат вдохнуть, что от Ангелины исходит и так заводит, и в силах только вожделенный взгляд напротив рассмотреть, когда Вера наклоняется ближе и вырез ночнушки сдается под натиском ведьминских глаз, открывая вид на Верочкину грудь. И сил держаться теперь нет у Ангелины. Она лишь прочищает горло и порывается встать, но Сотникова не позволяет, лишь руку на плечо кладёт. — Верочка, отдых тебе нужен, а не этот морок любовный! — И ведущая вспыхивает моментально. Ангелина ей нужна. Здесь и сейчас. — Ты мне нужна, — Вера сдается, руки изящные в волосы распущенные Ангелинины запускает, чуть назад оттягивая, и целует в губы. Воздух из лёгких выбивается моментально, но целовать её хочется больше, чем дышать. Ласкать её хочется больше, чем жить. И Ангелина сдается следом. Руками своими до Вериных ягодиц дотрагивается и на свои бедра усаживает. — Верочка… — Ангелине дышать жарко, трудно от этой близости, соображать тяжко от целующей в шею Сотниковой, так преданно ерзающей на ее бедрах. — Хочу, правда хочу, — Вера убедить надеется колдовку, потому что, не смотря на усталость, ее хочется, искренне, неимоверно. И пусть она из нее хоть все силы вытянет, хоть все соки выпьет, только целовать позволит и касаться. — Отдыхать тебе надо, Вер, — Изосимова себе язык прикусить прямо сейчас готова, потому что срываются с него фразы совсем не те. Но и прижать собственные желания ради восстановления актрисы тоже надо. — Всё потом, тебя хочу, — Вера останавливается, дышит жадно ртом и сбрасывает одеяло куда-то на пол, лямка от ночнушки проворно вниз ползет, колдовку на прочность испытывая. — Или… — Актриса губы поджимает и в голове снова сомнение. Опять. Уже опостылело. Хочется сознание выключить и колдовке отдаться. — Тебе не хочется… Прости, мне нужно было сразу понять. — Вера губы прикусывает от обиды, голову вниз склоняет, чтобы колдовка слез ее не видела. Лямку трясущимися руками на плечо поднимает и собирается с бедер ведьминских встать. Но Верочка никогда в жизни ещё так не ошибалась. — Подожди, — Ангелина ее за руку чуть не в последнюю секунду хватает, обратно усаживает и говорит почти вплотную: — Ты — само совершенство, Вер. И у меня сердце выпрыгивает от нашего единения, но мне не хочется, чтобы ты потом жалела, чтобы делала это насильно, якобы отплачивая мне. Я так не хочу, Вер, — Ангелина чувствует холодок от изголовья деревянной кровати и ежится. Мысль о том, что Вера её действительно любит в голову стучится осторожно и робко, едва слышно. — У кого из нас ещё больше сомнений, да, Ангелин? — Вера улыбается, так задорно и соблазнительно. Она же признавалась ей и сделает это ещё раз, и тысячу раз потом, лишь бы колдовка поняла: Вере никто, кроме нее, и даром не нужен. — Люблю я тебя, больше жизни, Ангелина Юрьевна, а ты в упор, похоже, не замечаешь! — Сотникова снова посмеивается, глядя на удивлённое лицо женщины напротив. Будто та признание впервые слышит. — Или ты пропустила моё откровение, когда я тебя обвиняла? — Вера напоказ возмущается, исподлобья шутя смотрит и уже хочет хоть какой ответ получить. — Я думала ты не про ту любовь, Вер, да и занята я была, потому что у меня чуть сердце не остановилось, когда ты заплакала и меня обвинять начала. — Колдовка рукой правой у Веры локоны перебирает и дыхание задерживает, потому что запах, исходящий от нее, пьянит и дурманит. — Давай тогда запускать моторчик, — Вера снова смеётся, прикрывая ладошкой изогнутые в улыбку губы. И у Ангелины голова кругом идёт от этой фразы. Она тянется за поцелуем первой, а Вере вдруг играть и провоцировать хочется. Задорный смех раздается по спальне, но Ангелина правила игры не принимает. — Покусаю я тебя, Вера Михайловна, если будешь поясничать, — смех у ведущей тут же смолкает, и Ангелина опасно скалится, руки Верины за спину заводит да тело на постель смятую толкает, наваливаясь сверху. Ангелина останавливается на несколько секунд, нависая над Верой на опасном расстоянии. С невыносимой внимательностью рассматривает освещённое красной подсветкой Верино лицо с прикрытыми глазами, словно та знает: ведьме нужно с этой мыслью примириться и не быть прожженной нетерпеливым взглядом актрисы. Голодный взгляд спускается на шею, где бьётся пульс, и Изосимова едва с собой совладает, чтобы не наброситься, не укусить, не провести языком по разгоряченной желанием коже. Кисти болят от веса тела, но колдовку это мало волнует — волнуют только выступающие ключицы и грудь, что скрыта шелком белой ночнушки, и её черная на контрасте выделяется. Ночнушку хочется сорвать, беспощадно разорвать шелк в обход швов, причем и свою, и Верину, и коснуться оголённой грудью, животом, бедрами другого обнаженного тела. И Ангелина не сдерживается, цепляясь ногтями за вырез ночнушки у середины груди, и рвет тонкий шелк, откидывая в стороны. Вера на такое действие лишь ошарашенно смотрит, но молчит, потому что такая дикость, почти первобытное желание, возбуждают лишь сильнее, заставляя сжать бедра и несдержанно простонать. — Надеялась, ты будешь злиться, — Ангелина взгляд, затуманенный вожделением, поднимает на ведущую и шепчет куда-то в шею, надышаться старается этим желанием, этой страстью, что от Веры волнами исходят. — Если надо — буду, — и Вера лукаво улыбается, целуя, наконец, колдовку в губы, потому что такой стальной выдержи не имеет, потому что без телесного контакта, когда рядом она, выдержать не может. Проворными пальчиками на ощупь находит низ чужой ночнушки и тянет вверх, пока Ангелина занята делами важнее — старается оторваться от настойчивых Верочкиных губ, что целуют с таким усердием, с такой пылкостью, будто это актриса обещала покусать. — Не думаю, что мы бы ждали, пока я ножницы ищу, — Верин смех, задорный и лёгкий, нарушает влажную тишину спальни, и Ангелинина ночнушка падает куда-то на ковёр. — Моя очередь теперь, — Вера вновь смеётся, зная, что ведьма насладиться ею не успела. — Ну ты проказница, Вера Михайловна, — Изосимова из последних сил актрису по имени отчеству называет и сдается под натиском торопливых рук, которые ее на постель укладывают. Кажется, хочет сказать что-то ещё, но слова пропадают из головы, когда она чувствует её колено прямо между своих бедер, и от этого ощущения хочется только задохнуться, хочется только прикусить губы, чтобы не вскрикнуть, хочется только сильнее ёрзать, чувствуя, как пульсирует клитор. Вера старается слишком открыто не улыбаться, чтобы колдовку не стеснять, только опускается ниже и в шею целует, от сбивчивого и взволнованного дыхания рядом удержаться не может и шею прикусывает, вонзаясь остренькими зубками в ведьминскую плоть. И то, как выгибается Ангелина ей навстречу и стопами в матрас упирается, помогает понять — ей жутко нравится. Вере от недовольства хочется злиться, потому что целовать, ласкать и любить ее всю разом не получается. — Разорваться хочется, — актриса не поясняет, лишь языком по грудине спускается и замирает. Не может себе отказать в удовольствии смотреть на Ангелину под таким ракурсом. Такую раскрепощённую, соблазнительную, до горящих чёртиков в голове сексуальную и только Верочке принадлежащую. — Вера… — Ангелина почти рычит, потому что выдержка сыпется прахом, потому что сил больше нет это выносить и хочется лишь чувствовать. Всё, что угодно: колени, бедра, руки, губы, язык. — Спешу как могу, — Сотникова издевается. Вне всяких сомнений. Но всё же к груди ведьминской опускается, жадно губами сосок прихватывая и языком касаясь, и Изосимова на такую выходку только стонет, за простынь ноготками острыми цепляется и просит ещё. А Вера, как назло, так больше не делает, и Ангелине уже хочется рассердиться и показать ведущей какого это — так мучительно ждать. Но сделать этого она не успевает, потому что любимые губы оказываются на внутренней стороне бедра в соблазнительной близости от пульсирующего клитора. И Вера снова кусается, на что Ангелина одобрительно мычит, чувствуя следом влажные касания языка и нежное прикосновение губ. Когда Вера касается губами промежности сквозь ткань нижнего белья, Ангелина вздрагивает и зубами тыльную сторону левой руки прикусывает, чтобы соседей не разбудить и чтобы Верочку своей чувствительностью не испугать. А Вера так проворно глядит снизу вверх и снова губами прижимается, довольная от того, как у Изосимовой мышцы живота сокращаются. И Ангелина этих мучений уже выдержать не может, рукой правой вниз по груди скользит, потом по животу, но дальше путь Вера преграждает. Ей, чертовке, испытывать терпение её нравится. — Не могу налюбоваться, — и Вера припадает снова к любимым губам, целует жадно, пылко, пьяняще и требовательно, руками груди касается и пошло улыбается, когда ведьма в поцелуй стонет и задыхается от этих ощущений, краснея и ногами ее бедра обвивая. Вера моментом пользуется и с колдовки последний элемент белья стягивает, а Ангелина только руками лицо прикрывает, потому что душно невыносимо, потому что сердце сейчас из груди выскочит, потому что по телу будто разряд электричества пускают. — Ты потрясающая, — и Вера снова целует в шею, не нарушает Ангелинину атмосферу и понимает, что той нужна передышка. Всего пара секунд, чтобы потом убрать руки от лица, грубо сжимая ими простынь, и взглянуть вниз. А Вера уже поцелуями по груди скользит, потом к животу спускается и улыбается довольно, когда видит, как Изосимова дрожит от ожидания, как мышцы сокращаются от желания, как двигает бедрами она ей навстречу, не в силах больше протестовать, сопротивляться и терпеть. — Я сейчас с ума сойду, — и Вера всерьез. Дышит глубоко и, наконец, языком половых губ касается. Жутко пошло. Развратно. Почти стыдно. — Вера… — Сотникова бы рада улыбнуться лисьей улыбкой от удовольствия, которое ведьме оказывает, но рот, увы, занят. Только взгляд вверх поднимает и видит такую Ангелину впервые. Развязную. Возбуждающую. Обнаженную. Она простыни из-под матраса от напряжения вытягивает, спину выгибает, когда Вера двумя пальцами в нее входит, и ненасытно, почти голодно ртом воздух хватает от переполняющих эмоций. Хочется ещё, но попросить об этом Веру колдовка уже не в силах. Может только стонать громче имя её, и уже дыхания не хватает, чтобы ту «Верочкой» называть, хватает только едва не жалобное и недовольное «Вера» произнести. И Вера толкается глубже, пальцы чуть сгибает, двигается ритмично и с колен приподнимается, потому что Ангелину хочется растерзать. В разумных пределах, конечно. Снова целует в губы и ловит каждый Ангелинин вдох, когда пальцами толкается, и она душу готова продать — это самые лучшие ощущения и звуки. Кожу около груди кусает и почти что любуется овалом отпечатка зубов, хочется на Ангелине таких сотню делать и рассматривать. — Вера… — Сотникова в голосе недовольство улавливает. Похоже, ведьминское терпение вместе с инкубом ушло. — Пожалуйста, — Вера дивится тому, какой податливой и мягкой Ангелина оказывается в постели, и от этой мысли только бедра сильнее сжать хочется. Актриса только извинения на ухо шепчет и вниз движется, несколько поцелуев на животе ведьминском оставляет и касается, наконец, языком клитора. Ангелина дёргается непроизвольно, только шепчет едва уловимое между мокрыми звуками и своим задыхающимся дыханием «да». Вера на себя злится, потому что рука затекает и с каждым разом ритм поддерживать становится всё сложнее. Но когда в очередной раз губами клитор обхватывает и чуть на себя тянет, слышит звук трескающихся простыней от Ангелининой хватки и эти сводящие с ума стоны, хныки и просьбы. — Черт… — Ангелина сожалеет, но прийти в себя, чтобы извиниться за второй испорченный предмет, уже не может. — Плевать… — Вера снова отвлекается. Шепчет в опасных миллиметрах от губ, что так рьяно воздух хватают. — Куплю годовой запас и в шкафу сложу, только бы твои стоны слышать, — Вера, быть честной, наслаждается, как у ведьмы щеки ещё сильнее краснеют, как она рот приоткрывает, как губы подрагивают от приближающегося экстаза, как глаза закатываются от ожидания и она снова просит. — Вера… — и актриса мгновенно все понимает, большой палец к клитору прижимает и чуть надавливает. Ртом почти ловит глубокий Ангелинин вдох, пальцами чувствует, как мышцы у Изосимовой сжимаются, глазами наблюдает, как она выгибается на постели, руками за порванную простынь хватается и это протяжное «да» издает, заставляя и Веру саму судорожно выдохнуть, потому что она от этого вида получает разрядку. В глазах на пару секунд темнеет и собственная кровь стучит в ушах. Это пошло. Это развратно. Это невозможно. Но вес собственного тела Вера держать больше не может и протяжно стонет, задыхаясь от этих ощущений, от влаги пальцев, что ещё внутри колдовки, от влаги между собственных бедер, от хватки левой руки, которой Ангелинины волосы держит и лицом к ее груди склоняется. — Вера? — Ангелина спохватывается почти моментально, насколько это возможно. Расфокусированным взглядом на актрису смотрит, на локтях приподнимается и старается отдышаться, сердце стучит бешено, будто хочет из груди вырваться и отдаться ведущей. — Вер, все хорошо? — Изосимова уже не на шутку пугается, потому что ведущая не отвечает, а только жадно сглатывает и рядом с Ангелиной на постель ложится. — Да… — Вера ладошкой глаза прикрывает, а щеки всё краснеют, она удивляется собственной реакции организма. — Как подросток, ей Богу, — Вера смеётся, руку от лица убирает и на колдовку смотрит своими глазами невозможными с зрачками широченными. — Ты… — Ангелина догадывается не сразу, взгляд на бедра Верины опускает и неудобный вопрос задаёт: — Кончила от моих стонов? — Звучит для Веры жуть как стыдливо и она ещё больше краснеет, отвернуться хочет, но Ангелина не даёт, и глаза у нее недобрым огоньком загораются. — Чертовка… Обожаю тебя! — Ангелина пошло смеётся и рот ладонью прикрывает. Это жутко ей нравится. — Жду пять минут и заканчиваю то, чем ты не дала насладиться. — Изосимова встаёт с порванных простыней и в кухню идёт за стаканом воды, потому что горло пересохло. И ей уже плевать на невыспавшихся соседей, потому что обещанных пяти минут она выждать не может.