сходили с ума.

— да тебе же похуй было. вскользь молвит Глеб, отрезает быстро, и мгновенно делая затяжку никотином, сильнее смыкает сигарету меж губ, потому что самому нервно, пусть и выглядит иначе. опираясь плечом об окошко на балконе собственной квартиры, в которую приехал с ним спустя несколько прошедших в одиночестве зим. без него окружающие не имели значения, сколько бы людей не окружало Глеба за все время отсутствия Серафима, сколько бы девушек он не поцеловал, сколько бы бутылок не выпил, сколько бы не выкурил сигарет. он чувствовал себя до боли одиноко, потому что никто не смог сравниться с тем теплом и нежностью, которая исходила от присутствия Серафима, даже не примечательного взгляда в ответ, который викторов ловил украдкой. втыкает в движения во дворе, в фонари что еле-еле освещают улицы, дома напротив, в окна, в которых горел свет, делая вид, что ему это интереснее, чем услышать ответ от которого сейчас зависит все. думает и переводит глаза на глаза, все таки решаясь столкнуться с собеседником. напрягаясь, когда поймал на себе сдержанно недовольный взгляд лазурных. будто куском острого льда по груди провели, а после с особым размахом воткнули поглубже, медленно проворачивая. — ты даже представить не сможешь насколько, — начал Сидорин, с издевательски убивающими паузами. выдыхая сигаретный дым в приоткрытое окно, уводя глаза на губы, шею, плечи, лишь бы не смотреть в эти два омута. так еще и подобное произносить, видя то, как дергается у Викторова челюсть нервно на каждую паузу и земля из под ног падает. он представлял этот разговор все два года, крутил сюжетные повороты, как руль своей машины. но в этот момент, когда судьба снова столкнула их на Викторовском балконе, вот сейчас было страшно. — мне было не похуй, Глеб, просто не сможешь даже вообразить насколько не похуй. произнес последнее на грани отчаяния, глотая ком в горле, и не ясно, будет сейчас сидорин лить слезы при рассказе или втащит уже ему наконец, как мечтал все это время. — я так надеялся что это очередная стычка на молчанку в пару недель, я так ждал хотя бы малейшего намека, сторис или пьяного поста в твоем ебанном канале. знал же, в личку не осмелишься, даже если пару дорог носом поймаешь, ты же у нас олицетворение гордости и показательного безразличия, — с особым ядом выдавил из себя темноволосый, снова затягиваясь, чтоб дать себе пару секунд остыть и не начать вываливать все подряд. — я думал, что сойду с ума, когда спустя месяц не получил от тебя ничего. ты просто исчез нахуй. я забрал тебя с чертовой москвы, ехал всю ночь что бы привезти к себе, пробухать с тобой двое суток, удовлетворить твои фантазии и желания, наслушаться слов о любви, а потом проснуться, как использованная шлюха, в одиночестве, без единого намека на твое присутствие или сообщение напоследок. это был не вопрос, Серафим не сдержался, ему нужно было ткнуть этим в Глеба. даже если Глеб благополучно забыл об этом, ведь "это не первый раз и такое уже не запоминалось” – Сидорин помнит четко каждую такую историю. Это повторялось, повторялось, повторялось. — месяца, второй, третий. я дописал альбом, выпустил его. красиво высказал там все что хотел, все что мог заблюрить в ебанный контекст присутствия какой-то музы. но ты же сам знаешь, о ком каждая ебанная песня из мертвых цветов, — Серафим замолкает после своих резких слов, будто сказал это на последнем дыхании перед пулей в грудь, которая остановит все, что их окружает, переводит взгляд в карие, которые были увлечены рассматриванием третьей тлеющей сигареты, которую держал подрагивающими пальцами. Глебу было стыдно, даже не стыдно. это было неописуемое чувство, будто бы в этом моменте тлели не сигареты в их ладонях, а длинная нить обиды вокруг их сердец, что все еще были переплетены. но слишком больно, слишком сильно, не давая биться. каждый стук, как контрольный в голову, особенно рядом с друг другом, при упоминании друг друга, в осознании присутствия даже на расстоянии. Викторов не затягивается, чуть щелкает по сигарете, стряхивая малость скопившегося пепла, чувствует, что Серафим не отрывает взгляда и смотрит, ждет хотя бы какой-то реакции. — прости, — первое, что все же срывается с губ Глеба, но он тут же тушуется, слыша ядовитый хмык в ответ. он знает, что его “прости” никому не всралось, но он не умеет говорить. вообще. совсем. никак. — я знаю, я гандон, это звучит как попытка отмахнуться от ответственности, я не заслуживаю прощения, но прости. прости меня, Сим, — поднимает глаза и едва удерживает их открытыми, созерцая боль в глазах напротив, смотрит, видя искренность в осколках стекла, будто очки лопнули внутрь впиваясь в кожу и в белки. Сидорин смотрит на него минуты две, видя ответный, еле сдерживающийся от слез взгляд, видит, как медленно ломается стена защитного безразличия и отстраненности в лице напротив. — это всё из-за тебя. и я всё ещё не осознаю, что мне делать. шепчет тихо-тихо, чувствуя, как надломился голос, становясь ещё тише, и к горлу подступил ком, ещё звук или неровный вдох и слез не избежать. темноволосый докуривает, отстреливая бычок в окно, игнорируя взгляд сбоку, и сглатывает приятный привкус недавней сигареты во рту. Глеб глухо матерится и дергается, роняя окурок и рефлекторно потряхивал рукой, забылся и не следил за скоростью тлеющей сигареты, поэтому обжег пальцы. дурак. отряхнув ладонь, чуть жмурится недовольно. от небольшого ожога будто отрезвел, хотя сегодня провел весь день без капли в рот. Серафим будто по старой привычке дергается следом, перехватая татуированную ладонь и невесомо проводит большим пальцем по небольшому ожогу, касаясь губами в мелком заботливом поцелуе, пытаясь успокоить раздраженную кожу, или унять чужое раздражение от собственной оплошности. Глеб замер, смотря за тем, с каким трепетом сейчас смотрел на него Сидорин, такой заботливый и нежный, с нотками беспокойства в глазах за этого кучерявого неумеху. пару минут назад казалось, что до драки недалеко, а сейчас… он не мог отвести глаз от парня, который только что еле сдерживался от криков на него, а сейчас так нежно поглаживал кожу вокруг неприятного на ощущениях покраснения после винстона. похуй на винстон. похуй на ожог. эти безупречно голубые глаза были ярче луны и заставляли задержать дыхание в страхе спугнуть. — Сим, я.. — молчи. шепотом затыкает его Серафим, взяв ладонь под другим углом, оставил долгий поцелуй в тыльную сторону, носом в это место утыкаясь, прикрывая глаза с бесшумным выдохом. — я скучал. мы.. можем попробовать построить что-то вновь? в ответ молчание, Серафимовская рука выскользнула из расписанной и оба замерли. — ты можешь пообещать больше не уходить? о клятвах даже не зарекайся. — обещаю. — прошептал Глеб ломаным голосом, ледяная глыба сломалась под искренностью человека напротив, человека, что мог растопить его тремя словами и двумя действиями. сдержит ли он обещание? я не знаю, но в очередной раз поведусь на сияние в карих глазах и эти объятия, что следуют сразу после хриплых обещаний и раскаяния. ты тянешь назад, а я полностью за.