Нецессария

      Тугой браслет наручников сжимает запястье, впиваясь холодом металла в выпирающие кости, оставляя глубокие вмятины и неровные царапины на обгоревшей коже. Зубы едва слышно скрежещут, когда недовольный конвоир, разделяющий наручники с еле влачащим ноги преступником, тянет рукой, побуждая идти быстрее.       — Полегче.       — Заткни пасть.       Запинается, но исправно шагает вперед, блуждая взглядам по гладким серым стенам, на которых мелькает раздражающе белый свет люминесцентных ламп, спрятанных за ржавыми решётками на потолке.       Дышать тяжело, колени трясутся в унисон с руками, однако лицо их обладателя флегматично спокойно, словно морда сонного удава, разморённого тёплым солнцем. Только в этих длинных коридорах, больше похожих на витиеватый лабиринт, не было солнца. Его ответственно подменяли мерзкие лампы.       Повсюду эти лампы, вгрызающиеся в усталые, покрасневшие глаза невыносимо ярким светом.       Адски отвратительно.       Преступник щурится, упираясь взглядом в пол. Шаги чужих лакированных туфель эхом отскакивают от стен, надоедливо стуча по вискам, усиливая головную боль.       — Ваши туфли на шпильках, или чё?       Вместо ответа следует особенно сильный рывок за цепь наручников, отчего скованный ими со страдальческим шипением тянет руки вперед и ускоряет шаг. Браслет впился в израненную потемневшую кожу так сильно, что на ней выступили капли крови, тут же испещрив металл красной мазнёй.       Вдали, если прищуриться, спасаясь от омерзительного света, виднеется решётка, за которой неизвестная металлическая дверь терпеливо ждёт своих посетителей.       Конвоир тянется к кожаному поясу брюк, открепляя от него толстую связку ключей на кольце и перебирая их под внимательным взглядом сощуренных голубых глаз. Фурнитура решётки мученически скрипит, стоит вставить нужный ключ в скважину и отворить её. Минута, на протяжении которой кто-то изнутри следующей за решёткой двери отпирал замок, тянулась нестерпимо долго.       Свет в контрольно-пропускном пункте не такой убойный, как в коридоре за спиной, позволяя преступнику с облегчением полностью открыть глаза, перестать вынужденно щуриться.       В уши неожиданно льётся оглушительный писк, заставляя дёргано обернуться, мотая головой из стороны в сторону и пытаясь найти источник отвратительного звука. Конвир рядом заламывает его руки за спину и резво нагинает, обездвиживая.       — Отвали!       Осуждённый злобно поднимает глаза и замечает, что его только что пропихнули через массивный металлодетектор, установленный на входе.       — Ничего я не проносил! У меня металл по всему телу, если ты не слепой, сука! Хули так громко?       — Чтобы ты спросил, шваль.       — Отпусти его. Досмотрим.       Плечи медленно расслабляются, стоит конвоиру ослабить хватку и отпустить чужие заломанные за спину руки.       Перед взором предстаёт стол, за которым лениво расположился недовольного вида фельдшер, с цоканьем перебирающий лежащие на столе бумажки, поправляя очки с толстыми линзами. Голубые глаза преступника оценивающе мажут по белому халату, пока его насильно не толкают в спину, разворачивая и утягивая к столу по левую сторону комнаты.       — Ещё одного привезли, — констатирует мужчина, стоящий рядом со столом дежурного.       — Фиксируй дату и время прибытия. Подготовь дактилоскопию и фото.       Конвоир приветствует и кланяется, затем притягивает преступника за наручники к высокому металлическому столу на конце комнаты, грубо останавливая рядом с белой линией на полу. Носки туфель преступника застывают в паре миллиметров от неё. Вероятно, линия нужна для того, чтобы прибывший при распределении держался на безопасном расстоянии от сотрудников. Заключённый отрывает ленивый взгляд от линии, поднимая его на мужчину, деловито сидящего за столом.       — Вот, — конвоир аккуратно кладёт папку с бумагами на стол. — Это его личное дело.       — Благодарю.       Заключённый провожает взглядом папку, брови напряжённо сходятся на переносице, когда сотрудник учётного отдела, сидящий рядом с дежурным, раскрывает её, крепит внутрь отпечатки пальцев и фото, а потом достаёт из нагрудного кармана ручку.       — Имя?       — Даби.       Губы мужчины еле заметно расплываются в снисходительной ухмылке, когда ручка застывает, так и не прикоснувшись к бумаге. Он поднимает презрительный взгляд на заключённого и выплёвывает:       — Настоящее имя. Не трать время.       В комнате раздаётся нетерпеливое постукивание пальцев дежурного по столу, исподлобья наблюдающего за Даби. Конвоир смотрит искоса, сжав челюсть. Даже воздух в комнате, казалось, застыл в ожидании на протяжении нескольких долгих секунд.       — Тодороки Тойя.       — Отпрыск героя? — хмыкает дежурный, откидываясь на стуле и заглядывая в лист. — Иронично.       Ручка опускается на лист, спешно записывая его имя. Шорох металлического шарика на кончике стержня действует на нервы, ладони Даби вдруг начинает невесомо печь.       Хочется испепелить эту жалкую бумажку вместе с проклятым именем на ней, заставить злобное лицо дежурного пузыриться от пламени, превратить учётника в горсть пепла, а порядком заебавшего конвоира в отпечаток гари на стене.       Вместо этого глубоко дышит, сжимая свободную ладонь в кулак, и осознавая – не получится. Теперь не получится.       — Ты в тюрьме «Нецессария», — вдруг выдаёт дежурный, поднимаясь с места. — И теперь ты должен обращаться к каждому офицеру с уважением. Ты понял?       Вымученно кивает, неотрывно пялясь на чужое искривлённое отвращением лицо. Сотрудник учётного отдела прекращает писать и изрекает следующий вопрос:       — Приговор?       — Тридцать лет.       Ручка вновь бегает по бумаге.       — Тип причуды?       — Излучение.       — Радиус причуды?       — Дальнобойная.       — Преступление?       Губы слабо расплываются в улыбке, болезненно натягивая сцепленную скобами кожу на щеках.       — Поджог с попыткой убийства.       — С ОПГ не связан. Присваиваю «В» ранг... В допах пока пусто.       Сотрудник учётного отдела что-то неразборчиво бурчит себе под нос, но Даби не слушает, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.       — Отлично, — резюмирует дежурный, беря в руки почти заполненное личное дело. — Освободите его руки.       Конвоир достаёт уже знакомую связку ключей, открывая замок на наручниках. Даби молча вынимает руку из кольца, потирая травмированное запястье с небольшим количеством запёкшейся крови, а затем трясёт затёкшей рукой, опуская её вдоль туловища и отворачиваясь.       — Теперь твой номер – В-1100, — громко говорит дежурный. — И ты должен запомнить этот номер. Выпустите конвоира!       — Слушаюсь, — раздаётся в другом конце комнаты у двери. — Выпустить конвоира!       Даби равнодушно качает головой, закатывая глаза. Дежурный ещё раз учтиво благодарит конвоира, после чего тот резко разворачивается на пятках и покидает поле зрения Даби, выходя из помещения. В комнате вновь на пару мгновений воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком каблуков уходящего.       — Та-а-ак, достать всё из карманов.       Даби не спеша тянется к карманам чёрного пальто, поджав губы. Бездумно подходит к высокому столу напротив, облокачиваясь на него предплечьем под сердитый взгляд дежурного и взбудораженный учётного работника, а затем продолжает рыться в карманах. Ладонь дежурного по учреждению мгновенно ложится на дубинку, висящую на поясе штанов.       — Разве ты не видишь, — кричит дежурный. — Ограничительную линию позади тебя, а, B-1100?!       Плечи вздрагивает, он оборачивается на линию, которую бездумно пересёк, а затем возвращается с полуулыбкой на губах.       — Вижу.       — Тогда зайди за эту линию, — его голос становится громче, а ладонь на дубине сжимается крепче. — и стой там, сукин сын!       Насмешливое выражение лица Даби испаряется, он тут же отступает, выпрямляясь и выравнивая ноги по белой линии.       — Отлично, продолжай.       Ладони возвращаются в карманы, нащупывая на дне мягкую картонную коробочку и вынимая. Небрежно бросает её на стол, продолжая ощупывать внутреннее содержимое верхней одежды, как по комнате вновь проносится истеричный голос:       — Возьми и положи как следует!       Даби раздражённо хмурится, вытягиваясь и стараясь не пересечь белую линию. Хватает коробочку и более бережно кладёт её на стол в сопровождении оценивающего взгляда дежурного. Тот кивает и берёт в руки небольшой бумажный пакет, зажимая предоставленную осуждённым вещь между пальцев свободной руки.       — Пачка сигарет, — озвучивает, затем учётник записывает вещь в бланк.       Кладёт в пакет.       — Связка ключей на металлическом кольце.       — Две пластиковые шариковые ручки: чёрная и красная.       — Карманная расчёска – чёрная, пластмассовая.       — Одна маленькая записная книжка из искусственной кожи.       — Монета достоинством в пятьсот йен. Что-нибудь ещё есть в карманах?       — Нет.       — Отлично, — поворачивает на столе бланк и кладёт рядом ручку. — Подпиши здесь. Разборчиво.       Даби хватает ручку и быстро окрашивает бланк парой десятков каракуль, вылезая за все мыслимые и немыслимые границы окошка для подписи. Улыбается, отдавая листок обратно.       — Подпись твоя – дерьмо. Подойти к медицинскому столу и разденься.       Парой шагов пересекает комнату, вставая на специально отведённое место для осмотра осуждённых у стола раздражённого своей работой фельдшера. Дежурный следует за ним, держа в руках очередной бланк. Даби быстрыми движениями скидывает пальто в стоящий на столе пластиковый контейнер для вещей. Хотелось покончить с происходящим как можно быстрее.       — Итак, ты был утром в полицейском участке?       — Нет.       — Пальто, — озвучивает фельдшер, упаковывая вещи. — Чёрное!       — А в камере предварительного заключения?       — Да.       — Вероисповедание?       — Атеист.       — Брюнет?       — Крашеный.       — Натуральный цвет волос?       — Красный с рождения. Белый с подросткового возраста.       — Голубоглазый?       — Да.       — Пара ботинок из кожи!       — Носишь очки или контактные линзы?       — Нет.       — Есть вставные зубы или челюсть?       — Нет.       — У тебя когда-нибудь были припадки?       — Нет?       — Эпилепсия?       — Нет.       — Черный ремень из искуственный кожи с металлической пряжкой!       — Состоишь ли ты или состоял в гомосексуальных связях?       — Нет.       — Белая рубашка и чёрные брюки!       — Лечишься у врача или имеешь серьёзные заболевания?       Демонстративно вытягивает изуродованные сожжённой плотью руки и пожимает плечами в жесте, мол, без понятия, как это назвать.       Фельдшер задумчиво поправляет очки, закидывая в короб с вещами нафталиновые шарики и опечатывая его. Перенимает из рук дежурного бумагу с характеристикой и подходит к осуждённому.       Просит поднять руки, согнуть их в локтях, максимально открыть рот, сделать глубокий вдох. Стоит фельдшеру прикоснуться ладонями в резиновых перчатках к мёртвой коже, как Даби скрипит зубами от недовольства, испытывая явную неприязнь к тактильному контакту. Фельдшер отстраняется, ещё раз оглянув преступника с ног до головы, словно подопытное животное.       — Чувствуешь прикосновения?       — Нет.       — Первично ставлю глубокие термические ожоги третьей-четвёртой степени, некроз кожи и мышц, частичная потеря чувствительности, — озвучивает, вписывая в лист на ходу. — Локализация: шестьдесят-семьдесят процентов тела. Травмированы лицо, грудь, руки, торс, частично ноги. Сопутствующая дыхательная недостаточность.       Даби кривится, опустив голову, когда глаза дежурного в удивлении расширяются от услышанного, будто до этого мужчина был абсолютно слепым и не замечал болезненного внешнего вида преступника. Забавно.       — Удивительно, что ты ещё живой, B-1100, — хмыкает дежурный. — Эта тюрьма, считай, твой спаситель.       — Мгм.       — Он уже принимает регулятор?       — Несколько, — дежурный на секунду задумывается. — Дней.       — Обязательно дообследование у психиатра, — дописывает фельдшер. — Необходима паллиативная терапия и отслеживание состояния. Неотложно остановить некроз вокруг скоб, фиксирующих кожу, иначе будет отслоение. Ты в последние несколько дней не наблюдал побочных эффектов от нашего препарата?       — Нет.       — Понял.       Он давненько не чувствовал себя настолько отвратительно и уязвлённо, однако...       — Повернись ко мне спиной и дотронься ладонями до пола.       ...всегда может быть намного хуже.       — Венерические заболевания?       — Нет.       — Вши?       — Нет.       — Отлично, теперь иди в душевую.       Его провожают в совершенно пустую ночью душевую, где он выкручивает холодную воду и исступлённо стоит под струями, почти не чувствуя температуру мёртвой кожей. Лампы над головой постукивают. Несколько офицеров наблюдают за ним у входа, после чего один из них бесцеремонно подходит и протягивает ему типичную оранжевую тюремную робу, словно он попал в клишированный американский фильм.       — Оранжевый – хит сезона, а?       С нотками иронии в голосе спрашивает у офицеров, закончив вытираться и натягивая штаны. Те молчат, презрительно следя за его движениями, до предела чуткие и настороженные, словно наблюдают за вот-вот готовой разорваться атомной бомбой. Ужасно бесит.       — Подними руки и повернись, — приказывает один из них. — Спиной.       Даби пожимает плечами, устало выполняя приказ и отворачиваясь. Вряд ли хоть какое-то сопротивление будет иметь смысл в его тщетном положении.       Ногой ощущает странное прикосновение и опускает удивлённый взгляд, видя, как чужие пальцы цепляют на лодыжку неизвестное устройство, похожее на браслет. Лампочка на нём мгновенно загарается зелёным. Офицер отстраняется, а Даби трясёт ногой.       — Что это?       — Датчик, отслеживающий активность причуды и твоё общее состояние. Превысишь уровень – шибанёт током, вступишь в драку – шибанёт током. А ещё прибегут надзиратели и сделают из тебя отбивную. Так что не рыпайся.       Длинные коридоры в сопровождении офицеров выводят в тёмный блок, освещенный тусклыми лампами. Отсутствие нормального освещения побуждает одного из них включить яркий фонарик, чтобы идти ровно и не чувствовать опасности.       Подталкивают, вынуждая быстрее подниматься по крутой лестнице, ведущей на длинную площадку, напоминающую протяжённый вдаль балкон, по обеим сторонам от которого простираются камеры преступников. А снизу длинный широкий коридор и несколько точек наблюдения охраны.       Даби недовольно шипит, когда его грубо останавливают напротив одной из камер заключения, со скрипом отворяя массивную железную дверь, а заодно и тугие наручники на запястьях. Кто-то из офицеров позади больно хватает его за шею, небрежно пропихивая в камеру, окутанную кромешной тьмой.       — Эй!       Даби чертыхается, когда его толкают внутрь с такой силой, что он едва удерживается на негнущихся ногах, схватившись за металлические перила первой попавшейся под онемевшие руки койки.       — Ты, сука...       — Спокойной ночи, B-1100.       Металлическая дверь захлопывается прямо перед носом, а окошко на ней с лязгом запахивается на уровне глаз, оставляя Даби в густой темноте и оглушительной тишине, разрезаемой лишь его тяжёлым испуганным дыханием.