Нецессария

      Чисаки улыбнулся напряжённо кусающему губы Томуре незаметно, почти елейно, присаживаясь рядом с Даби. На Твайса, казалось, проглотившего собственный болтливый язык, он махнул рукой, давая сигнал, мол, уйди и не мешай разговору. Джин в ответ застыл на месте как вкопанный, вопросительно поглядывая то на не менее удивлённого Шуичи, то на Томуру.       — Зачем пожаловал, Чисаки? — наигранно высокопарно улыбнулся Шигараки.       Он глядел на нарушителя едва воцарившегося спокойствия исподлобья, напряжённый, словно хищник перед смертельным прыжком.       — Если скажу, что по тебе соскучился, поверишь?       — Нет, — отрезал Томура, а затем повернулся к Твайсу. — Спиннер, Твайс, займитесь своими делами. Свободного времени недолго осталось, нечего тратить его на этого идиота.       Даби тихо выдохнул, когда Шуичи с Джином окинули его выжидающими взглядами, приглашая пойти с ними. Стоило подняться с места, как сильная рука в белой перчатке моментально пригвоздила его обратно, побудив нахмурить брови и огрызнуться:       — Ты попутал?       — У меня к тебе разговор, — спокойно объяснил Чисаки, не отрывая глаз от Томуры. — А не к Шигараки.       На удивление спокойные глаза Томуры на секунду встретились с Даби, встревоженно бегающего взглядом по чужому бледному лицу.       — Да я понял уже, — раздражённо вздохнул Томура, откидываясь на спинку стула. — Однако ты прервал наш дружеский разговор, поэтому и я имею полное право прервать ваш. Я никуда не уйду.       После этих слов тревожное напряжение, цепко сковавшее внутренние органы Дабы и не позволяющее двинуться в чужой хватке ни на миллиметр, ощутимо отступило. Он облегчённо сглотнул, своевольно сбрасывая чужую руку с плеча. Этот жест получился чуть более небрежным и наглым, чем он планировал, но ему отчего-то было всё равно.       Чисаки не внушал ни крупицы доверия – слишком уж фамильярно разговаривал с Томурой, жуткие слухи о котором гуляют по всей тюрьме... С Томурой, которого справедливо опасается любой находящийся в здравом уме заключенный.       — Ну что ж, — Чисаки развёл руками, будто смиряясь с присутствием лишнего зрителя. Его янтарные глаза скользнули по ожогам на лице Даби, по скобам, сшивающим кожу. Взгляд был холодным, оценивающим, как у лаборанта перед вскрытием. — Тогда поговорим втроём, я не против.       — Я ценю прямоту, новенький, – продолжил мужчина. — Поэтому скажу без прелюдий. Мне нужны люди с сильными причудами. То есть, как бы выразиться... По-настоящему сильными причудами.       Он наклонился чуть ближе, и Даби уловил слабый запах антисептика.       — Тебя изучил, Тодороки Тойя. Сын героя, приговорённый за поджог с попыткой убийства. Но главное не это, — Чисаки улыбнулся уголками глаз. — Главное это твоя причуда. Излучение, если я не ошибаюсь, при чём страшной силы. Даже здесь, под гнётом подавителей, ты способен высечь искру. Я впечатлён.       Даби почувствовал, как пальцы под столом непроизвольно сжались.       — У тебя есть цель, Даби, и я это прекрасно вижу. Ненависть — отличное топливо, но в этих стенах она, к сожалению, бесполезна, — Чисаки кивнул в сторону пустого коридора, где маячили силуэты охранников. — А у меня есть ресурсы. А ещё место для сильных людей, которые устали быть скованными правилами героев или глупыми порядками тюрьмы.       Даби молчал, глядя на Чисаки испытывающим взглядом, но тот, казалось, забылся в своей длинной тираде, совершенно не замечая чужого неодобрительного вида.       — Мир снаружи меняется, – продолжал Чисаки. — И тем, кто выйдет первым и с правильными союзниками, достанется всё.       Он говорил тихо, убедительно, его голос был ровным, без эмоций, но в нём чувствовалась непоколебимая уверность.       — Я предлагаю тебе место. Не сейчас, конечно, — Чисаки отвёл руку, будто отмахиваясь. — Но позже, когда придёт время.       Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как мёд. Но лишь одно имело для парня по-настоящему личное значение. Даби замер.       Месть.       Одна лишь мысль о ней отзывалась в нём глухим, болезненным стуком. Томура, до сих пор молча наблюдавший, резко кашлянул. Негромко, но достаточно, чтобы разорвать завораживающую паузу.       — Звучит заманчиво, — произнёс Шигараки, и его голос был полон насмешки. — Особенно часть про «когда придёт время». Ты что, Чисаки, экскаватор пригнал? Или просто решил по старинке подкупить пару надзирателей и надеяться, что тебя не сдадут в первую же проверку? Твои «ресурсы» в последний раз привели к тому, что Мускул гнил в карцере, а ты отсиживался в лазарете, притворяясь больным. Хотя, о чём это я, ты и правда на голову больной.       Чисаки медленно повернул голову к Томуре. Спокойствие не исчезло, но в глазах что-то ёкнуло.       — Старые обиды, Томура. Мы оба знаем, что прошлые неудачи это лишь уроки.       — Уроки, — передразнил его Шигараки. — Урок в том, что твои планы полное дерьмо. Ты набираешь людей, как коллекцию интересных насекомых, а потом удивляешься, когда они дохнут или кусают тебя за руку. Даби, — он впервые за весь разговор обратился прямо к нему, и его алые глаза были серьёзны, без намёка на прежнюю сонную отстранённость. — Он видит в тебе инструмент. Инструменты имеют свойство ломаться, когда они больше не нужны, и Чисаки любит их выбрасывать, глазом не моргнув.       — Он защищает свои интересы, — парировал Чисаки, не сводя глаз с Томуры. — Боится конкуренции. Ведь правда, Томура? Ты привык быть самой большой рыбой в аквариуме.       Даби смотрел на них, чувствуя, как его затягивает в какой-то странный водоворот. Они говорили о нём, как о вещи, и это было до отвратительного знакомо. Так о нём выражался отец, так о нём говорили в суде. Но сейчас было нечто иное, потому что Томура спорил за него. Не из доброты, конечно. Из расчёта, из-за вражды с Чисаки, но всё же...       — Меня не интересуют ваши разборки, — хрипло сказал Даби, и оба собеседника замолчали, уставившись на него. — Я ничей инструмент, и ничьё оружие. Я здесь только для того, чтобы отбывать срок. Других планов у меня нет.       — Тридцать лет это смертный приговор в твоём состоянии, и ты это знаешь, — тихо сказал Чисаки. — Доктор Кюдай уже поговорил с тобой, да? И даже после этого ты думаешь, они будут тратить на тебя дорогостоящие материалы?       — Заткнись, — резко прошипел Томура, а его пальцы в перчатках вцепились в край стола. — Ты его пугаешь дешёвыми страшилками.       — Я предлагаю ему спасение, пойми ты уже! — голос Чисаки впервые повысился, в нём зазвучали стальные нотки. — В отличие от тебя, который просто хочет сохранить своё маленькое стадо в целости и покое! Ты что, привязался к новенькому, а, Томура?       Между ними как будто натянулась невидимая струна, готовая лопнуть. Даби почти ощущал её вибрацию чувствительной кожей. Он поднял хмурый взгляд на Томуру.       Шигараки его защищал... Пусть извращённо, пусть из-за непонятных для Даби амбиций, но защищал. Кто-то вставал между ним и откровенно хищным предложением и это было так необычно.       Чувствовать чужую защиту в целом было для Даби в новинку.       — Он ничей, — окончательно произнёс Томура, и его голос был тихим, но таким твёрдым, заставляя Чисаки закатить глаза. — Ни твой, ни мой. Он сам решает, где ему быть. И пока он здесь, в этом кластере, под моим наблюдением, ты к нему не подойдёшь. Тупые предложения по типу «win-win» ему не нужны, понял? Потому что это всё – наёбка для идиотов, я прекрасно знаю твои методы.       В комнате отдыха вдруг стало очень тихо. Даже отдалённые разговоры других заключённых смолкли. Все будто ждали, чем закончится этот опасный поединок.       Чисаки медленно поднялся. Он поправил свою медицинскую маску, его глаза вновь стали непроницаемо-спокойными.       — Как скажешь, Томура. Настойчивость это достоинство, но и терпение тоже, — он кивнул Даби. — Подумай над моими словами, окно возможностей не будет открыто вечно. А ты, Шигараки, береги своё безмозглое стадо       — Могу сказать то же самое о твоём пушечном мясе, — Томура напрасно запнулся, натягивая на лицо растерянное выражение. — А, точнее подчинённых, оговорочка.       Скривившись, Чисаки развернулся и зашагал прочь.       Даби расслабленно выдохнул, а затем вновь посмотрел на Томуру. Тот сидел, уставившись в стол, его пальцы всё ещё с силой сжимали край столешницы. Казалось, вся его энергия ушла на то, чтобы выдержать этот отвратительный разговор.       — Зачем? — хрипло спросил Даби.       Томура медленно поднял на него взгляд. В его рубиновых глазах не было ни злости, ни насмешки, лишь глубокая, бездонная усталость.       — Не знаю.       Томура встал, его движения были скованными, будто после долгого напряжения.       — Но учти, что он вернётся.       С этими словами Томура отвернулся и пошёл в сторону коридора, оставив Даби в полном одиночестве за столом.       Даби сидел и молча смотрел ему вслед. В груди клокотала странная, незнакомая смесь чувств: остаточный страх от слов Чисаки, горечь от правды о своём состоянии, и что-то тёплое и колючее. Кто-то, сам будучи монстром в глазах почти всех заключённых и надзирателей, только что встал на его сторону. Не ради выгоды (или не только ради неё), а потому что...       Да хер его знает, почему.       Это было так нелепо. Так неправильно и ново, что Даби с трудом мог переварить произошедшее. Он опустил взгляд на свои обгоревшие руки, на браслет на лодыжке, который мирно светился зелёным.

***

      Воздух в кабинете был спёртым и пах сладковатым антисептиком, смешанным с запахом старого ковра и человеческого бессилия. Семь оранжевых фигур сидели по кругу на пластиковых стульях, уставившись в пустоту, в пол или на собственные ноги. Твайс ёрзал, Спиннер скрестил руки на груди, а Магне сидела с неестественно прямой спиной, с толикой фрустрации глядя в окно с решёткой.       Даби ощущал каждую секунду этого унижения физически, будто под кожу заползли полчища насекомых. Врач-психиатр — молодой мужчина с яркой улыбкой и блокнотом на коленях — только что закончил свои вступительные речи про «безопасное пространство» и «доверительный диалог». От его слов хотелось либо заснуть, либо сжечь проклятый стул, на котором он сидел.       Но взгляд Даби, почти против его воли, раз за разом возвращался к фигуре, сидящей напротив.       Томура.       Тот вжался в свой стул, будто пытался раствориться в пластике и исчезнуть. Длинные белые пряди, обычно свободно падающие на лицо, сегодня были кое-как зачёсаны назад, открывая бледный лоб и нахмуренные брови. Но это не делало его открытее, а даже напротив, Томура выглядел как живая крепость: взгляд, направленный в щель между собственными коленями, был абсолютно пустым, отстранённым. Его пальцы в чёрных перчатках медленно, методично терлись друг о друга, в этом жесте явно присутствовало что-то нервное.       Шигараки излучал такое плотное, леденящее молчание, что пространство вокруг него казалось вакуумом, в котором глохли любые назойливые попытки терапевта завязать беседу.       Контраст с Твайсом был разительным. Джин, сидевший слева от Томуры, уже втянулся в какой-то витиеватый монолог о «трудностях адаптации к коллективу», жестикулируя и временами обращаясь к Томуре, как бы ища подтверждения и одобрения. Томура в ответ лишь чуть сильнее сжимал плечи, словно от физической боли.       Именно это зрелище — эта каменная, безмолвная крепость посреди вымученного пафоса «исцеления» — почему-то удерживало Даби от того, чтобы совсем отключиться. Мысли его, раздражённые и беспокойные, цеплялись за память о вчерашнем дне. За низкий голос Чисаки, предлагавший выход, и за резкий, почти рычащий отпор Томуры.       «Пока я здесь — ты к нему не подойдёшь», — кажется, как-то так сказал Томура...       Эти слова, произнесённые тем, кого все считали неспособным ни на что, кроме тихого безумия и немотивированного насилия, всё ещё горели где-то в глубине груди Даби странным, согревающим угольком. Кто-то видел в нём не расходный материал или опасного нестабильного идиота, кто-то встал на его сторону. Даже если мотивы были тёмными, даже если это была всего лишь борьба за «свою территорию» — факт оставался фактом.       И теперь, глядя на эту отстранённую, почти поникшую фигуру на стуле, Даби ловил себя на мысли, что пытается заглянуть за чужую каменную маску. Что прячется за его молчанием? Злость? Стыд? Та же самая, знакомая Даби до тошноты, ярость от того, что тебя выставили на показ, заставляют ковыряться в собственных шрамах перед чужими людьми?       — ...а иногда кажется, что стены просто сдвигаются, понимаете? — раздалось рядом. Это был другой голос, не Твайса, плаксивый и монотонный.       Даби пропустил это мимо ушей. Он следил за движением пальцев Томуры, за едва заметным тиком у глаза, за тем, как тот почти незаметно, кончиком языка, провёл по сухой нижней губе. В этой демонстративной отрешённости была какая-то преувеличенная театральность.       И это было знакомо Даби.       Терапевт, видимо, решил пробить лбом эту самую крепость, которую Шигараки так настырно выстраивал. Он обернулся к Томуре, и его голос стал непереносимо сладким, проникновенным.       — Томура, что чувствуешь ты, когда находишься здесь, в этом кругу? Можешь поделиться?       В воздухе повисла тягучая, неловкая пауза. Даби замер, невольно затаив дыхание, Спиннер перестал ёрзать, даже Твайс притих.       Томура медленно, очень медленно поднял глаза. Его рубиновый взгляд, пустой и безжизненный, уставился прямо на терапевта. Он не говорил ни слова, просто смотрел. И в этом взгляде было столько ледяного, абсолютного презрения, что улыбка на лице врача поползла вниз.       Даби почувствовал, как уголки его собственных губ против воли дрогнули в подобии улыбки.       Вот он, — подумал Даби, и раздражение от всей этой дурацкой процедуры вдруг отступило, сменившись странным, острым интересом. Вот он, настоящий Томура Шигараки.       Врач, под назойливым взглядом алых глаз, слегка откашлялся, и его голос потерял долю уверенности.       — Хорошо, — сказал он слишком быстро, переводя взгляд на Магне, будто зацепившись за спасительный обруч. — Может быть, кто-то другой... Магне? Как вам атмосфера в группе? Чувствуете ли вы поддержку?       Магне повернула к нему лицо, и её широкая, обычно мягкая улыбка была натянутой. Она мотнула головой, скорее отмахиваясь. Видимо, молчание Томуры незримо подействовало и на неё. Него. Хер разберёшь...       — Атмосфера… Да, нормально. Поддержка присутствует, конечно, — она говорила обрывисто, её взгляд скользнул по Томуре, который снова уставился в пол, и по Даби, который всё ещё не отрывал от Шигараки глаз. — Лучше бы на работе были, если честно. Шитьё меня успокаивает.       — Процесс ручного труда действительно может быть медитативным! — оживился терапевт, ухватившись за соломинку. — А ты, Даби, как тебе работа в цеху? Чувствуешь ли ты там удовлетворение? Или, может, фрустрацию?       Все взгляды, включая острый взгляд Спиннера и выжидающий Твайса, упали на Даби. Он почувствовал, как жар поднимается к щекам, но не от смущения, а от вспыхнувшего раздражения. Какое, нахрен, «удовлетворение»? От пришивания пуговиц? Он хотел огрызнуться, сказать что-то едкое и закрыться, как это сделал Томура.       Но тут его взгляд снова наткнулся на опущенную макушку Шигараки. На эти перчатки, методично теребящие друг друга. И странное тепло от вчерашнего — от того, что этот самый человек, сейчас съёжившийся в комок неприязни, заступился — дало ему неожиданную, извращённую выдержку.       — Фрустрацию, — хрипло выдавил Даби, заставив терапевта встрепенуться от того, что он вообще ответил. — Иглы, конечно, пиздец тупые, а нить вечно рвётся, сырьё – то ещё некачественное дерьмище. Айзава… Точнее капитан Айзава смотрит, как будто я лично оскорбляю его предков каждым стежком.       Рядом с ним Твайс смешливо фыркнул, сразу же прикрыв рот ладонью. Спиннер еле заметно косился на него, а на лице Магне мелькнуло что-то вроде понимания.       — Это ценные наблюдения! — терапевт ринулся делать пометки в блокноте. — Фрустрация от несовершенства инструментов, давление авторитетной фигуры… А с чем ты связываешь эту фрустрацию? Может, она напоминает тебе о ситуациях из прошлого, где ты также чувствовал себя некомпетентным или под давлением?       Даби стиснул зубы. Вот она, ловушка. Попытка копнуть глубже, докопаться до того, что он пытался забыть всеми силами. Он уже готов был послать этого болтуна куда подальше, но снова бросил короткий взгляд на Томуру. Тот, казалось, не слушал вовсе, но его пальцы замерли, будто он на секунду прислушался к его ответу.       — Напоминает, — коротко бросил Даби, не вдаваясь в подробности. — Всё напоминает. Стены, распорядок, давление, тупые вопросы. Всё.       Он сказал это с такой горечью, что терапевт на секунду замолк, переваривая услышанное. В комнате снова стало тихо, но тишина стояла уже иного качества. Не тягуче-неловкая, а напряжённая, заряженная чем-то общим. Даби, сам того не желая, озвучил то, что, вероятно, чувствовали все, кроме, может быть, Твайса. И в этой общности, рождённой из раздражения, была странная сила.       — Понимаю, — наконец сказал врач, и в его голосе впервые прозвучала искренняя, не заученная нота. — Здесь много триггеров. Но группа — это место, где можно учиться с этим жить. Не избегать, а именно жить. Может, кто-то из присутствующих тоже сталкивался с подобным чувством?       Он обвёл взглядом круг, и его глаза снова, почти против воли, потянулись к Томуре. К самому молчаливому, самому закрытому. К камню преткновения всей этой затеи.       И тогда произошло нечто.       Томура медленно, будто через невероятное сопротивление, поднял голову. Он смотрел не на терапевта, а куда-то в пространство между Даби и Спиннером. Его губы, бледные и сухие, дрогнули, однако он не сказал ни слова. Выдохнул глубоко, сдавленно, как человек, всплывающий из-под воды. И в этом выдохе, в этом крошечном движении, для Даби было больше откровения, чем во всех многословных тирадах Твайса.       Даби показалось, что Томуре было больно от этого всего. От необходимости быть здесь, от назойливых попыток залезть в его голову. От самих воспоминаний, которые, должно быть, ворочались в лохматой голове.       И в этот момент терапия, со всей её фальшью и раздражением, внезапно обрела для Даби жуткий, извращённый смысл.       Терапевт, увидев, что Томура снова ушёл в себя, но уже после этой красноречивой немой сцены, видимо, решил, что на сегодня достаточно прорывов.       — Хорошо, — сказал он, закрывая блокнот. — Я вижу, сегодня было много интенсивных переживаний. Это важный шаг — просто осознать и признать эти чувства. Давайте на этом закончим. Поберегите себя до следующей недели.       Стулья заскрипели, все поспешно поднялись, торопясь вырваться из этого проклятого круга. Твайс что-то забубнил Спиннеру, Магне потянулась, снимая напряжение в плечах.       Даби же замер на месте, пропуская всех вперед. Его глаза были прикованы к Томуре, который поднимался последним, движения его были медленными, тяжёлыми. Когда Шигараки поравнялся с ним, их взгляды встретились на секунду.       В рубиновых глазах не было ни благодарности, ни признания. Там была всё та же усталость, та же глубокая, холодная пропасть. Томура замер на миг, а потом его взгляд скользнул в сторону, и он, ничего не сказав, прошёл мимо, растворившись в потоке оранжевых роб, вытекающих из кабинета. Но его плечи, как показалось Даби, были уже не так болезненно сведены.       А в собственной груди, поверх привычного пепла и горечи, ощущался новый, странный осадок, похожий на острое, неудобное любопытство.