A kind of support

Эндрю не умеет поддерживать людей в привычном понимании этого слова. Нил уже давно заметил это. Лисы, в особенности старшекурсники, когда видели, что кому-то плохо и нужна помощь, всегда приходили, обнимали, утешали и заверяли, что все обязательно будет хорошо. Рене обещала, что станет молиться в церкви, обязательно, и её молитвы будут услышаны. Дэн сыпала угрозами в адрес людей, которые посмели навредить хорошему человеку, – Мэтт в эти моменты одновременно переживал за неё и гордился тем, какая у него прекрасная-волшебная-заботливая-и-так-далее девушка – и всегда приносила что-нибудь сладкое и попить, а потом тащила на прогулку, потому что это позволяло немного прийти в себя. Элисон утаскивала за собой в торговый центр, дабы отвлечь, да и вообще мало говорила что-то, и это её неучастие в диалоге часто оказывалось куда более полезным, чем если бы она пыталась утешить словами. Монстры, казалось, в этом мало что смыслили, в конце концов, у каждого были свои круги интересов, и их мало заботили другие люди. Только Ники пытался подобрать именно правильные слова, но был как ребенок и часто говорил какую-то чушь и извинялся за глупость. Кевин решал, что ему лезть в чужое дело не следует и запирался в комнате с ноутбуком смотреть записи матчей, Аарон благоразумно молчал тоже, выражая только иной раз согласие с тем, что говорят. Редкость для него. Эндрю был особенным случаем. У него было очень размытое и скосившееся куда-то не туда чувство эмпатии и сожаления, которое он испытывал, сам того не сознавая, где-то в глубине души. Он не понимал своих ощущений и по привычке глушил, однако иногда это выливалось в нечто совершенно опасное. Нил заставил его пересмотреть свои взгляды. Каждый раз, когда Минъярд замечал, что нападающий Лисов не в порядке, слишком подавленный, долго смотрит в одну точку, отвлекается даже во время тренировок, что ему уж слишком не свойственно, он не спрашивал у него, в чем дело, не интересовался, чем может помочь. Он просто подзывал его к вратарской зоне, испытующе смотрел в его потухшие голубые глаза, одним взглядом показывая, что заметил перемену в настроении Нила, и посылал к черту его и его медлительность. Это немного приводило в чувство и возвращало с небес на землю. Иногда Эндрю угрожал ему, что если кто-то увидит Нила с таким кислым лицом, то точно сдохнет от того, насколько это отвратительно. Но были и ценные моменты, которые Джостен хранил в своей памяти, как дракон охраняя сокровища и богатства. Эндрю мог вдруг слабо коснуться его руки своей, совсем немного, мизинчиками, пока никто не видит, беззвучно показывая, что он волнуется, или вставал чуть ближе обычного, прикасаясь плечом к его плечу, а если выдавалось остаться наедине, то невесомо целовал куда-то в линию челюсти или висок. Он предлагал Нилу сигарету, садился за руль и целую ночь они ехали по полупустому шоссе без остановки, пока не доезжали либо до их дома в Колумбии, либо до отеля в другом конце страны. Джостен всю дорогу смотрел в окно или спал, а потом, завалившись в снятую комнату, сворачивался калачиком на середине кровати, даже не раздевшись. Иллюзия побега успокаивала его, а молчаливое присутствие Эндрю давало ему ощущение полной безопасности и защиты. Временами Нил находил чужие губы и выплескивал на них своё напряжение, всю накопившуюся усталость, у него словно открывалось второе дыхание, которое он тратил на то, чтобы хвататься за Эндрю и слегка прикусывать его губы, лишь бы не отпустить, лишь бы он не ушёл, лишь бы его не оставили снова одного наедине со всеми своими проблемами. Если Нил просыпался от кошмара, Эндрю сначала притворялся спящим, дабы Нил смог немного прийти в себя, а потом хватал его за руки и до боли сжимал запястья, заставлял смотреть на себя, шипел на него и горячо и яростно что-то шептал ему в губы, а потом они выкуривали полпачки и выпивали припасенную бутылку виски ещё до рассвета, закусывая грубыми поцелуями, наполненными горечью. Джостен не привык получать поддержку и чувствовать, что кого-то волнуют его переживания, что кому-то это важно, он не умел принимать помощь и не приходил к Лисам, чтобы поговорить о том, что у него на душе, но с готовностью ехал с Эндрю куда глаза глядят, перекусывая на заправках и морщась от невкусного кофе, без которого невозможно проснуться. Нил полюбил это время и ценил безумно, что Минъярд не испытывает его терпение и не заставляет его объясняться, просто берёт и делает, что считает нужным для Джостена. Стоит ли говорить, сколько раз из скольки он оказывался прав? Нил не знал, чем помогать ему взамен, чем отплатить за участие, которое было приятным и желанным, как благодарить за щемящее чувство безопасности, которое твердо ассоциировалось с Эндрю, когда его называли бездушным социопатом, чудовищем. Нил не знал, обижается ли Минъярд на других за такое ошибочное мнение, но если и да, то не показывал этого. Вместо этого он ясно и четко очерчивал свои границы и поля владений и не терпел, если кто-то нарушал их, безжалостно наказывая провинившихся. Один случай с Элисон чего только стоил... Остальные лисы до сих пор не понимали, как Нил уживается с Эндрю в одной комнате и проводит с ним 24 часа в сутки, как может спокойно спать, зная, что под ним на первом ярусе спит чудовище. Им никогда не понять этого просто потому, что они не Нил. Он нуждался в Минъярде, как в воздухе, постоянном напоминании, что он жив, что он в любой момент может дать дëру, как в осознании, что у него есть то, ради чего он живёт, его семья, его дом, его команда, его тренер, его высшая страсть – экси.. Он позволял себе расслабляться, терять бдительность, отвлекаться, не проверять каждый раз, как лежат его вещи, закрыты ли двери и окна на все возможные замки, нет ли где выходов, о которых он не знает. Стоило одному из них пожелать уехать – дом в Колумбии приглашал их в свои уютные стены в любое время дня и ночи, обеспечивая полную безопасность и уют. У них всегда был расстелен диван в гостиной на случай, если кто-то захочет поспать один. Тогда из спальни всегда уходил Эндрю, потому что так безопаснее, так Джостен будет спать крепче, потому что знал, что мимо их голкипера никто и ничто не пройдет. Если они снова играли в правду, то всегда в комнате, на кровати, шепотом, помня, что у стен тоже есть уши. Эндрю упирался лбом в лоб Нила, хватал его за плечи, сжимая почти до синяков, слушая горячий сбившийся шепот, рваное дыхание, чувствуя самыми кончиками пальцев напряжение, которое постепенно спадает, и если вдруг Нил опадал на него и хватался за одеяло, то силой вырывал его из его рук и клал их на себя, на свою спину, на плечи, тихонько поглаживая по затылку, пока сминал его губы своими. Если бы кто-нибудь когда-то сказал Эндрю, что он будет так проводить своё время, этого смельчака уже не было бы в живых. Эндрю никогда не говорил Нилу, что любит его. Говорил, что нет никаких 'нас', что 'этого' между ними не существует, что он до смерти его ненавидит всеми фибрами души, а потом целовал до беспамятства, до боли, до сладкого и желанного жара; пускал ему в лицо дым и делился сигаретами, включал музыку в наушниках, позволял спать на его плече в автобусе, если тот слишком не выспался, и готов был убить любого, кто посягнет на Джостена. Но тихо, чтобы он не проснулся.. Лисы видели в нём монстра и ходячую катастрофу, а дома в Колумбии он отдавал свою подушку Нилу, потому что он любил обнимать что-то, пока спит. На самом деле Эндрю не делал ничего особенного, если так подумать, но из этих приятных мелочей, подарков, стеба и молчаливого понимания складывалась вся любовь и взаимная необходимость друг в друге. Они не говорили словами, они выражали все жестами, взглядами, неопределённостью. 'Я не могу без тебя' 'Увези меня отсюда' 'Поедем домой' 'Хочу закурить с тобой. А может, и выпить. Есть что-нибудь?' 'Встретим вместе рассвет?' Когда они были на крыше, Эндрю всегда садился слишком близко к краю, бесстрашно свешивал ноги и смотрел куда-то далеко-далеко, словно выпадая из реальности. Нил переживал, не соскользнет ли тот вниз, но ничего не говорил. Утром Нил специально просыпался пораньше, чтобы сделать кофе для Минъярда, потому что тот не выспится и может кого-нибудь случайно убить спросонья, и скрывал улыбку, когда Эндрю, весь помятый и готовый поднять нож на первого попавшегося человека, приходил на кухню, брал свой кофе и молча пил его, сидя на столе и, кажется, гадая на кофейной гуще. Джостен видел чужую благодарность в вновь просветлевших обсидианах любимых глаз и том, что Эндрю сразу мыл за собой кружку. Видел любовь и заботу в его ”Пойдем, придурок, а то потеряешься“ и ”Процент ненависти вырос, сколько раз я тебя просил, чтобы ты не путался под ногами?“ Минъярд доверял ему свою ненависть. ”Скажи этим уродам, чтобы они ушли, иначе я ввяжусь в драку.“ Свои переживания. ”Не лезь, я же сказал, что возьму это на себя.“ Свою боль. ”Нет, мне не было страшно. Я просто ничего не понимал и не хотел понимать.“ Все то, что творилось на его душе за внешним безразличием и равнодушием, неучастием и молчаливым осуждением и непринятием, пока где-то в глубине души бушевал ураган чувств и эмоций, который он не желал выпускать наружу и заставлял Нила невольно учить оттенки его взгляда и позы. Нил был прилежным учеником. Иногда Джостену казалось, что все те, кого охраняет Эндрю, на самом деле ничего не замечают и действуют ему на нервы неосознанно, но это было не так – они тоже что-то знали. Ники на все отказы и посылы идти куда подальше всегда покупал больше мороженого втайне от Кевина, с удовольствием потом замечая, что ведерко пропало вместе с Эндрю. Аарон редко с ним разговаривал, но благодаря Би начал лучше понимать его и не цапался лишний раз с Нилом, даже не смотрел в его сторону, дабы зазря не нервировать брата, и это его неучастие радовало куда больше, нежели если бы он заставлял себя общаться с парнем близнеца. Ему бы точно в нос прилетело. Дэй до посинения, до изнурительной усталости, до болезненного натяжения в мышцах мучал их обоих на тренировке. Эндрю мог забыть обо всём. Мог позволить себе просто жить моментом, концентрируясь на одном деле, которое никак не касается всего того, что творится в его сознании. Нил не против сидеть на скамейке, потому что понимал, что будет там лишним. Постепенно начинало казаться, будто Эндрю открывается. Когда они переехали и стали жить в шаговой доступности от стадиона(Нил по утрам бегал до него, чтобы прийти уже разогретым), Джостен начал замечать, как Минъярд неумолимо оставляет везде свой след, какого не было в доме в Колумбии, скорее всего, из-за того, что это было таким же домом и для других монстров, а здесь ему никто не мешал. Эндрю мог оставлять кружки на кухне, на столе или подоконнике, чтобы не мыть и потом налить туда же кофе; он не любил разбрасывать вещи, но периодически то весил что-то на стул или спинку дивана, то оставлял где-нибудь в коридоре кучку грязного белья, чтобы потом постирать; оставлял на столе свои тетради, книги, наушники; или, например, если сильно уставал, мог забыть об аккуратности и скинуть одежду на пол и забраться под одеяло, не заботясь ни о чем. Нил узнал, что Эндрю любит читать, когда застал его в гостиной с Ремарком в руке, а ещё то, что он, оказывается, носит очки, потому что в своё время высадил себе все зрение в темноте. Ему они очень шли, особенно прямоугольные. Джостен однажды узнал, что Эндрю умеет играть на гитаре, когда неожиданно нашел в шкафу чехол, а потом и застал Минъярда за процессом разбора одной из его недавно скачанных песен. Тогда Эндрю сделал вид, что ему и дела вовсе нет до того, что его заметили, но начал беситься, когда Нил попросил научить его играть. Не получилось. Нил мог только неловко подпевать, потому что медведь ему отдавил не только ухо, но и все тело, как сказал ему псевдо-учитель, стойко продержавшись несколько дней, пока ему чуть не порвали струны. Нил согласился быть простым слушателем, и их совместные вечера-ночи проходили на крыше в компании сигарет, мягкого перебора гитары, бьющего по вискам боя с глушением, низкого, чистого и до одури приятного тембра Минъярда, в котором Нил тонул, как в болоте, не желая вылезать. Доходило до того, что он мог совсем забыться и обжечь себе пальцы. Но какое ему, блять, до этого дело? Эндрю был его защитой, его опорой, его отдушиной, даже если всë, что он делал для него – это посылал куда подальше и пихал в руки чашку кофе. Когда Нил выпадал из реальности, Эндрю был его якорем, не позволяющим ему улететь своими мыслями куда-то слишком далеко, чтобы не вернуться назад прежним. Иногда для этого приходилось рывком поднимать его со скамьи за плечи и заставлять перебирать ногами по коридорам, что-то делать и шевелиться, чтобы переживания не съели его заживо. Но в последние пару дней это переходило все границы. Минъярд из своей вратарской зоны видит мало, но замечает мелкие замешательства, замедленную на доли секунды реакцию Нила, когда ему отдают пас, и, в противовес, необычно сильные удары по воротам, из-за которых второй голкипер их команды иной раз в страхе шугается в сторону, стараясь одновременно и отбить мяч, и защитить себя. Нил все так же много говорит, объясняя первокурсникам все их провалы и недочеты, ругаясь на защитников, которые слишком долго перебирают ногами следом за нападающими; бранится с Кевином, стоит ему начать снова качать права, и Эндрю уже не знает, чего он хочет больше: влепить Нилу оплеуху да покрепче или уйти. Остаëтся, но в своём углу комнаты. Когда они оказываются дома, Минъярд не спрашивает, в чем дело, а Нил подозрительно молчит, будто знает, что от него ждут первого шага, и оттого прячется и бегает, рассчитывая, что это спасёт его. Через месяц их первая игра в чемпионате первого дивизиона новым составом. Стоило догадаться, что Джостен волнуется, но это уже за пределами его обычных переживаний. Когда он падает на диван и начинает щелкать каналами телевизора в попытке занять себя и свой уставший мозг хоть чем-то, не связанным с экси, диктора в новостях перекрывает фигура Эндрю, возвышающаяся над ним грозной тенью. Он делает шаг вперед, затем ещё – Нил немного раздвигает ноги и цепким взглядом ярких голубых глаз следит за ним, слегка поджимая враз пересохшие губы. Минъярд наклоняется, и диван скрипит, когда он опирается на него коленкой. За гляделками проходит полминуты, две, три, пять, час, день. Джостен облизывает губы, смотря снизу вверх в почти чёрные радужки. Он кожей чувствует повисшее в воздухе напряжение от их взаимного молчания, и потихоньку мысли, давившие на него эти пару дней, выходят наружу, тёмными бликами отражаясь на его лице, выходя на свет от телевизора, где крутили новости о каком-то фестивале, забирались ему под кофту, царапая старые шрамы. Нил сглатывает, кажется, слишком шумно. Эндрю немного опускается к его лицу, разрывая зрительный контакт, и почти шипит сквозь зубы на него в приступе раздражения: – Руки. А потом целует его шею. Джостен закидывает руки за спинку дивана, цепляется за неё пальцами, когда Эндрю покрывает его кожу влажными смазанными поцелуями, не тратя время ни на какие нежности, выбивает дух, заставляет хватать губами воздух, посасывает солоноватую кожу, кусает и снова целует, а его ладони шарятся под одеждой, смахивают ненужные мысли с отметин на предплечьях и животе, прижимают к спинке дивана, загоняя в угол, в котором Нилу хочется остаться на всю жизнь. Ему вмиг становится очень душно, воздух раскаляется все больше от каждого его рваного вдоха, от его дрожи, от его мурашек, бегущих по спине, когда Минъярд касается его груди. Он одними губами беззвучно просит его снять одежду, даже не открывает глаз, чтобы смотреть на то, как его раздевают, и снова хватается за обивку дивана, дрожа не столько от холодка, гулявшего по его обнажённой коже, сколько от предвкушения, потому что Эндрю наконец целует его. Влажно, грубо, так, чтобы показать, как он ненавидит то, что Джостен не может взять себя в руки, то, что сам бесится из-за желания хоть чем-то помочь ему; и Нил вздрагивает, когда понимает, нет, кожей чувствует, что Эндрю разделся тоже. Обычно он не делал этого, когда всё не доходило до постели, а заканчивалось на минете или дрочке (иногда взаимной), но чувствовать его разгоряченную кожу своей было до одури приятно, когда он прижимался к нему, не давая нормально вдохнуть, и вытворял своими губами черт знает что вообще. Появившийся вопрос потонул в сладостном стоне, когда Минъярд вдруг отстранился и начал поцелуями спускаться вниз по его телу, оставляя хаотичные отметины, кажется, уже сам плохо контролируя себя, но спустился перед Нилом на колени, поглаживая ладонями его бедра и прижимаясь щекой к одному из них. Джостен не открывал глаз, но чувствовал внимательный взгляд на себе и то, как пах обдало жаром. Он постарался выровнять дыхание, хоть немного умерить дрожь, свести ноги, приподнять таз, чтобы помочь снять штаны, но его почти буквально приковали к дивану, и Нил вздрогнул, открывая рот в немом стоне, когда чужая ладонь накрыла его член через ткань, а потом протестующе замычал, сильнее сжимая пальцы на спинке дивана. Не так, когда Эндрю запретил его касаться. Это будет в тысячу раз сложнее. Эндрю невозмутимо провёл рукой по всей длине, надавливая, и Нил глухо заскулил. «Ну хватит» Минъярд лишь повторил это движение, сильнее прижимая чужие бедра к дивану, когда Нил попытался податься ближе, но потерпел неудачу, отчего нелестно выругался на французском. Эндрю оставил это без внимания, но долго мучить Нила не стал, грубо подвинул ближе к себе, заставляя немного прогнуться, и расстегнул ширинку, стаскивая белье немного ниже. Нил замер в предвкушении, кусая губы и щеки изнутри, затаив дыхание, ожидая, и закинул голову назад, когда Эндрю взял его полностью. Без передышки, без прелюдии, без растягивания удовольствия от близости, и это было в разы лучше. Это заставляло Джостена дрожать и выгибаться навстречу, жмуриться до белых звёздочек перед глазами, даже не пытаясь сдерживаться, не сейчас, когда Эндрю трахает его членом свой рот, вызывая приятные мучительные спазмы в низу живота. Нил стонал, бессвязно что-то лепеча на всех известных ему языках, до боли сжимая в пальцах обивку дивана, раздвигая шире ноги, будто это могло помочь оказаться ближе, глубже, горячее, словно каждый глоток воздуха не обжигал его лёгкие. Когда Эндрю вдруг отстранился, Джостен успел только удивленно охнуть, прежде чем потонуть в сладком поцелуе и снова выгнуться, обхватывая ногами чужой торс и что-то шепча и выкрикивая тому в губы, подаваясь ближе к руке. Хорошо, очень хорошо. Нила разобрала крупная дрожь, он весь сжался, будто не зная, куда ему деваться, когда его буквально вдавливают в диван. Плохо, очень плохо. Он измученно выдохнул, когда нужное трение исчезло, подался вперёд в надежде, что рука вернется, но её не оказалось, и с трудом разлепил веки, смаргивая выступившую влагу с ресниц. Нил мутно различил перед собой пристальный взгляд Эндрю, его растрепанные светлые волосы, покрасневшие скулы, и облизнулся, когда взгляд упал на чуть припухшие губы, но поздно заметил, что Эндрю, кажется, немного занят, и сообразил, что тот разделся полностью только тогда, когда рискнул опустить взгляд ниже. Слова застряли поперёк горла, когда он смотрел снизу вверх на Минъярда, на то, как он использует для опоры его бёдра, стараясь выглядеть невозмутимо, но подрагивающие ресницы и сбитое дыхание сдавали его возбуждение с потрохами. Нил попытался уверить Эндрю, что если он не хочет, то и не нужно ничего делать, но опоздал и здесь, как-то неохотно понимая, что тот его и не собирался слушать, потому что Джостен не остановил его ранее. Эндрю опустился на него тихо, не позволяя себе что-то большее, чем вздох, взялся за спинку дивана и встретился глазами с Нилом, мутным, но уверенным взглядом смерил его и постарался расслабиться – Нил не давил на него и молчал, поджимая губы, потому что, о, конечно, он представлял себе, как будет чувствовать себя внутри, хоть и не рассказывал о своих фантазиях, позволяя себе оставаться снизу, но, господи, это даже рядом не стояло с тем, как Эндрю обхватывал его член сейчас. Просто невыносимо. Как и то, что он все еще вынужден держать руки при себе. Признаться честно, только это и отрезвляло его и позволяло оставаться в сознании. Когда Эндрю приподнялся и опустился снова, у Нила закружилась голова, и он бессильно закрыл глаза вновь, опуская затылок на спинку дивана, глухо мыча себе под нос. Когда он так же сидел на Минъярде и позволял трахать себя, он и не представлял, как чувствует себя Эндрю, и где-то краем сознания волновался, не отдавит ли ему ноги. Сейчас он мог только осознавать, как важно не пытаться забрать себе контроль и трактовать свои правила. Ему нравились и эти. Минъярд, кажется, прекрасно чувствовал его, не торопился, давая ощутить каждый сантиметр, входивший в его тело, сжимал в пальцах чужие плечи, привыкая, и эта резкая медлительность выбивала из колеи, заставляя сильнее кусать губы и скулить, стараясь не податься бедрами навстречу, когда так хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить свою участь. Поцелуи немного отрезвили его, позволили куда-то девать своё нетерпение, спрятать дрожь и мычания в чужих губах, в пошлых причмокиваниях, в прикосновениях языка и взаимных покусываниях. А потом Эндрю взял темп. Нил готов был волком выть оттого, как ему было хорошо и как ему было мало, просто чертовски мало, как ему хотелось прижать Минъярда к себе, вбиваясь в его тело, целовать и кусать его, слушая и утопая в его стонах наслаждения, но все это разом растворилось в его мыслях, когда Эндрю обнял его за шею. Очевидно, он сделал это для удобства, но эти прикосновения рук к его плечам, трение чёрной ткани о кожу, его спутанные волосы, щекочащие Нилу щёку, значили куда больше, чем все, что там Джостен успел себе напридумывать. Эндрю не кричал и не всхлипывал от удовольствия или боли, он шумно дышал в такт собственным движениям, изредка необычно высоко постанывая Нилу на ухо, мыча привычно низко, когда было особенно хорошо, и, если бы Нил сейчас стоял, у него бы уже давно подкосились ноги. Эндрю слегка сжал его волосы у корней, когда Нил невольно качнул бедрами навстречу, и издал рваный стон, прижавшись ближе. Джостен испугался, как бы не сделал чего неправильного, потому что Эндрю не поднялся сам вновь, а потом плавно разжал пальцы и опустил ладонь на чужую шею. – Давай. Слабо выдохнул он ему на ухо, и в этом шепоте Нил различил нотки нетерпения и горящего желания. И снова толкнулся бедрами вверх. Эндрю икнул, шумно втягивая носом воздух, но тут же снова сжался вокруг Нила, когда тот начал набирать темп, заставляя его жмуриться, забывая, как дышать, двигаться навстречу, лихорадочно глушить себя неровными поцелуями, все чаще сжимая в пальцах чужую шею, но чем дальше, тем слабее, словно утихающее предостережение. Минъярд слегка царапал его плечи, и эта боль только подстегивала и раззадоривала, так что Нил, чувствуя, что Эндрю наслаждается, одним усилием воли держал руки при себе, вместо этого целуя его шею, упиваясь негромкими вздохами и полустонами, которые ласкали его слух лучше всякой музыки из подобранного Эндрю плейлиста. – Эндрю.. Позвал Нил, и тот без колебаний понял его, хотя больше ничего Джостен ему и не сказал, – на подрагивающих ногах слез с него, облизывая губы, и обхватил их члены рукой, доводя до пика за несколько уверенных движений. Нил не сразу понял, когда перестал дрожать и силы вернулись к нему, – лениво наблюдал, как Эндрю оправляется от оргазма и натягивает на себя штаны, и отпустил диван, разминая затекшие руки и застегивая ширинку джинс. Минъярд даже не старался привести себя в прежний вид, скорее всего, ему было абсолютно все равно на то, как он сейчас выглядит, но, хотя его выражение лица и продолжало выражать абсолютную незаинтересованность, его дрожь и блуждающий взгляд сложно было не заметить. С минуту они оба молчали, сидя на диване полуголые, оставалось только удивляться, как Нил проморгал уход Эндрю до ванной, чтобы вымыть руку. А потом он все же заговорил с ним, потому что понимал, что этот придурок не полезет к нему первый. Сначала смерил полным ненависти взглядом, потом подвинулся ближе и ткнул пальцем ему в грудь. – .. Я курить. Он явно намеревался сказать что-то другое, но в итоге встал, подхватил с столика сигареты и пошел на балкон. Нил смирился с своей участью, но: – Ты плохо расслышал? Поднимай свою задницу. Нил, как собачка, потрусил за Эндрю. Вместе они вышли на крытый балкон, спугнув спавшего там Короля Пушистикуса, и закурили, деля одну сигарету на двоих, окидывая взглядом спавший город. Нил ощутил облегчение. Он глянул на Минъярда, на его прилипшие к шее и лбу волосы, на то, как он усиленно сжимает в пальцах сигарету, и почувствовал себя дома. Сделал шаг ближе – Эндрю молча повернул к нему голову и выпустил сигаретный дым тому в лицо, однако Нил уже целовал его – мягко, необычно нежно, без прежней настойчивости. Благодарно. Пожалуй, они не станут обсуждать ни мотивы Эндрю, ни его чувства по этому поводу в ближайшие дни, пока он сам не захочет. Пожалуй, ему стоило хоть немного разрядиться и вновь ощутить себя в безопасности. Пожалуй, стоит привыкнуть, что его волнения и переживания не безразличны Эндрю. Секс не решил его внутренние проблемы. Но то, что Эндрю показал новый этап доверия и не ушёл, вернуло ему силы. Их чувства не в 'Я люблю тебя', а в 'Останься'. Эндрю остался. И Нил не позволит этому исчезнуть без следа.