глупая штуковина

Уилл выглядел встревоженно, касаясь пальцами шеи сзади. Его глаза расширились, будто он мог видеть всё то, что не видел несколько лет с момента, как его спасли из Изнанки. От Майка не ускользнул этот момент. Майк мог не заметить фуру, мчащуюся на всей скорости прямо на него, но приступы Уилла он мог почувствовать спиной. Они были в комнате Майка. На полу лежал спальный мешок, заваленный подушками и одеялом, и всё было так хаотично, что складывалось впечатление, будто его не постелили только что, а сбросили с кровати в пылу суматохи пару дней назад, а последующие дни просто пинали ногами. Весь день они провели в подвале, обсуждая с Партией дальнейшие действия относительно Векны, Изнанки, Макс и прочего дерьма, что стало теперь куда важнее, чем всё остальное. И Уилл остался у них, потому что… куда ему ещё деваться? Джойс и Хоппер пытались привести в порядок хижину, вместе с ними была и Оди, а Джонатан, как и Уилл, перебегали от дома к дому, потому что, вот так забавная штука, дом Байерсов продан, а семья из пяти человек не могла уместиться в одной только хижине, еле вмещавшей Хоппера и Оди когда-то. Так что да, Уилл остался на ночь в доме Уилеров, потому что, во-первых, возвращаться домой слишком поздно, во-вторых — возвращаться и не хотелось. Комната Майка была сто крат роднее хижины Хоппера в лесу. И как бы мама не скучала по своим сыновьям, она всё же позволяла им оставаться в доме Уилеров столько, сколько им было нужно. Хоть Тед иногда и бросал свои сухие комментарии за прочтением газеты в духе: «Не многовато ли у нас Байерсов в доме?» или «А Джойс переезжать не планирует? Подвал ещё свободен», на что Карен вечно закатывала глаза. Разве не очевидно, что нахождение здесь двух Байерсов — самое естественное событие, как наличие в доме чайника? Время было достаточно позднее. Они должны были лечь спать, но сон не шёл — в воздухе, словно духота перед дождём, стояли нерешенные проблемы, недосказанности, старые конфликты и новые ошибки. Какое-то время они говорили ни о чём, потом замолкали, потом снова что-то говорили. Они не хотели засыпать. Год разлуки сделал своё дело. И, когда они замолчали снова, Уилл замер, коснулся шеи, и вытаращил глаза на скомканную гирлянду на прикроватной тумбе. И Майк заметил. Потому что не заметить — значит быть слепым идиотом. — Чем я могу тебе помочь? Майк встревоженно смотрел на лучшего друга, опустив руку ему на плечо, лишь бы показать хоть какую-то поддержку, лишь бы хоть как-то помочь. Потому что у него была сотня вариантов, но он не знал, какой будет лучше для Уилла прямо сейчас. И Уилл вдруг усмехнулся, поведя плечом. Ему было смешно, и Майк, блять, запаниковал, потому что какого хрена, чувак, что здесь смешного? — Что?.. — неловко фыркнул Майк, бегая глазами по лицу Уилла, и молился, что Байерс не скажет сейчас: «Не нужна мне твоя помощь, кретин, устал я уже, поздно слишком пытаться». Уилл, спрятав лицо руками, продолжал смеяться. — Просто… — проговорил он в ладони, убрав их, и повернулся к Майку. — Просто у нас с Оди была одна глупая… штуковина? — выгнул он бровь, не зная, как ещё объяснить. Майк глупо улыбался, потому что понятия не имел, какую ещё эмоцию ему использовать. Типа, эй! Какого чёрта? Ладно, да, они год жили без него, это было ожидаемо, что у них появится своя фишка, но Майка, оказывается, это задевало. Потому что «глупая штуковина» при апокалипсисе — это должно было быть их словосочетанием. Их фишкой. И, несмотря на то, что у них с Одиннадцать поставлена жирная точка в отношениях ещё с того дня, как они вернулись в Хоукинс, потому что, ну, Оди тоже не дурочка, она понимает, когда ей нагло лгут, выдавливая признание только для того, чтобы спасти Макс, Майк всё равно чувствовал некоторую… ревность? И он не мог до конца понять, кто из них вызывал это чувство больше. — Типа?.. — попытался Майк, качнув головой, потому что на ум не приходило вообще ничего. Нинтендо? Рассказывать глупые анекдоты Хоппера? Складывать числа в номерах билетов из кино, пытаясь найти идеальное сочетание? И, да, спасибо, что эта «глупая штуковина» осталась их глупым секретом. Очень мило. Майк понятия не имел, что за штуковина, и почему она так волнует его. Нет, он знал, почему волнует, но почему. Если она действительно глупая, разве он должен волноваться? Уиллу трудно было признаться, потому что когда он говорил «глупая штуковина» — он и подразумевал что-то невероятно глупое и нелепое. Ну, по его экспертному суждению. Вздохнув, он набрался смелости, чтобы сказать, отведя взгляд в сторону, потому что говорить, глядя в глаза Уилеру, было невыносимо: — Она меня как-то один раз красила. Майк застыл, пытаясь переварить слова. Он знал, что это значит, но будто бы по отдельности, без сочетания; казалось, он начал терять смысл букв, пока пытался понять Уилла. — Не бери в голову, — пытался отстраниться Уилл, отвернувшись, и, боже, Майк больше не позволит повторяться этому дерьму. Хватит уже дистанций между ними. — То есть… — резко начал он, стараясь сохранять их близость, но не додумав до конца. Выдержав паузу, Майк продолжил: — Макияж типа делала? Скривившись от чувства стыда, Уилл кивнул. — Круто, — только и сказал Майк. Он не знал, как вообще относиться ко всей этой… фишке (и дело вовсе не в том, что это может быть странным, а просто в том, что это фишка Оди и Уилла; что это никакого отношения к Майку иметь не будет никогда). Но он точно знал, что не намерен упускать шанс исправить все ошибки, что успел натворить за последний год. — И как вы… — Майк неловко усмехнулся, наклонив голову к плечу. — Извини за вопрос, но как к этому всё вообще пришло? Уилл улыбнулся, понимая, что со стороны это действительно странно. — После переезда первое время я плохо спал, и… Оди вдруг предложила, ну, замаскировать все эти синяки под глазами. И пока она орудовала кисточкой, я поймал себя на мысли, что это, знаешь, это успокаивает. Как когда тебя стригут и делают все эти штуки с твоими волосами, — Уилл неопределённо поводил у головы, и Майк кивнул, понимая, о чём он говорит. — И пару раз, когда я не справлялся с эмоциями, Оди брала кисточку и, ну… она просто водила ей по лицу, а мне как-то легче что ли было? Не знаю, Майк… это… Уилл не закончил, бегая глазами по изгибам собственных пальцев. Выдохнув, он повернулся к Майку, стыдливо сказав: — Говорю же, глупости. Забей. — Тебе это помогает? — Майк не отступался. Ни хрена он не отступится больше. И Уилл кивнул. — Круто, — снова повторил Майк, и теперь он улыбался от уха до уха. — Правда? — надежда сверкнула в зелёных глазах, Уилл тоже улыбнулся, слегка выпрямившись. — Конечно, — кивнул Уилер, сглотнув. Боже. И как они дошли до того, что Майку нужно доказывать, что он не лжёт? Что он правда рад, что есть хоть один способ, что помогает Уиллу справляться с его эмоциями. Друзья не лгут. Но мы парочку раз солгали друг другу в последнее время. Бр-х. Были, конечно, сомнения, что это — в смысле, «глупая штуковина», в смысле, «водить кисточкой по лицу», — отлично помогает при нападениях Векны, но в их случае — справиться с обострившейся тревогой вполне сработает. Надеялся Майк. — Значит, нам нужна кисточка или типа того? — Майк тут же начал осматриваться, будто косметички валялись повсюду, осталось только найти хоть одну здесь. — Ты серьёзно? — Уилл выглядел смущенным, не до конца веря, что Майк так просто взял и решился на это. — Ты же сказал, что тебе от этого легче. И если у тебя нет других вариантов, то… я пойду в комнату Нэнси и найду всё, от чего тебе станет лучше. Уилл сиял, глядя на уверенного Майка. Его глаза заблестели, а на лице расцвела та улыбка, по которой Майк так скучал. — Спасибо, — искренне, совсем тихо, сказал Байерс. — Без проблем, — засиял Майк. И он просидел так ещё с минуту: улыбаясь Уиллу, не опуская руки с его плеча, ободряюще сжимая ткань домашней футболки в своих пальцах. Наверное, ему нужно идти. Но он не мог оторвать взгляда от Уилла. И Уилл улыбался ему в ответ тоже. И это, наверное, могло длиться грёбаную вечность.

***

Они сели друг напротив друга на кровати Майка. Уилл, скрестив ноги под собой, положил руки на колени, с трепетом и волнением наблюдая, как Майк копошится в косметичке Нэнси. — Тут целая аптека, — ворчал Уилер, стуча пластиком и, кажется, стеклом, пока искал нужные ему предметы, — причём смотри: зачем ей столько одинаковых? Майк протянул Уиллу три карандаша одного производителя, и Байерс хихикнул, показывая на наконечник: — Они разные, Майк. Оттенки. Уилл — художник, Уилл способен отличать оттенки невооруженным глазом, а для таких, как Майк, придумали цифры, мол, смотри, тот карандаш цвета Ноль-Один, а этот — Ноль-Два, и это абсолютно разные цвета. Даже если оба — розовые. Не хочется говорить, но сказать стоит, что Майк наблюдательный парень с хорошей смекалкой, но иногда ему действительно нужно подписывать отличающиеся вещи. Вроде той, что платоническая любовь — не равно романтической; что встречаться с девушкой, просто потому что… ну, все же встречаются с девушками? Нет, это так не работает. И, что когда люди говорят о том, что кто-то кого-то делает особенным… иногда это имеет совершенно другой оттенок. Майк, закатив глаза, всё же улыбнулся. — Может, ты и прав, хотя для меня они всё равно одинаковые. Собрав нужные предметы из косметички, Майк сложил их по правую руку от себя. Сев на колени, он тихо хлопнул в ладоши, посмотрев на Уилла. — Доверяешь мне? — вдруг спросил Уилер. — Да. — Даже не зная, что я буду делать? Я ведь могу разукрасить тебя, как Рокки Хоррора. — Я всегда доверяю тебе, Майк. И в груди разлилось такое тепло, стало вдруг так хорошо, что Майкл готов был поклясться — он умер, воскрес, и начал жить лучшую жизнь. — Да и что ты сделаешь этой кисточкой? — смешинка сверкнула в глазах Уилла. — Только если… Уилл потянулся, чтобы глянуть на предметы, что вытащил Уилер, но Майк остановил его, спрятав под ногой всё то, что хотел использовать. — Не подглядывать! — Боже, сэр Майкл, что вы собираетесь сделать с моим прекрасным лицом? — наигранно возмутился Уилл. И оба рассмеялись. Нет, Майк не будет делать из Уилла Рокки Хоррора, честное слово. Но теперь из головы сложно выбросить этот образ, достаточно странно, но невероятно… интригующе сочетающийся с не сочетаемым скромным Уиллом. Как монашка в стриптиз-клубе, наверное. Так. Не в ту сторону ушли. — Тогда… — пряча смущенную улыбку, Майк опустил голову, посмотрев на свои колени. Ему нужно выдохнуть, иначе он сойдёт с ума. — Давай попробуем отвлечь тебя от апокалипсиса. Уилл кивнул. От Майка не ускользнуло, как сильно волновался Уилл; он нервно облизнул губы, наблюдая за тем, как Майк берёт в руки кисть. Байерс сжимал ткань шорт, и Майкл начал думать, будто «глупая штуковина» волновала Байерса куда сильнее, чем предстоящий конец света. — Закрой глаза, — прошептал Майк. — Хорошо, — почти прохрипел Уилл, кивнул и сделал то, о чём просили. Теперь Майк мог рассматривать это лицо вблизи, без стеснения, без попыток додумать то, что стёрлось из памяти. Уилл закрыл глаза, а Майк, выдохнув, потянулся вперёд, невесомо касаясь лица Уилла. Майк нашёл самую мягкую кисть из всех, что была у Нэнси, и выглядела эта кисточка такой огромной, что Уилер искренне удивлялся, зачем делать её такого размера, будто проще тогда сразу головой в пудру себя макнуть. Он должен был чувствовать себя глупо, но он чувствовал себя идеально. Он ликовал в глубине души, когда улыбка расцвела на лице Байерса, а ещё он был так влюблён, как, наверное, никогда никто не влюблялся. Долгий путь пришлось пройти от отрицания к принятию. Достаточно долгий, неуклюжий и, наверное, агрессивный, учитывая, как сильно он боролся с этими чувствами.

Не моя вина, что тебе не нравятся девчонки.

Моя вина, что мне не нравятся девчонки, и я цепляюсь за единственную возможность быть нормальным, отталкивая тебя.

Мы друзья. Друзья.

Мы друзья, поэтому я не могу принять то, что чувствую к тебе, иначе годы нашей дружбы будут разрушены по моей вине.

В Хоукинсе без тебя совсем не то.

Я так долго притворялся не тем человеком, что, как только вы уехали, я перестал быть человеком вообще.

Так что, сметая волнение с лица Уилла невероятно огромнейшей кистью, Майк лишь хотел… он просто хотел найти способ загладить вину за всё то дерьмо, что успел наделать. — Щекотно, — прошептал Уилл, продолжая улыбаться. И Майк потянулся ближе, сократив расстояние между ними, потому что ему позволено находиться на таком расстоянии, потому что ему нужно быть ближе. И, боже, Майк так хочет его поцеловать прямо сейчас, что он готов взвыть. Майк водил кисточкой по лицу, по форме носа, по линии скул, касался закрытых век, изучая форму, всматриваясь в родинки и веснушки. Он будто стряхивал пыль с лица Уилла, будто сметал все страхи и тревоги, что у него были. Столько лет… Столько лет он любил его. И столько лет притворялся, что нет. Уилл глубоко дышал, и, кажется, это действительно работало так, как он говорил. Его лицо расслабилось, пальцы больше не сминали шорты, и, Майк готов поклясться, что сердцебиение у Уилла тоже выровнялось. Лишь еле уловимая улыбка наслаждения. Такой расслабленный Уилл был бы, наверное, воспоминанием Майка, что спасёт Уилера от проклятья Векны. Майк придвинулся ещё ближе, нащупывая руками блеск. Да, Уилл говорил о кисточке, но в этом же суть «глупой штуковины»? Чтобы сделать её настолько глупой, что отвлекаешься от всего на свете, что думаешь только об ощущениях, которые тебе приятны. И Майк готов был на что угодно, чтобы Уиллу было приятно, чтобы Уиллу было лучше. И… да, хорошо, может, Майк хочет иметь хоть какую-то возможность коснуться губ Уилла. Так что он вытянулся настолько близко, что мог сделать это, на самом деле, собственными губами. И, наверное, его сложно осуждать. В комнате было не очень-то светло: лишь неяркий свет ёлочных гирлянд, скомканных на тумбе ещё с прошлого Рождества, да прикроватная лампа, на которую набросили синюю футболку, лишь бы приглушить яркий жёлтый свет. И если возникнут вопросы, то Майк всегда может свалить всё на то, что они сидят в кромешной тьме, а не признавать очевидное — ему хотелось быть рядом с Уиллом. Майк смотрел на ресницы Уилла и думал, как любит его, Майк смотрел на губы Уилла и думал, как любит его, Майк смотрел на волосы Уилла и думал, как любит его, Майк мог закрыть глаза и всё ещё думать, как любит его. Уилл, казалось, задремал. Майк придвинулся совсем близко, так, как они могли позволить себе быть рядом раньше. Как в те сладкие и далёкие времена, когда Уилер мог спокойно взять Байерса за руку, чтобы успокоить, и это не было проблемой; когда он мог крепко обнять, сцепляя руки за его спиной, и не отпускать так долго, сколько потребуется; когда Майк и Уилл могли сидеть так близко, что их колени соприкасались, и это было естественно, и даже если на мили вокруг была сотня свободных мест — они будут сидеть рядом, как приклеенные, и это будет абсолютно нормально. И, боже, как Майку не хватало этого, не хватало той близости, что была у них с самого детства. И раньше он не думал о том, насколько эта близость ему важна; раньше он даже не задумывался о том, насколько ему нужно, чтобы Уилл был рядом, чтобы Уилла можно было взять за руку, чтобы Уилла можно было обнять, чтобы. Чтобы Уилла можно было поцеловать. Чтобы смять эти губы собственными, чтобы переместиться на линию подбородка, чтобы опуститься ниже, к впадинке за ухом, к шее, где родинка, к ключицам, ещё ниже, и ещё, и… Сердце болезненно кольнуло. Очевидно, проблема была. И, очевидно, проблема была в нём. Майк так долго пытался притворяться нормальным, быть тем самым парнем, которого все будут любить и считать крутым, что напрочь забыл о том, что такие же парни и предлагали ему сигануть с обрыва в карьер. Странно осознавать, спустя столько лет, что он, не особо задумываясь, сделал это. Сделал тот самый шаг вперёд, что мог его убить. Но думать об этом не так больно или страшно, как думать о последнем году, когда он намеренно отталкивал Уилла, лишь бы не признавать очевидного, признавать, что он давно уже любил Байерса. И, да, Майк давно хотел это обсудить, но он старательно откладывал разговор на потом, на потом, на потом; на то время, когда всё станет спокойно, когда они победят Векну-Генри-Один, когда можно будет выдохнуть, стряхнуть грязь, и, наконец, излить душу, получив по заслугам за всё то, что он делал и сделает. Но Майк, по правде говоря, боялся, что будет потом, что потом — не настанет. И он откладывал на потом разговор, который был нужен до Векны-Генри-Один, потому что теперь, казалось, потом будет поздно. И это депрессивная, отстойная мысль, от которой лучше отказаться, потому что стакан на половину полон, и вообще им всем нужна уверенность в победе, но никто не говорил, что битвы выигрываются без крови. Майк, казалось, вечность водил кисточкой по лицу Уилла. Сжатый в левой руке блеск стал влажным, потому что его ладони вспотели. Он был уверен в том, что собирался сказать, но он чёртов подросток, который всё ещё боится открывать свои сраные чувства. Он скучал по временам, когда они были детьми. Тогда всё можно было понять без слов. Не нужно было мучить человека, которого любишь, нудными и долгими разговорами о чувствах. Достаточно было просто подойти и сказать: «Давай дружить?». Достаточно было просто взять за руку и сказать: «Сойдём с ума вместе». Достаточно просто сказать: «Я люблю тебя». Майк убрал кисть. Уилл не двигался. Он выполнял поручение, что ему дали, с настоящей стойкостью, ни разу не открыв глаза. Майк покрутил флакон с блеском, доставая кисточку. Блеск был естественного цвета, вкусно пах ванилью. Это розовый, но Майк клянётся, что Уилл назовёт этот оттенок каким-нибудь «Созревающим персиком» или типа того. Майк осторожно наклонился с кисточкой ближе к Уиллу, коснувшись ею его губ, одновременно с этим положив свою руку на бедро Байерса, чтобы не упасть вперёд. Уилл, удивлённо раскрыв рот, посмотрел на Майка. Блеск смазался. — Прости, — улыбнулся Майк, но руку не убрал, и извинялся вообще не за то, что вторгся в чужое пространство, — я испачкал тебя. Спросить, могу ли я использовать блеск? Спросить, могу ли я коснуться тебя так, как не касался раньше? Спросить, могу ли я поцеловать тебя? Пф. Уилл глупо моргнул, будто проснулся, но не до конца. Он не понимал: откуда взялся блеск, откуда взялась рука на бедре, откуда вообще Майк взялся. Уилла, кажется, коротнуло. Что-то в мозгу сломалось. Рука Майка была посередине бедра Уилла, и когда Байерс хотел что-то спросить (и Уилер готов руку на отсечение отдать, что вопрос будет про нарушение личных границ), Майк, отложив блеск в сторону, коснулся большим пальцем уголка губ Уилла, аккуратно стирая липкое нежно-розовое пятнышко. Провёл и по нижней, слегка приоткрывая рот Уилла. Непроизвольно облизнул свои собственные губы. И, да, в детстве было здорово, ведь в детстве можно сказать прямо о том, о чём думаешь; подростком пришлось пойти на ухищрения, вроде тех, когда создаёшь максимально сексуальный контекст во всех своих действиях, хотя, по правде, можно было начать говорить, ну, например издалека. Ему нужно меньше слушать Харрингтона. И не стоило заглядывать в коробку, что была под кроватью у Лукаса. Уилл замер, и он определенно хотел сказать Уилеру катиться к чёрту, потому что это — не нормально, но он замер, наблюдая за Майком из-под ресниц, пока Майк, чуть ли не массируя губу Уилла, старательно избегал взгляда Байерса. Он мог убрать руку, потому что блеск стёрся, но он не хотел. Но пускай Уилл лучше думает, что Майк приклеился. Кажется, нейронные связи заработали, кислород поступил в мозг, или Уилл окончательно проснулся, потому что он, надорвавшимся голосом, спросил: — Что ты делаешь? — А ты? — заглянул в его глаза Майк. Лучшая защита — нападение. Уилл мог попросить Майка остановиться, но не делал этого. Уилл мог убрать руку Майка (одну из двух или обе), но не делал этого. Уилл мог толкнуть Майка, лишь бы перестал творить эту педиковатую хрень, но не делал этого. Лишь покрылся румянцем, граничащим с повышенным давлением. И Майк не дурак. Майк умеет слушать. Майк прекрасно понимает разницу между «Ты делаешь её особенной» и «Ты делаешь меня особенным». Он слышит между строк. Он шестым чувством определяет подмену понятий. Можно начать говорить обо всём этом, потому что разговор, правдивый, без лжи об Оди, без попыток с ней свести и всего прочего, этот разговор конкретно так затянулся с фургона Аргайла. Но мир рушился к чертям, Майку нужно было добить окончательно «нормального парня» в себе, а Уиллу нужно было хоть немного выдохнуть после того, как он думал, что фраза «Я люблю тебя» относилась совершенно не к нему. Иногда нужно просто положить руку на бедро Уилла, коснувшись его губ, чтобы у него не было и шанса сбежать. И чтобы доказать самому себе, что Майк не ошибся, когда услышал в словах Уилла тот самый подтекст, из-за которого Байерс отвернулся к окну, лишь бы спрятать свои нахлынувшие эмоции (и, прости, Уилл, в этот раз спрятаться не получилось). И, может, тогда у них получится поговорить без лжи. Если Майк будет куда решительнее, чем того требует ситуация. — Майк, — Уилл осторожно отодвинулся, с отстранённым прищуром смотря на Майка. Положил руку на руку Майка, что была на бедре, но почему-то не убирал чужую со своей ноги. — Что ты делаешь? — повторил он. И ему страшно. Ему очень страшно. Потому что он понятия не имеет, как интерпретировать всё это, кроме как то, что Уилер делает то, что обычно делают пары. — Делаю то, что давно хотел сделать, — честно ответил Майк, перевернув свою левую ладонь так, чтобы взять руку Уилла в свою, сжав её осторожно, проверяя реакцию. Залог успешных отношений — доверие, честность. Так говорила мама, так говорит Нэнси. Они с Джонатаном строят свои отношения на доверии, на разговорах. И в Партии тоже есть правило «Первой крови». Пожалуй, вся та хрень, что творилась между ними последний год, являлась ситуацией, идеально подходящей под правило, учитывая, как много боли он причинил Уиллу. Так что Майк сделал свой первый шаг к примирению. И Майк сказал правду. Уилл же наклонил голову к плечу, губы поджались. Он выглядел так, будто Майк снова причиняет ему боль. Будто они снова в этом сраном, прокуренном до невозможности, фургоне, раскалившимся от жары в пустыне. — Прости, что вёл себя, как кретин, — шёпотом попросил Майк, — прости, что позволил тебе думать, будто ты не важен для меня. Прости, что тебе пришлось лгать, потому что ты не мог доверить самое главное, что волновало тебя. Я идиот, Уилл, прости, я не должен был заставлять тебя чувствовать себя не таким особенным, какой ты есть на самом деле. Объяснить всё то, что творилось в его голове, было намного сложнее, чем он думал изначально. В голове была мысль, как точка А, и чтобы прийти к точке Б, к финалу его размышлений, оказывается, нужно продумать маршрут — слова, которые нужно сказать, чтобы его поняли. Хотя Майку было бы проще просто вытянуться вперёд, оставляя скомканный поцелуй. Это было бы идеальным маршрутом, что привёл бы к точке Б, к станции «Господи, Уилл, я тоже люблю тебя». И Уилл Мудрый, облизнув губы, намазанные блеском, сглотнул, его кадык дрогнул, он прикрыл на секунду глаза, шумно набирая воздуха носом, чтобы выдохнуть, и сказать, глядя в глаза Майку: — Скажи то, что хочешь сказать. Он мудро взвесил слова Майка, мудро оценил его поведение, все эти сигналы, что он подавал. И он, достаточно мудрый для своих лет, решил переложить ответственность на Уилера. Потому что он слишком устал пытаться понять Майка. То он с Оди, то не с Оди, то он обвиняет Уилла, то тянется к его губам, то он такой, то он другой. — Я люблю тебя, — выдохнул шепотом Майк. Камень с души. Оковы с лодыжек. Гильотина выдумана. Признаваться совсем не страшно. И говорить это Уиллу — тоже не страшно. Чего ему бояться? Его руку держали, как в знак поддержки, и на него смотрели с поддержкой. И ему следовало сказать это раньше. Следовало избавиться от недосказанностей, от ошибочных суждений, от стыда за то, что что-то сказано не так. — Люблю тебя, Уилл, — повторил Майк. У Байерса воздух выбили из грудной клетки ударом в живот. Он снова открыл рот, пытаясь набрать этого злосчастного воздуха, но замер. — Я люблю тебя, — повторил совсем тихо Майк, наклонившись ближе. — И всегда тебя любил. И, если потребуется, я скажу это столько раз, сколько будет нужно, пока полностью не искуплю вину за всё… что было. Не моя вина, что тебе не нравятся девчонки. Моя вина, что я так долго притворялся, что они нравятся мне. Уилл бегал глазами по лицу Майка. И, когда он готов был дать свой ответ, когда он почти ответил, наклонившись так близко, что их носы почти соприкасались, дверь в комнату резко открылась. — Ребят, вы не хотите пере… Майк и Уилл синхронно резко повернули головы к двери, испуганно смотря на старших. Но расстояние между парнями не сократилось, руки всё ещё были сцеплены, и румянец, разгоревшийся на щеках, становился пунцовым. — Нэнси! — заверещал Майк. — Я же просил стучаться! Нэнси замерла, её глаза раскрывались всё больше. Она уже и забыла, зачем пришла. Это заняло пару секунд, но казалось бесконечным кошмаром. Джонатан, выгнув бровь, лишь усмехнулся, потому что кому-кому, а ему уж точно объяснять не нужно, что тут происходит. Не успела Нэнси и слова проронить, он тактично взял дверную ручку, за которую держалась Нэнси, и потянул на себя, закрывая дверь. Приглушенная пара удаляющихся голосов за стеной казалась закадровым: — Давно пора было. — О чём ты? — А ты не замечала? И Майк слышал, как бьется его сердце, эхом отдаваясь от стен. Он никогда не будет скучать по жизни в этом доме. Никогда. Рвано выдохнув, Майк повернулся к Уиллу. Уилл, смотря на него, вдруг прыснул от смеха. — Тебя разве не учили держать дверь открытой на три дюйма? — издевался Уилл. Майк, закатив глаза, вскочил с кровати, закрывая дверь на замок. Такой момент испорчен! Майк прислонился лбом к холодному дереву. Да, он затеял эту опасную игру, а додуматься закрыть дверь — нет, увольте. — Эй, Майк, — весёлый голос Уилла звучал странно. Что, очередной подкол? Давай, рви душу, волшебник. Майк обернулся, хмыкнув. Уилл продолжал сидеть, скрестив под собой ноги, но теперь его руки были за спиной, упираясь в матрас, и он ухмылялся, будто до этого не сидел весь сгорбившись, дрожа, будто листик. Майк солжёт, если скажет, что уверенный Уилл, источающий энергетику стервозы, ему не нравится. Потому что от такого Уилла, закусившего губу, с прищуром глядящего на Майка, крышу сносило. — Ты что-то говорил об искуплении вины? Майк моргнул. Кивнул. Был готов тысячу раз сказать «Я люблю тебя», если Уилл потребует этого. Сердцебиение выровнялось. Но потом снова сбилось, когда Уилл заговорил. — Поцелуешь меня? — прохрипел Байерс. Будто красной тряпкой помахали. О, если бы Уилл только знал, какой портал в ад сейчас открыл, какого монстра создал. Ему понадобилась секунда на осознание. Всего секунда. Это зелёный свет. И он вдавил педаль газа, будто безбашенный гонщик. Майк в два шага преодолел расстояние между ними. Слишком отчаянно, слишком быстро. Но Уилл не успел запаниковать. Майк, наклонившись к Уиллу, обхватил его лицо своими ладонями, и потянулся для поцелуя. А Уилл, мечтавший об этом слишком уж долго, обхватил Майка за шею, притягивая ещё ближе. Уилл потянул Майка на себя, и тот чуть не упал. Забираясь на кровать к Уиллу, он продолжал целовать податливые губы, запустив руки в волосы Уилла. Привстав на колени, Уилл отвечал на поцелуй Майка так, как умел — повторяя за ним, изучая его губы. Потому что, по правде сказать, не умел он ни хрена. В его жизни не было девчонки, на которой можно практиковаться, будто слизняк обезумевший. В его жизни был лишь Майк, обещавший, что они сойдут с ума вместе. Вот. Они сходили. Майк отстранился, чтобы немного вдохнуть воздуха, и поцелуи перешли в уголки губ, в щеку, в скулу, в подбородок, в шею. Так, как хотелось. Так, как было нужно. Уилл, запрокинув голову, открывал Майку доступ к своей шее. Его руки переместились в копну волос Уилера, то сжимая прядки, то разжимая. Уилл, закусив губу, шумно выдохнул, и, на самом деле, это походило на стон. Естественная реакция на горячие и влажные прикосновения, которые он так ждал. Сердце Майка перевернулось, разбилось, собралось воедино, и снова перевернулось. — Майк, Майк, — шептал Уилл, ища руками лицо, что перемещалось к ключицам. Уилл коснулся подбородка Майка, приподнимая, снова целуя, и Майк отвечал. Байерс хотел сказать кое-что, но никак не мог: настойчивые поцелуи Уилера действовали на него, как заклинание, подчиняющее своей воле. Майк, не церемонясь, коснулся руками груди Уилла, толкая на спину, на кровать. Его колено было между ног Уилла, прижимаясь так близко к паху, что Уилл потерял дар речи. Разумная часть говорила: «Эй, куда так быстро?». Другая часть (тела) говорила: «Круто, продолжай». И Уилл, может, хотел остановиться. Но руки подчинялись не мозгу, руки стали отдельными личностями. Он запустил ладони под футболку Майка на спине, касаясь выпирающих позвонков, вцепляясь ногтями в нежную кожу. Не успели они оба подумать, Уилл, инстинктивно, повинуясь лишь своим гормонам, медленно толкнулся вперёд, потёршись пахом о колено Майка, а Майк, немного удивившись, прикусил губу Уилла, и из этого сочетания создался такой глухой стон, что Майк чуть не умер. Теперь это не красная тряпка. Это красный флаг размером с чёртову машину. Надо остановиться. Останавливаться нельзя. Они отстранились на несколько секунд. Посмотрели друг другу в глаза. — Я люблю тебя, — сказал наконец Уилл. Эти слова ждали свободы слишком долго. Слишком. Его глаза потемнели от желания, а губы были влажные и распухшие от поцелуев. И Майк ненавидел то, что не умел рисовать, потому что это не могло существовать в одном моменте, Уилеру необходимо запечатлеть эту сцену, чтобы она была с ним всегда. Майк улыбнулся. Слышать от Уилла признание… Господи, наверное, ничто в мире не сравнится с этим чувством. Майк наклонился, оставив короткий, нежный поцелуй на губах. Практически чмокнул. — Майк? — всё тем же шепотом позвал Байерс. — Да? — Мы ведь… мы можем?.. Уилл не смог продолжить, хотя, обычно, был куда красноречивее, но иногда вместо слов полезно использовать действие. И вместо того, чтобы говорить, Уилл опустил руку со спины Майка на его талию, запуская ладонь под резинку домашних штанов, проведя пальцами по тазовой кости, опускаясь ниже, ближе к паху. Майк чувствовал, что ещё немного, и упадёт. Колени подкашивались, а в глазах темнело. — Если ты хочешь, — еле выдавил из себя сухой хрип Уилер, — мы можем что-нибудь… попробовать. Оба понятия не имели, что пробовать и делать. Но оба были подростками, которые учатся интуитивно, на собственных желаниях и ощущениях. И они были подростками, которые уж точно знали, что делать, если чувствуешь настолько сильное возбуждение. Уилл активно закивал несколько раз. Его рука медленно переместилась под резинку боксеров Майка. Он заигрывал, не приступал к самому главному, просто вырисовывая круги по податливому телу. Уилер, лишь бы остаться в живых, опустил голову на плечо Байерса, прикрыв на секунду глаза. Потому что ощущений было слишком много. И дышать… главное не забывать дышать. Губы Майка снова нащупали шею Уилла. И теперь он не просто целовал — он посасывал, прикусывая нежную кожу, а левой рукой, что раньше служила опорой, лишь бы не упасть, потянулся к достаточно ощущаемому стояку Уилла, некрепко сжав член через плотную ткань шорт. И, стоило Майку это сделать, он услышал такой оглушительный в этой невыносимой тишине стон, что готов был, ну, не поверите, умереть. Так что он не стал медлить. Эта игра будет весёлой. Майк начал массировать член Уилла через шорты, потому что если Уилл не собирается заканчивать своё рисование по оголенному телу Майка, то и Майк не собирается ничего делать дальше этого развлечения через одежду. И Уилл извивался под этими уверенными, твёрдыми, но при этом нежными прикосновениями. Губы на шее, рука на члене. Наверное, это отличная идея для ночёвки с лучшим другом. Всё-таки Уилл не садист. Он чувствовал, что Майку необходимо, чтобы к нему прикоснулись по-настоящему; это проекция собственных желаний, собственных мыслей. Пока Майк заставлял Уилла дрожать под этими прикосновениями, Уилл, сглотнув, взял в руки пенис Майка, такой горячий и набухший, медленно проведя рукой вверх-вниз. Майк прикусил Уилла, не планируя этого. Просто… это было удивление. Это правда? Правда происходит? Ого. Боже. И Уилл не мог не согласиться, насколько это дико, но пиздец естественно. Иногда ему было стыдно думать о таких вещах. После снов, где они с Майком делают что-то подобное, Уилл ещё долго не мог отделаться от чувства, будто предал Майка, хотя внизу живота и скручивался узел трепета от чего-то, что считается неправильным. И что? Теперь они дрочат друг другу. Круто. — Майк, — прошептал Уилл, — Майк, Майк, Майк… Уилер поднял голову, заглядывая в полуприкрытые глаза Уилла. С губ Майка само сорвалось: — Ты красивый. И Майк знал, Майк чувствовал, что Уилл звал его, чтобы он тоже начал его касаться по-настоящему, чтобы он поцеловал Уилла, углубляя поцелуй, чтобы он прижался грудью ближе, чтобы они стали одним целым, одной формой. Проекция желаний. С ними это не в первый раз. Майк наклонился, целуя Уилла. И, приспустив шорты на резинке, кое-как стянув (не без извивающихся движений Байерса) его нижнее белье, он, наконец, взял его за член, пальцем надавливая на чувствительную головку. Уилл изогнулся в пояснице, чувствуя, что потеряет скоро сознание. Его рука сжалась крепче на члене Майка, и они просто стали механизмом, зависимым друг от друга. Это. Было. Охуенно. В памяти всплыл момент, когда Майк утирал блеск под губой Уилла. Как большой палец оттягивал губу, практически погружаясь во влажный рот Уилла. Майк понял, что именно это и стало катализатором всего того, к чему они пришли. И ещё он понял, что ему нравятся губы Уилла. Но ещё больше ему нравится мысль, что его пальцы могут быть во рту Байерса. Эта дикая мысль разогналась без тормозов. Прервав поцелуй, Майк прервал и ласки. Стыдно спрашивать, но чёрт, они уже зашли дальше, чем нужно. Стыдиться осталось только того, что они не сделали этого раньше. Уилл захныкал без ласк. Тянулся к Майку, требуя продолжения. Улыбка растянулась на лице Уилера — видеть такого Уилла просто невероятно. Уилл зависит от его прикосновений, Уилл зависит от Майка. И только Майк может довести его до пика. — Пожалуйста, Майк, — просит Уилл, цепляясь за парня. Майк сел на Уилла, снова взяв его член в левую руку. Теперь движения ускорились, стали рваными — то резко вверх, то медленно вниз. Уилл зажмурился, откинув голову назад — Майк нашёл нужный темп. Ухмылка на лице Уилера была победной. Остановившись снова, он привлёк внимание Уилла. Взглянув из-под ресниц и чёлки, прилипшей ко лбу, Уилл выглядел таким расслабленным, таким умиротворённым, что Майк мог кончить прямо сейчас. Но ещё оставалась одна идея. — Приоткрой рот, — прошептал Майк. Уилл повиновался, он и так с трудом дышал через нос. Майк коснулся большим пальцем правой руки нижней губы Уилла. Так же, как в тот раз, оттягивая губу, но теперь часть пальца была во рту. И Уилл, он же Мудрый, он же Умный, он же Проницательный, он схватил налету, что хотел от него его Паладин. Обхватив губами палец Майка, Уилл, не разрывая зрительного контакта, стал медленно посасывать, облизывая во рту подушечку пальца. Майку хотелось зажмуриться от удовольствия. Но он смотрел на Уилла. Уилл смотрел на него. Они ускорились, синхронно, даже не заметив, как совпал их ритм. И, когда Уилл был на грани, он прикусил палец Майка, и Уилер снова перенёс его на уголок губы, вытащив, лишь бы Уилл случайно не прокусил его до крови. И Уилл кончил, изгибаясь, выдыхая имя Майка, ещё крепче сжимая его член в руке. Одной только этой картины для Уилера было достаточно, чтобы кончить следом, запрокинув голову к потолку, видя искры звёзд со светом разноцветной рождественской гирлянды. Слаженный организм, работающий, как часы. Вместе начали, вместе и закончили. Они тяжело дышали. Ноги Майка затекли. Уилл, освободив опадавший член Майка из крепкой хватки, притянул его к себе, чтобы он лёг рядом. Нужно в душ, — синхронно подумали они. Нужно выдохнуть, — промелькнуло в голове. Вот и поговорили, — заключили они.

***

Майк умел читать сигналы, Майк умел слышать контекст, Майк мог придумать, как выкрутиться, чтобы исправить всю ситуацию между ними с Уиллом, но Майк, по правде сказать, всё же не умел распознавать хитрые партии Уилла Мудрого. Потому что, да, они договорились, что не лгут друг другу, и это не то, чтобы ложь (Уилл потом обязательно расскажет Майку, честно, иначе он сгорит со стыда, если это всплывёт), просто у Уилла не было других идей, кроме как придумать эту «глупую штуковину». Да, Оди действительно пару раз замазывала ему синяки под глазами. Но штука с кисточкой — чистая импровизация. Нужно было что-то придумать, и когда у Уилла промелькнула эта идея, он правда смеялся из-за того, насколько это глупо. Но Майк так хотел помочь, так нуждался в этой своей зависимости быть спасателем, что Уилл просто не мог ему отказать. Потому что Уилл и сам хотел, чтобы они с Майком поговорили, наконец, об этом. Потому что Уилл, на самом деле, чуть не ляпнул, что они обнимались, лёжа на кровати. Или целовались. Или ещё что-то делали, чтобы это сделал Майк. Хорошо, что он остановился на варианте с кисточкой. Потому что иначе откуда взялся бы блеск? Потом они поговорят нормально, потом они обсудят всё, что хотели обсудить. И потом они, скорее всего, будут прятать глаза, когда встретятся утром с Нэнси и Джонатаном. Потому что все прекрасно понимают, какая безумная химия бывает у этой семьи. Но пока… Пока можно насладиться тем, что они решили хотя бы одну из их общих проблем.