Васаби

Красивое не должно быть голодным.

На кухне было тепло. Не знойно, не душно — именно так, как должно быть в доме, где кто-то ждёт. В воздухе висел тонкий аромат уксуса, свежего лосося и едва ощутимой сладости риса, ещё тёплого от варки.  Лиса стояла у стола, босая, в широкой футболке, на два размера больше — выцветшей, с едва читаемой надписью «Bangkok, 1998», — и тщательно нарезала рыбу тонкими, почти прозрачными слайсами. На деревянной разделочной доске лежали аккуратные ломтики огурца, полоски спелого авокадо и красные, как вечерний неон, кусочки крабовых палочек. Лиса разложила бамбуковый коврик, застелила тот листом нори, и, сжав пальцами шарик риса, принялась бережно расправлять его по поверхности.  Каждый жест был знакомым, почти медитативным — как дыхание, как чистый лист бумаги перед первым эскизом. Манобан любила это состояние. Любила, когда можно молчать и просто готовить, не спеша, не отвлекаясь, словно закладывая в еду чувства, которые не умела выговаривать вслух. С улицы доносился шум проезжающих машин, сквозняк колыхал белую занавеску, и та, как живое существо, мягко касалась её икр. За окном цвела сакура — ветви, усыпанные лепестками, бросали тонкие тени на подоконник. Город за этим окном словно находился в другом измерении: сером, холодном, спешащем. А тут, на маленькой кухне, всё было замедленным, тёплым, почти ручным. На плите томился мисо-суп. Лиса бросила в бульон пластинки тофу, водоросли вакаме и тонко нарезанный зелёный лук. Прикрыла крышкой. Всё должно быть горячим, когда она придёт. Она. Лиса даже не произносила имени в своей голове — не потому, что оно не нравилось, а потому что оно пульсировало в груди и без слов.  Дженни всегда входила внезапно — с запахом улицы, с каплями дождя на волосах, с тёплым, усталым голосом, и Лиса каждый раз словно влюблялась заново. Но сейчас её ещё не было. Был только рис, рыба и липкое ожидание. Лиса достала маленькую тарелку, наложила васаби — крохотным завитком, почти как крем на пирожном — и налила в керамическую пиалу густой, тёмный соевый соус. Всё выглядело как в её детстве: те же тарелки, та же нарочитая простота, но теперь — с привкусом чего-то большего. Чего-то, что нельзя купить в супермаркете или заказать в ресторане. Манобан завернула один ролл, свернула тот крепко, точно, разрезала острым ножом на шесть идеальных частей. Начала второй — с лососем и огурцом, любимый Дженни. За его приготовлением в груди вновь защемило — легко, трепетно. Сердце стучало не громко, но настойчиво. Лиса поставила локти на стол, оперлась подбородком о запястья, и на минуту просто смотрела, как на ладонях остались рисинки. Как прилип кусочек водоросли к ногтю. Как её пальцы — тонкие, ловкие, уверенные — выглядят сейчас так, словно умеют говорить без слов. Сначала послышался тонкий скрежет ключа. Затем — щелчок замка, и дверь, чуть поскрипывая, открылась в темноту коридора. В квартире всё ещё пахло рисом, тёплым бульоном и слегка обожжённым кунжутом — в том осязаемом уюте, который Лиса всегда старалась сохранить до самого её прихода. Первое, что Манобан услышала — не голос. А стон. Протяжный, почти театральный, как у уставшей актрисы, что сбрасывает с себя весь антураж после аплодисментов.  Лиса улыбнулась, не поворачивая головы. Она уже знала, что будет дальше: глухой звук падающей на пол сумки, шаги — медленные, но с напряжением в бёдрах, словно Дженни каждую мышцу несёт отдельно, с обидой на мир. И, конечно же, туфли. — Убей меня, пожалуйста, прямо здесь. Или хотя бы скажи, что я красавица и заслуживаю мисо, — голос донёсся, ещё прежде чем Дженни вошла в кухню. — Мисо на плите, красавица, — спокойно ответила Лиса, сдерживая улыбку. — А вот туфли… опять не твой размер? Ким появилась в проёме с видом трагической героини. На ней было чёрное, струящееся платье с высокой горловиной, одно плечо оголено, подол вымочен в воде. В руках — пара босоножек на безумной высоте, с узкими, как лезвие, ремешками, оставившими следы на ступнях. Волосы спутаны, на шее след от ленты, губы не накрашены, как после долгого съёмочного дня, а взгляд — как у человека, которому мир задолжал хотя бы ванну и миску тёплого супа. — Эти ублюдки решили, что я, видимо, ростом метр девяносто. Я шла по подиуму как дочка сальвадора дали. У меня пальцы выгнулись, как у марионетки. А платье — ты бы видела, Лис, это был какой-то фетишистский мешок. Огромный, с латексной драпировкой и шлейфом, на который всё время кто-то наступал. — И Лейла? — не выдержала Лиса, поднимаясь, чтобы налить суп. — Лейла выглядела так, будто её скелет сбежал из музея. Эти ключицы… они могли бы вырезать по дереву. А я стою рядом и чувствую себя абсолютно живой. Лиса хмыкнула и поставила перед Дженни глубокую керамическую чашу с супом, кивнула в сторону стола: роллы были аккуратно разложены на длинном блюде, васаби в виде маленького сердечка — её случайная традиция. Дженни заметила и тоже хмыкнула, но уже мягко. — Ты снимаешь эту футболку вообще? — спросила Ким, сев, закутав ноги под себя. — Знаешь, мне кажется, она пахнет тобой больше, чем твоя кожа. — Это хорошо или плохо? — Лиса села напротив, налив себе чай. — Это как вернуться туда, где тебя ждут. Даже если ты выглядишь как побитая собака с показа баленсы. Они засмеялись одновременно. Тихо, легко — так, как смеются те, кто слишком хорошо знают чужую усталость. Пока Дженни прихлёбывала суп, Лиса смотрела на неё и в груди снова поднималось что-то тихое, глубокое.  У Ким были заметные синяки под глазами, волосы — влажные от дождя, и даже вечно ровная спина держалась немного сгорбленно. Но всё в ней сейчас казалось Лисе прекрасным — уязвимость, циничный голос, переплетённый с благодарностью, даже морщинка у переносицы, появлявшаяся, когда та тянулась за соевым соусом. Манобан снова влюблялась. Словно впервые. Словно никогда прежде не любила, так. Дженни ела быстро, почти жадно, как это бывает после долгих, выматывающих дней, когда от глянцевого глянца и режущих вспышек камер остаётся только усталое, живое тело, которому просто нужен суп, тепло, прикосновение.  Ким прихлёбывала мисо, тихо цокала языком от слишком горячего бульона, и всё же не останавливалась — тофу таял на языке, вакаме мягко тянулись на зубах, и с каждой ложкой в неё словно возвращалась жизнь. — Я не понимаю, кто вообще придумывает эти платья. Как будто моду сейчас делает комитет инопланетных фетишистов, которые никогда не видели настоящую женщину, — проворчала Дженни, отодвигая пустую чашу. — И, пожалуйста, не напоминай мне, как я выглядела в этом «арт-объекте». У меня до сих пор ощущение, что я — обёртка от леденца. Глянцевая, хрустящая, но внутри ничего нет. — Но ты была красивой, — спокойно ответила Лиса, доставая палочки. — Ты всегда красивая. Даже когда жалуешься. Особенно — когда жалуешься. — Господи, — Дженни скатилась с табурета и села прямо на пол, оперевшись спиной о холодильник рядом. — Ты ещё скажи, что я сексуальна, когда матерюсь. Это будет конец моей личности. — Ты сексуальна всегда, — Лиса хмыкнула, пододвигая к себе тарелку с роллами. — Особенно, когда делаешь вот это лицо. — Какое? — Вот это. Когда злишься и щуришься. Будто хочешь разорвать кому-то горло, но приличие не позволяет. — Лиса, — простонала Дженни, закрывая глаза. — Я тебя съем, но сначала съем ещё один ролл. Ким дотянулась до стола и, не вставая с пола, неловко схватила палочками один из маки. Обмакнула в соевый соус, прикрыла слайсом имбиря и закинула в рот с выражением, достойным фотографии в лувру (по мнению Лисы). — Это… Это лучше, чем секс с самой собой. А я знаю, о чём говорю, — промурлыкала Дженни, откидывая голову назад. — Я рада, что конкуренция серьёзная, — Лиса хмыкнула и начала есть тоже, наконец позволив себе вкус.  Рис был чуть сладковатым, как надо, лосось — прохладным, сливочным, свежим. Уксус щекотал нёбо, а васаби приятно жал щёки. Она закрыла глаза, чувствуя, как еда растекается по телу волной тепла и уюта.  — Я делала их с утра в голове. Прямо представляла, как ты ешь их — уставшая, красивая, жалуешься. — Прекрати, я расплачусь. Я сейчас в таком состоянии, что заплачу даже от рекламы стирального порошка. А тут ты — и твои идеальные роллы, и этот голос, и… — Дженни сжевала ещё один, затем ещё, и ещё. Лиса наблюдала, как Ким ест. Поначалу — изголодавшись, торопливо, затем — с мечтательной интонацией, словно наконец позволила себе не думать ни о чём. Щёки слегка порозовели. Ремешки туфель валялись в стороне, руки Дженни были липкими от соуса, но она не остановилась. — Всё, — выдохнула Ким, когда доела, прижимая ладони к животу. — Это было слишком вкусно. Мне кажется, я только что достигла состояния переедания влюблённой девушки, которую накормили лучше, чем на показе шанель. — Ты хочешь сказать — впервые накормили? — Именно. Дженни откинулась назад, уронив голову на дверцу холодильника, и посмотрела на Лису сквозь тени ресниц. Глаза Ким были блестящими, лицо расслабленным, губы чуть припухли от соевого соуса и смеха.  Лиса вдруг снова ощутила, что влюбилась. До костей. В сотый раз. Манобан доедала медленно, словно продлевая удовольствие. Она не любила спешку в еде — особенно в такой, домашней, почти священной. Последний кусочек лосося был нежным, как утренний свет, и растаял во рту с тихим, приятным холодком. Лиса облизала губы, вытерла пальцы влажной салфеткой и поднялась, чтобы убрать тарелки. На кухне уже стояла мягкая, вечерняя тишина. Та, в которой всё дышит: пар от супа, свет над раковиной, тонкий запах нори на пальцах. Лиса поставила палочки на край, собрала пустую чашу Дженни, свою, наклонилась к мойке. Тонкая вода журчала, разбиваясь о керамику. В этот момент воздух за её спиной чуть дрогнул. — Я тебя съем. Слова прозвучали лениво, с мягкой усмешкой, но достаточно близко, чтобы жар дыхания Дженни скользнул по затылку. Лиса усмехнулась, не оборачиваясь. — Уже поздно. Я закончила. Теперь еда только для духа. — Тогда я съем дух, — прошептала Ким. Они засмеялись обе. Тихо, искренне, с тем внутренним чувством, когда вечер ложится на плечи как плед, а в голове не осталось ни показа, ни туфель, ни чужих ключиц. Только кухня, посуда, теплота. Но в следующее мгновение Лиса почувствовала, как чьи-то руки скользнули по её талии. Не спеша, но уверенно. Пальцы Дженни обвились вокруг, а грудь мягко прижалась к её спине.  Манобан выдохнула, опершись ладонями о край раковины. И прежде чем она успела сказать хоть что-то, челюсть Дженни сомкнулась у основания её шеи — неожиданно, жадно, с зубами. — Ай! — Лиса вздрогнула, но не отпрянула. В голосе её смех зазвенел серебром. — Ты что, правда? — Я же предупредила, — промурлыкала Ким, не отрываясь. Губы мягко скользнули туда же, где секунду назад был укус, и теперь касались кожи с извиняющейся, ленивой нежностью. — Я наелась, но всё равно голодная. Это медицинский факт. — Ты сумасшедшая, — прошептала Лиса, чувствуя, как по позвоночнику прошёл разряд тепла. — А ты вкусная. Они стояли так, дыша в такт, не спеша разрывать касание. Вода всё ещё текла, но никто уже не слышал её — только пульс, дыхание и приглушённый смех. Лиса обернулась через плечо. Дженни смотрела на неё так, словно действительно не наелась. Или наелась не тем. Во взгляде был тот самый голод — не телесный даже, а из другого измерения. Тот, что возникает не от пустого желудка, а от полного сердца. — Хочешь десерт? — спросила Лиса, не отводя глаз. — Да, тебя. Между ними не было паузы. Не было колебания и привычной иронии. Только движение — стремительное, словно вся еда, весь вечер и тёплый, пахнущий рисом дом вели их к этому моменту. Они поцеловались резко. С хрустом внутреннего голода, словно слишком долго не ели. Друг друга.  Губы Лисы были тёплыми, чуть солоноватыми от соуса, дыхание Дженни — влажным, тяжёлым, как дождь.  Поцелуй был неровным, глубоким, слипающимся. Не аккуратным, не первым, но каждый раз — как первый.  Ким потянула её ближе, цепляясь за футболку, и Лиса, не отрываясь, наощупь выключила воду. Поток оборвался, тишина стала почти слышимой. — Наконец-то, — выдохнула Дженни сквозь поцелуй. — Я думала, ты будешь кормить меня до утра. — Я кормила тебя, чтобы ты не убежала. — Лиса улыбнулась краем губ, и, не успела Дженни ответить, как руки Манобан уже обхватили её за бёдра. Одним уверенным движением она подняла её и усадила на столешницу рядом с мойкой. Камень прохладой встретил кожу сквозь тонкую ткань, Дженни резко втянула воздух. Лиса встала между её ног, те сами сомкнулись вокруг талии Манобан.  Пальцы Дженни зарылись в волосы у затылка Лисы, но та уже опускала руки вниз, подол платья задирался всё выше — сантиметр за сантиметром, словно Лиса его не снимала, а раскрывала, как свиток. Шелк шуршал, лёгкий и упругий, пока подол не оказался на животе, открывая бедра, гладкие, тёплые, живые и, кажется, фарфоровые. Манобан задержала взгляд на коже. На золотистом медовом оттенке, словно подсвеченном изнутри. Тонкие пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, медленно, с тем вниманием, какое заслуживает последнее блюдо в идеальном ужине. — Ты всё ещё хочешь десерт? — прошептала она, наклоняясь, и коснулась губами ключицы Ким — той, которую не отпарили на показе, не затянули в латекс и не заставили быть скелетом. — Я умираю без него, — ответила Дженни, прикрыв глаза. Лиса коротко хихикнула и поцеловала Ким в шею. Сначала легко. Затем глубже, теплее. А затем— точно туда, где Дженни оставила след зубами. Ким вздрогнула, выдохнула коротко и сдавленно, словно всё остальное в мире перестало существовать. И действительно — на этой кухне, где пахло рисом, рыбой, и теперь уже телом, ничего больше не было. Ни города за окном, ни дизайнера, ни туфель, ни боли. Только голодный рот к коже, шелковое платье на животе, поцелуи между вздохами и девушка на столешнице, которая съела всё, кроме Лисы. Ткань платья была уже, кажется, на груди, смятая, тёплая от тела. Дженни сидела на столешнице, облокотившись на руки, с растрёпанными волосами, раскрытыми ногами и дыханием, которое срывалось быстрее, чем мысли.  Лиса опустилась на колени. Спокойно. Медленно. Словно знала: внизу — её место. Не из покорности, а из чёткого понимания — вот где она нужна. Между ног Дженни. Между всех её уязвимостей. Между «голодна» и «достаточно». — Всё сладкое мне, — прошептала Лиса, легко касаясь губами внутренней стороны бедра. — Ты же модель, тебе нельзя. Калории, лишний природный сахар. Манобан невесомо провела языком по коже. Дженни вздрогнула. — Никаких десертов, никаких шоколадок. Всё — мне, — голос Манобан был мягким, почти мурлыкающим, но под ним чувствовалась твёрдость намерения.  Лиса знала, что делала. Знала, как утешать, дразнить, любить и лечить одновременно. В прикосновениях не было спешки. Были знание, голод и нежность — в равных частях. — Хотя кто я такая, — продолжала Лиса, утыкаясь носом в край кружевного белья, которое тут же отодвинула, медленно, почти лениво, — чтобы спорить с твоей диетой? Дженни не ответила. Только короткий, глубокий выдох, пальцы сжались на краю столешницы. Лиса провела языком между губ, осторожно, ласково, почти как пробуя вкус соуса. Затем— смелее. Плавно, ровно, не отрываясь. Дженни всхлипнула, механически подалась вперёд, плечи напряглись.  Но Лиса не остановилась. И не планировала. Лишь обвила руками бёдра, прижалась крепче, удобнее, прижимая язык глубже, увереннее, отточено — словно она знала каждую её сладость наизусть. — Джен, — выдохнула Манобан, отрываясь на секунду, тёпло дыша на чувствительную кожу. — Ты всегда такая вкусная… И вся моя. Лиса снова склонилась, чуть грубее, с нажимом и ритмом, от которого Дженни дрожала. Голос уже не слушался. Только дыхание, обрывки звуков и прикушенная, до крови, нижняя губа. Одна рука метнулась в волосы Манобан — не чтобы остановить, а наоборот, чтобы удержать ближе, крепче, глубже, слаще. — Лиса, — сорвалось из горла, растянуто, в полувскрике, срываясь на дрожь. — Пожалуйста. Лиса послушалась. Не слушать Дженни — смерть. Как минимум, моральная. Манобан усилила темп, добавила к языку пальцы, уверенные и ласковые, зная, как и куда точно нажимать.  Лиса чувствовала, как Дженни срывается. Как накатывает. Как дрожит всё тело, как бёдра непроизвольно сжимаются и подаются вперед, как длинные ногти-когти царапают её затылок.  Манобан подняла глаза — и встретилась со взглядом Дженни. Оголённым, мокрым, настоящим. И в нём было всё: благодарность, доверие, голод и то самое чувство, за которое Лиса готова была кончить и класть себя к ногам Ким — снова и снова. А затем Дженни кончила.  Красиво. Осторожно. Словно дыхание мира на секунду сбилось и вернулось в ритм. Лиса осталась между её бёдер, не отрываясь, пока всё не утихло. Пока Дженни не расправила спину, не провела нежно дрожащей ладонью по её щеке и не сказала, с трудом, смеясь сквозь жар: — Этот десерт был слишком сладким. Придётся пересмотреть рецепт. Лиса улыбнулась, не поднимаясь, так и оставаясь между священного. — Я теперь тебе каждый вечер буду так пересматривать. Пока ты не забудешь, что такое глянец и неудобные туфли. Лису, наконец, выпрямилась, провела тыльной стороной ладони по губам, вытирая сладость, и мягко улыбнулась — той улыбкой, которую можно носить только ночью, в полутьме, между тёплой едой и телом, в которое ты веришь. Манобан протянулась ближе, обняла Дженни за талию и прижалась щекой к её плечу, тёплому, еле дрожащему. Дженни провела пальцами по затылку Манобан, затем по плечу, лениво, бессильно, словно её переполнило. — У тебя вкус сакуры, — прошептала Лиса, не отрываясь от кожи. — Не смешно. — Я не шучу. Такой… как вечер в Токио. Немного соль, немного пыльца. И всё моё. Они постояли так какое-то время. За окном снова пошёл дождь — не сплошной, не громкий, а тот, что слышно только, если прислушаться.  Лиса подняла взгляд, коснулась пальцами щеки Дженни, провела ими по губам и легко, осторожно поцеловала.  Уже не жадно. Уже не голодно. Просто потому что могла. Потому что хотела. Потому что была влюблена — по уши, по горло, в живот и в сердце. Затем тихо сказала: — Пойдём. — Куда? — В постель. Там тоже будет десерт. Дженни усмехнулась, обхватила Манобан за шею и, уже почти спрыгивая со столешницы, прошептала: — Надеюсь, ты умеешь печь блины. Потому что я буквально расплавилась, как масло. — Главное — без муки, — Лиса подхватила её, прижалась щекой к виску, и на секунду замерла. — И с любовью. Они прошли в спальню мучительно медленно, босыми ногами по прохладному полу, оставляя за собой шлейф сакуры, соевого соуса, сладкого пара и тихих, полуночных признаний, которые произносятся не словами, а касаниями. На столе остались недоеденные роллы. В мойке — недомытая посуда. И васаби-сердечко, которое не успело раствориться в воде.

Любовь — сладость?

На кухне пахло ночной влагой и соевым соусом. Окно Лиса оставила приоткрытым, и влажный августовский воздух стелился по полу, щекотал кожу босых ступней.  Дженни сидела на той же столешнице, обернувшись в тонкий, почти прозрачный халат, который наверняка принадлежал Лисе. Тот сползал с плеча, открывая засос, тянувшийся чуть ниже ключицы, и шелестел по коже, словно шептал «ещё». Манобан стояла к ней спиной, мыла тарелки — не торопясь, почти задумчиво. Вода журчала, как река, унося остатки риса и вечернего беспамятства. Та казалась спокойной, но по плечам всё ще гулял жар, впитавшийся под кожу: от прикосновений, от взгляда, от вкуса Дженни на губах. От того, как она стонала, цепляясь за её волосы, за ночь, за неё. — Я всё-таки переела, — вдруг сказала Ким, тихо, почти виновато. Лиса засмеялась, даже не оборачиваясь. — Ну, я тебя предупреждала. Всё сладкое — мне. Дженни сползла со стола, подошла и мягко обняла Манобан со спины — щекой прижалась к острой лопатке, уткнулась в волосы, пахнущие кунжутом, вишней и кожей. — Это был лучший ужин за всё лето, — прошептала Ким. Лиса быстро вытерла руки, домыв последнюю тарелку, и повернулась.  Между ними снова возникло то же самое, что было с самого начала: простое и безымянное, но абсолютно настоящее. Тепло ладоней. Медленно смыкающиеся веки. Губы к губам, без слов. Лиса влюблялась в неё заново. Каждый раз, когда говорила «я тебя съем» — и съедала. Каждый раз, когда Дженни садилась на её кухню и морщилась от соевого соуса. Каждый раз, когда она входила, жаловалась на работу и дышала — жила рядом. С улицы донёсся гул метро — последний поезд. — Ещё роллы остались, — тихо сказала Лиса. — У меня другая рыбка. Иногда Лиса думала, что Дженни можно съесть. Медленно, неторопливо, языком — как сочный плод, тронутый солнцем и солью.  В голосе Ким всегда было что-то терпкое, как вине, что слишком долго стояло в бокале. В глазах — усталость человека, которого бесконечно смотрят, но никто не видит. А в теле — выученная грация, натянутая на кости, как дорогая ткань, сшитая без права на складки. Дженни приходила поздно. Всегда. Иногда с макияжем, иногда с заплаканными ресницами, иногда без всего — даже без сил. Лиса встречала её на кухне. Без слов, всегда готовя еду. Что-то простое, руками. Роллы, лапшу, овощи в миске. Всё, что напоминало о чём-то домашнем, тёплом, живом. И каждый раз, когда Дженни протяжно стонала, сбрасывая туфли, и падала за стол, хватая палочками рис, смеясь с перекошенным лицом, Лиса чувствовала, как в ней что-то трескается. Вновь. И вновь. Словно каждый день — это первый укус. И словно всё в Дженни — несъедобно, но она будет пробовать, пока не выучит её вкус наизусть. Пока не разберёт суть под слоями модных платьев, худых щёк, показов, контрактов и острых ключиц. Пока не дотронется языком до самой сути и не скажет: «Ты моя».

Оно должно были сытым.