Кристалл

Ночью зарядил ливень. Это общепринято — когда ливень идёт, нужно его слушать, пока есть шанс послушать красивое. Или это ливень так звучит, что многим нравится, эти многие и придумали приоткрывать окошко, чтоб послушать, как звучат падающие капельки. В комнате Осаму Дадзая ливень было неслышно — у Мори-сана есть дурная и невежливая привычка проверять его комнату по ночам и закрывать форточку, если, по его усмотрению, в комнату изрядно надуло холодом. Дверь в комнате Дадзая давно скрипела, и никак никто из них двоих её не смазал; Дадзай проснулся от краткого и тихого визга дверной фурнитуры. Ливень в его комнате было не слышно — было слышно на кухне. Нужно было его слушать, пока был шанс послушать красивое. Ливень было слышно на кухне. Всё потому, что здесь было своё окошко, похожее на американский слайдер — пластиковую гильотину. Рядом с окошком стоял широкий, зеленоватый, как Мори-сан во время готовки, холодильник-американец, на американский же манер облепленный редеющей чешуёй из напоминаний на квадратных листочках и листочков побольше, прижатых объёмными магнитами к матовой и чуть поцарапанной поверхности — там же, кстати, висел табель с оценками за семестр, который Осаму повесил втихую под листок с хаотично записанными номерами, и считал, сколько же времени у Мори-сана уйдёт, чтобы заметить. Шёл четвёртый день. Осаму начинал испытывать благодарность к большому американскому другу. Такие холодильники были модными лет десять назад, в 90-х, фирма «Kenmore»; Осаму обводил указательным пальцем выпуклую надпись с латинскими буквами на верхнем отсеке для заморозки, когда спросонья утром искал что-нибудь съедобного на завтрак. Мори-сан помешивал сахар в чае, стоя спиной к Дадзаю. Ложка-нержавейка звонко билась о стенки кружки, и даже это случайное постукивание у Огая получалось правильным — ритмичным и размеренным. Мори-сану вторил ливень, бренчащий по узкому окошку-слайдеру, невпопад и своевольно, будто что-то там за окошком копошилось, карабкалось внутрь квартиры, держась рукой за подоконник, но в последний момент срывалось вниз, как тяжёлая капля на стеклопакет. Осаму подтянул голые ступни на стул, усевшись на нём, как на жёрдочке. Пошевелил пальцами, заметив, как они окоченели — впору сравнить с ледышками. Нижняя створка окна была поднята вверх, как будто бы лезвие гильотины замерло в ожидании чьей-нибудь высунувшейся наружу головы, капельки дождя медленно стекали с рамки вниз, на подоконник, тёмные, потому что снаружи была ночь и глухой переулок, и казалось, что гильотина отдыхает, умытая кровью. Дул сквозняк, коварно и холодно ласкающийся к ногам, как попрошайка-кот. Запах дождя оседал на кухонном полу. Осаму ёжился и вспоминал чистое одеяло и завёрнутую в полотенце, ещё не остывшую ютампо, глухо булькающую водой, будто ругающую Дадзая каждый раз, когда он ворочается, ластится к теплу кровати и случайно пинает её ногой. От этих сонных воспоминаний по икрам и плечам шла гусиная кожа. — Пей чай и ложись, — Мори наконец развернулся лицом; тем лицом, которое мятое, с точками пробивающейся щетины на подбородке и отёкшими веками. Признаки тяжёлого хронического недосыпа налицо, и Осаму захотелось закатить глаза на немногословное понукание — не ребёнок, знает, как это работает. Мори-сан гонит его спать, а сам-то, сам — адски хочет подремать хоть полчасика, вот и гонит его, Дадзая, в кровать, думает, что лучше знает, чем нужно заниматься ночью и конкретно Дадзаю. Осаму проводил глазами руку Мори-сана, охватившую длинными пальцами чашку с чаем — как драгоценность, осторожно ставящую её на плетёный из соломы коврик для тарелок, тонко распластавшийся на столе. — Завтра поедешь в школу, без отговорок. Тебе нужно выспаться, — Огай мотнул голову в сторону зеленоватого холодильника, как указывая на что-то. — Будешь навёрстывать пропущенное. Осаму фыркнул. Большой американский друг старался до последнего. Отхлебнул чай; крепкий и сладкий, хороший — он приятно обволакивал горло теплом, пока мышцы гортани сокращались, проталкивая глоток чая дальше, в желудок, куда он быстро ухнул вниз, доли секунды согревая Осаму под рёбрами. Мори-сан отвернулся к столешнице модульной кухни и застучал ложкой в своей кружке. Дадзай куснул нижнюю губу, ощутил на ней стынувшую влажность от глотка чая, и, смотря в ссутуленную спину наставника, решил ответить оборонительной гадостью, пока преимущество на его стороне и ругать химию, важную науку для всяких докторишек, можно без стыда и совести — не в глаза. — Мои прогулы и утренние опоздания никак не связаны с неудом по химии, — Осаму закатил глаза, скептически покачав головой. — Во-первых, химия — это глупо. Представить не могу ситуацию в реальной жизни, где мне нужно будет сбалансировать химическое уравнение с оксидом алюминия. А во-вторых, химия завтра даже не первым уроком. — Химия — это не глупо, — конечно, возразил Мори-сан. Он сел за стол со своей чашкой, обхватил её двумя руками и шумно отхлебнул. Взгляд Дадзая замер на широкой кружке Мори-сана — он гадал, сколько же ложек сахара тот туда бухнул. Осаму недавно заметил некоторую закономерность между своим появлением в доме Мори-сана, появлениями Элизы и тягой к пяти ложкам сахара в чай. — В твои годы я обожал химию в школе. У нас были лабораторные работы с настоящими реактивами. Не побоюсь сказать, что это были самые интересные уроки в моей школе. — Что может быть интересного в лакмусовых бумажках и галогенах? — Осаму вредно пихнул ногой колено Мори-сана под столом, целясь в здоровое — пожалел наставника на это раз. — Ну, вообще-то много что, — Огай нахмурился и улыбнулся, шутливо, несерьёзно осудив подопечного. Он двинул коленом в ленивую ответку Дадзаю и, конечно, не достал его ноги; судя по скорости движения, не планировал этого вовсе. Огай продолжил говорить, и пока звучали его слова, он не был уставшим взрослым на захламлённой кухне, на полу которой объективно следует почистить швы напольной плитки, взрослым с горящими от недосыпа глазами; Осаму слушал воодушевлённого студента, горевшего медициной. — Лакмус — это штука полезная. Когда я учился в Берлине, у нас была микробиология на втором курсе, и мы на Lackmusmilch, — Огай произнёс название на идеальном немецком, — лакмусовом молоке, выявляли возбудителей бактериальных инфекций. Осаму скучающе выковыривал крошки из плетёного коврика. — Ну, может, если бы мы делали что-то типа такое… — Осаму зевнул, прикрыв рот ладонью, и мир зарябил от плёночки слёз, пакостно набежавших в уголки глаз от сладкого зевка. — То химия была бы крутой. Но мы на уроках просто переливаем один раствор в другой. Дождь ещё шёл, хоть и не стеной. Мори уже допил свой чай и тревожно-задумчиво смотрел в сторону окошка-гильотины. Осаму не придавал этому значения. После их совместного переворота в Мафии Огай стал часто задумываться о том, о чем, по мнению Осаму, думать бесполезно. Кружка Осаму ещё была полна наполовину, но его внимание уже привлекли конфеты в вазочке на столе. — А вы кристаллы выращивали? — спросил Огай после недолгого молчания. Он наклонил голову вниз, наблюдая, как Осаму шелестит прозрачной оберткой серенького моти, и сам потянулся к вазочке. — Чего? — Ну, соли вы уже пройти должны были, — улыбнулся по-доброму Мори-сан. — Вам учитель рассказывал про кристаллизацию? — Ну… — Осаму потянулся, скорчив недовольную рожицу и раскинув руки в стороны. Плечевые суставы провернулись в сумках, и связки приятно потянуло, как за ниточки. Покряхтывая, он продолжил вспоминать бестолково заученные фразы из учебника. — Че-то там… Вещество кристаллизуется… Кристаллизация — это процесс перехода вещества из жидкого состояния в твердое кристаллическое… Кто ж знал, что в Мори-сане умер педагог. — Нужен соляной раствор, — сказал Мори-сан, помешивая соль в банке из-под французского персикового конфитюра. Ложка-нержавейка ритмично и размеренно клокотала по стеклянным, угловатым стенкам. Утром Осаму показалось, что ночные разговоры о кристаллах были тем, что обычно и остаётся ночными разговорами. Но вот на часах — снова почти полночь, а Мори-сан оторвался от своих важных документов и потащил Осаму на кухню, ужинать якобы — интересно, чем, кристаллами? — Ты даже можешь рассчитать концентрацию. Да, давай-ка ты это и сделаешь сейчас, — кивнул Огай, соглашаясь сам с собой. — Проверю, как у тебя с задачками. Осаму застонал и закинул голову вверх. На потолке висела гепатично-жёлтая, как луна, лампа. Глаза саднили, будто микроверсии таких лампочек полопались и посыпались за веки, за глаза — не то почесать хочется, не то промыть, а лучше всего просто прикрыть. Даже шевелиться лень — на столе лежал надкусанный онигири, купленный Мори-саном в комбини рядом с домом, и что-то мешало Осаму преодолеть пространство, чтоб схватить вкусный рисовый треугольничек. В общем, не до тетрадок с задачками ему. Но раздражающее постукивание ложки по стеклу бессловно осуждало, и Дадзай выпрямился, поспешно запихнул в рот кусок онигири побольше и подсел поближе, любопытно вытягивая шею и балансируя на стуле на коленках. Ничего стоящего любопытства в банке не было. Помутневшая вода из-под крана вращалась в ёмкости, сверху присыпленная пузырьками крошечных островков пены — Дадзаю подумалось, что банка была плохо промыта от мыла, оттого и появилась пенка. Пока онигири лежало на столе, лист нори почему-то успел отсыреть, и, проглотив неприятную кашицу из пережёванного риса, влажного нори и пощипанных крабовых палочек, Осаму спросил хрипловатым от сытости голосом: — А он будет белый? — Почти прозрачный, а что? — Огай поднялся со стула и вручил ложку Осаму, который непонимающе свел брови домиком. — Садись, добавляй соли по чуть-чуть и продолжай мешать. А мне ужин надо греть. — Поздновато для ужина, — ворчливо прокомментировал Осаму, но переполз на стул Мори-сана и зачерпнул мокрой ложкой кристаллики соли, насыпанной в фарфоровую пиалочку. Соль облепила ложку, инкрустированную теперь сотнями непримечательных кристаллов, медленно, но красиво отпавших под водой: Осаму пригнул голову, чтоб глаза оказались на одном уровне с банкой, и наблюдал, как беленькие многоугольники вращались вокруг собственной оси в затянутом и плавном падении. — Можем сделать его фиолетовым, если тебе не хочется прозрачный, — предложил Мори-сан, выныривая из холодильника с лотком замороженных гёдза. — У меня уже сто лет как лежит пищевой краситель. Осаму согласился. Ему стало жалко лежащий без дела краситель. Отлынивать от эксперимента не вышло: Дадзай практически лежал на столе, подложив руки под щёку, на которую неудобно давили жевательные зубы в этом положении, и сонно наблюдал за тем, как Мори-сан привязывает толстую нитку к палочке от фруктового льда. И когда осоловевшие глаза стали закрываться, Мори-сан вдруг вручил Осаму проволоку, наказав свить приличную фигуру. Осаму кисло сконструировал что-то похожее на плоскую звёздочку, отправленную после бултыхаться в соляном растворе. Кристалл был не такой, как в мультиках, аниме. Он был ребристым и шипастым, точно ощетинившийся ёжик, и тонкие, хрупкие иглы бросились врассыпную от звёздчатой формы, пронзив и перейдя от императивного к личному росту, и насыщенная фиолетовая сердцевина неравномерно растворялась к кончикам этих иголок. Дадзай покачал банку влево-вправо — звезда, вторя, покачнулась, и пара слабых шипов откололась, ломаясь на безжизненные ошмётки в остатках солевого раствора на дне банки. Алюминиевые прутики формы выглянули на местах отломов. Кристалл не сиял; тускло поблёскивал в слабых лампочках кухни, и только два нижних конца звезды, увлажнённые раствором, влажно сверкали насыщенным фиолетовым цветом. Сиял Мори-сан. Поучительно распространялся о кристаллизации, приправляя речь шутками, и тыкал ногтем в стенки банки, указывая на части кристалла. Осаму смотрел на кристалл, вполуха слушая наставника. И глядя на качающуюся ещё по инерции фиолетовую звезду, играющую переливами оттенков от густого к пустому, Осаму подумал, что всё ещё не любит химию. — Вы мой отчет читали? — Осаму забежал в кабинет между делом, также и уронил свою фразу. За широким, во всю стену окном в кабинете Огая вечерело, и небо было нежным: синим в ярко-розовых облаках, кое-где замаранных жёлтым, как тенями художника-импрессиониста. Был вечер, и он ощущался как экзальтация, как спонтанное и сумбурное желание пожить, снести рамки и протянуть руку к облакам; он ощущался, как день, когда Мори-сан обязательно поедет вместе с Дадзаем домой пораньше. Эти дурацкие розовые, светлые тени скользили по кабинету под стеклянной заслонкой. Солнце всё же неспешно, но стремилось покатиться за неровный горизонт городских зданий, и этот розовый свет, белые, мерцающие на стекле блики, хотелось пожалеть — это были их последние минуты жизни на земном шаре, и ради такого можно было бы выключить свет в комнате, чтоб остались только блики и пурпурный закат — и натрогаться, налюбоваться ими напоследок. Осаму подумал, что красота этого вечера весьма похожа на красоту фейерверков, и ему самому хотелось бы однажды также ярко и естественно закатиться, и такое открытие стоит отметить вкусной сигаретой с фильтром, в курилке, наедине с закатом, а потому стоит поспешить. Мори-сан, казалось, восторга от пейзажа за окном не испытывал. На его столе горела едко-жёлтым лампа, и из-за этого освещения ореолом вокруг Мори-сана пропали эти наивные и весёлые предзакатные тени. Вот это было неестественно; хотелось подойти и выключить эту лампу, всё равно в комнате пока светло, но костюм-тройка Мори-сана напоминал Осаму, где они находятся — в офисе, и тут нужно слушаться босса, а не то заработаешь неодобрительный взгляд. — Да, — он сдержанно кивнул, и ему поддакнули узкие прямоугольные очки, сверкнув бликом. — Ну и… Как? — нетерпеливо спросил Осаму. Мори-сан сдвинул очки выше на переносицу. Он посмотрел на Осаму строго, словно недоволен, что Осаму поторопил его с вердиктом. Мори-сан сложил сведённые вместе треугольником ладони на край стола и подался вперёд. Его шея сломалась, и голова наклонилась вбок. Он просто и безэмоционально, исключительно в деловом тоне выговорил: — Я не одобряю. Будто нарочно попортил розовые теневые ширмы, развеял, уничтожил одной фразой, полной нудного, как лампа жёлтого света, морализаторства. — Начнём с того, что у нас кончился бюджет на закупку европейского оружия, — Мори-сан поправил растрепавшуюся чёлку. В его взгляде не читалось ничего, кроме рабочей вежливости; получался контраст с хорошеньким небом. Не обращая внимания на цвет и форму, он вбил последнюю вежливую реплику. — Закончим тем, что твой план по привлечению дополнительных средств исполнять не будем. — Почему? Албанский героин — это же тема! — Дадзай взбесился. Он повышает интонации гласных, почти как капризный ребенок, не понимающий, отчего ему нельзя грызть кариозными зубами леденец. — Я против крышевания наркобизнеса, — Мори-сан просто пожал плечами. — Мори-сан, — Осаму фыркнул с нервной улыбкой. Закат отвлекал, а эти мерцающие блики постепенно унимались, исчезая вместе с солнцем. — Вы понимаете, как это глупо? В одном только Кансае налажено бешеное производство стимуляторов, я всё проверил! — Дадзай перевёл дыхание. Его глаза распахнулись, и в них появилось что-то упрямое, подкреплённое уверенностью в себе и преломляющимися сквозь три слоя противоударного стекла лучиками угасающего солнца. — Они не крышуются никем, кроме ментов по локальным связям! Если мы убедим хотя бы только их перейти в нашу торговую ассоциацию, то в бюджет Мафии будет поступать до 5 миллионов йен ежегодно! — Моё решение — нет, — спокойно кивнул Огай и откинулся в широкое кресло. Он наконец посмотрел в окно — не на закат, на город, задумчивый взгляд был направлен чётко вниз. Огай поправил лацканы встопорщенного от долгого сидения пиджака, дёрнул бровями вверх, будто бы удивлённо, но согласился с чем-то внутренне, а после размеренно продолжил. — И очень плохо, что ты не понимаешь, почему, и продолжаешь попытки меня убедить. — Продавать наркотики или способствовать продаже — очень низко, Дадзай-кун. Тот, кто употребляет — уже не человек, — слова Мори прозвучали отдельно друг от друга, остро, как падающие врассыпную осколки розовых очков. Он долго смотрел прямо на Дадзая, не отводя взгляда, но почему-то до сих пор не крича и не ругая. — Именно поэтому я принципиально разорвал все контракты с наркоторговцами, какие были при бывшем боссе. — Вы решили в благородность поиграть? — в голосе Дадзая прозвенела испытывающая нотка. Его губы поджались, и в этом маленькой мимической детали было всё: и детская обида, и баранье упрямство, и уверенность, что Мори-сан ему отказал не потому, что посчитал план неправильным, а потому, что не услышал, и нужно просто повторить ещё раз. — Напомню, мы нанимаем детей в трущобах для воровских схем. Вы точно хотите порассуждать о том, что человечно, а что нет? — Ты не прав, Осаму-кун. Мафия никогда не действовала без благородных принципов, — Мори вздохнул так, будто основательно набирался сил перед малюсеньким предложением. — Мы сделали многое на благо этого города. Розовые тени окончательно ушли. Солнце село, и теперь окно стало шёлковым, прозрачным занавесом, блестящим от ярких огней города внизу. Розовый остался — но только как отлив ультрафиолетового цвета на дерзких вывесках в районах для развлечений. Дадзай сцепил зубы. Он схватил со стола Мори-сана стопку бумаг, напоминавших его отчёт, и злобно пролистал её — а то утащит ещё важные документы, придётся возвращаться отдавать — и пробурчал: — Я понял. Подготовлю другой отчет. Разработаю ванильную версию. Точку зрения Мори-сана Осаму не понял. Двуличная, свойственная всяким докторишкам — что ещё ждать от человека, обещающего, что фурацилином полоскать горло не горько. Но то, что Осаму всё-таки понял, заставило задуматься: «Тот, кто употребляет — уже не человек». Ах вот как. Осаму потормошил зиплок. Кристаллы были хрупкими, и те из них, что прилипли к верху пакетика, расстёрлись от грубых движений в порошок. В кармане джинсов нашёлся потрёпанный флаер с облупленным красочным слоем на местах сгибов. «Уже не человек» — формулировка, знакомая до боли. Часть «失格» в названии его способности самая горькая, не стоило о ней напоминать. Но иной раз такта Мори-сану не хватает, подумал Дадзай, сгребая разбросанный на столе хлам в сторонку. Как можно получить дисквалификацию в «人間» — в том, что делает человека человеком? Сколько параллельных палочек в иероглифе «間»? Осаму вспомнил, как считал про себя с приоткрытыми губами, пришёптывая, количество написанных палочек, когда Мори-сан учил его правописанию давным-давно, ещё когда собственное имя на рисунках Осаму писал хираганой, путал, слева направо или справа налево нужно проводить горизонтальные линии, и случайно ставил нигори у слога «Й» в своей фамилии. Сейчас с таким же прилежанием он соскобил две ровных, параллельных дорожки сложенным флаером. Сколько способность была с Дадзаем, он примерно представлял, но всё-таки не понимал, каково это — быть лишённым этой таинственной детальки, которая есть у всех, кроме него. Или всё-таки она есть, а название дара нужно трактовать иначе? И что это за деталь такая — «мера человека»? И Осаму нырнул вниз, к кристаллам — за ответами. Кристаллы. Беленькие, с тоненькими слюдяными краями по ломаной траектории — они растворились, выжигая слизистую носа до полного онемения, так, что Осаму прикладывал все усилия, чтобы сделать глубокий вдох — но он напрочь не чувствовал этот поток воздуха, который обычно проходит через ноздри, затем в два узких носовых прохода, а после прямо в лёгкие. Эти слюдяные прозрачные края хотелось сломать, как ноябрьскую корочку льда, чтоб они потрескались и распались на кусочки, и навязчивый хруст — не то кристаллов, но то ледяных корочек — сопровождал Осаму довольно долго, пока он не осознал, что всё это время сжимал и разжимал в кулаке упаковку пачки чипсов, которые теперь валялись на земле крошкой — хаотично рассыпанные, совсем как те его беленькие кристаллы. Хрусту вторили барабанные удары по барабанным перепонкам Дадзая. Хотелось крикнуть этим дуракам, устроившим поблизости парад, вести себя потише, пока ладонь не легла на грудь, туда, где как-то не хватало воздуха, и не нащупала источник громких ударов. Кристаллы. Светлые, как три солнышка: три мира — три солнышка. А может, даже больше. Дадзай смотрел на солнышко. Оно белое и горячее, и асфальт под ним тоже становился белым и горячим, когда Осаму переводил глаза с солнышка под ноги. У ног валялись оранжевые чипсы. Они отвлекали Осаму от мыслей о солнышке, и сидя на скамейке, Осаму злился, скрежетал зубами, давил пяткой ботинка эти чипсы, а те только откалывались друг от друга, как кристаллы, лежали рядом друг с другом, как три солнышка в иероглифе «晶», и множились, как миры с солнышком, и в каждой такой чипсинке Осаму видел по миру, по солнышку и по одному себя; вот он пират, и глаз завязан по нужде, а на голове — треуголка; вот он хикка с глазами навыкате и джойстиком в руках; вот он — он же, только она, с длинными, блестящими волосами, потому что девушка. И когда Осаму мягко ухмыльнулся, отгадав причину, почему всё такое странное — он же сам так обо всём думал, по-странному и по-дурашливому, когда он снова перевёл глаза на солнышко, то наконец заметил, что это не солнышко ни разу, а всего-то уличный фонарь, который светит ярко, холодно и по-белому, разгоняя лиловый цвет неба, покинутого солнышком. *** Кристаллический мальчик лежит в своей кровати — завёрнутый в заботливо подоткнутое одеяло, как горный хрусталь, укромно спрятанный природой под тяжёлыми, уютными камнями. Мори Огай сидит за кухонным столом, рассеянно придерживая одной рукой чашку с остатками чёрного чая. В ней было размешано пять ложек сахара. На часах — опять почти полночь, и по полу, огибая выступы стен, гуляет сквозняк. Мори открыл окно, когда вернулся домой — его воспитанник совсем не озаботился вопросом скрытности и швырнул толстовку, пропахшую аммиаковым потом, в общую корзину для стирки. Пришлось слегка проветрить квартиру. Потому что запах, едкий, противный, неестественный — ощущался до последнего, присутствовал в воздухе, медленно отравляя Огая, оставляя в голове червоточинку, разъедающую всё больше, как ни старайся рационализировать и пользоваться тупым инструментом логики; тупым, неповоротливым и негибким, ломающим всё напролом, потому что ни капли не чувственным к тонким материям, которые, как оказались, имеют на неокрепшие умы достаточно влияния. И как же глупо нюхать соль под носом абсолютного авторитета подпольного мира Японии. Мори вздыхает и тяжело поднимается со стула. Ставит чашку в раковину и открывает воду. Посуда, конечно, не помыта — у Осаму были дела днём, поэтому авторитет подпольного мира Японии, досадно сжав челюсти, намыливает губку и принимается за чашки с ложками. Мокрые руки, покрытые каплями и пеной на тыльных сторонах ладоней, где проступают жилы, растерянно хватают банку из-под французского персикового конфитюра. Огай медленно моргает. Кристалл недавно они выбросили, чтоб не держать дома безделушку, а банку так и не отмыли от раствора. Мори проходится губкой обнадёживающим поглаживанием по стенкам баночки. Пустая идея оказалась с кристаллом — кажется, тот не впечатлил Дадзая. Оно и ясно — нельзя же вырастить кристалл так, как ты того желаешь. Можно подсадить его на алюминиевые прутики и придать желаемую форму. Но обрастёт он по такой основе самостоятельно — криво, косо, щетинясь и ломаясь иногда. Потому что некоторые шишки нужно набивать самому. Закончив, Мори выключает воду и свет. Он собирается поспать, нужно набраться сил — завтра предстоит непростой разговор.