Иллюзия близости

Утро начинается не с кофе–оно вторгается музыкой. Она льется из соседней комнаты тихими, стройными нотами, такими беззвучными, что спросонья мерещится, будто собственные чувства сыграли с тобой злую шутку. Кажется, что мелодия звучит лишь в сознании, сотканная из тишины и грез, но не имеющая отношения к глухой реальности. Однако Соне не кажется. Из зала и впрямь доносится слабое пение–это шипят динамики старого пузатого телевизора, доставшегося ей после смерти родителей. Реликта прошлого века, который давно устарел, но сейчас, вопреки всему, пел. Так мелодично и нежно, так невесомо и ласково, словно исполнял колыбельную. Классика? Сонины познания в музыке всегда были поверхностны, поэтому она даже не стала гадать. Рядом, в постели, было пусто. Простыня под рукой показалась ледяной–Влада либо встала давно, либо вовсе не ложилась. О раннем часе сообщало солнце за плотно задернутыми занавесками, вернее, его отсутствие. Комнату не заливал даже бледный свет облачного неба. Светило только собиралось взойти, лениво выбираясь из-за горизонта. Часы на левом запястье, как назло, встали. Маленькая стрелка на тумбочке не дотягивала и до пяти, но верить им Соня не решалась–казалось, они давно и безнадежно отстали. Девушка поднялась почти нехотя, с той неприятной тяжестью в теле, что бывает после слишком короткого сна. Но острое желание проведать Владу и любопытство к шипящему звуку гнали ее вперед. Она включала телевизор так редко. Не любила лишнего шума. Не желала лишний раз вспоминать о родителях, пытаясь поймать связь длинными тонкими антеннами, как когда-то делал отец. Не смотрела новостей–они напоминали о том, как громко папа ругался на порядки мира за пределами их быта, делая вид, что разбирается в политике, но путая названия партий. Не любила мелодрам–мать слишком часто убегала в чужие любовные истории, обделяя вниманием собственную дочь, сбегая от реальности в мир кинематографа. Девушка помнила это. Помнила ту глухую, ревнивую обиду, желание быть замеченной, желание искренности от самых близких людей. И никогда ее не получала. Оттого и не смотрела телевизор. Боялась стать такой же, заведомо зная, что уже стала. Но сейчас этот забытый, «новый» звук влек ее с неодолимой силой. Глухими шагами, едва переставляя ноги в мире, что еще не обрел устойчивости, она спешила на зов. Пол казался зыбким, того и гляди упадешь навзничь. Соня дошла до зала почти на ощупь, ориентируясь по памяти–глаза еще не привыкли к темноте. Звук телевизора становился все отчетливей, мелодия–ещё изящней и громче. Небольшой экран освещал комнату призрачным, мерцающим светом, делая ее самой светлой во всей квартире, но все еще окутанной зыбким мраком. Неожиданно в ногу ткнулось что-то теплое и влажное. Дюк. Пес уткнулся своим влажным носом в ее голень, требуя внимания. В темноте с трудом угадывались его темные глаза, но светлый контур шерсти проступил отчетливо. Слабая, неуверенная ульбка тронула губы Сони. Она перевела взгляд вглубь комнаты и замерла. На диване, поджав ноги к груди и уронив голову на плечо, спала Влада. Ее ресницы отбрасывали тени на бледные скулы, дыхание было ровным и легким. А на экране, прямо напротив спящей, расположился оркестр. Маленькие люди на крошечной сцене, инструменты в их руках–скрипки, флейты, виолончели–изящно переливались стройной композицией звука. Спокойной и чувственной. То, как музыканты тянули ноты, как красиво вписывался в эту соборную архитектуру звука тихий голос хора, поражало и покоряло. Сердце Сони, ни разу до этого не испытывавшее наслаждения от, казалось бы, обычной музыки, затрепетало. Оно сжималось от щемящей, сладкой боли. Эта боль не была плохой–она казалась живой, искренней и прекрасной. Непохожей ни на что, что она чувствовала раньше, до Влады. Соня замерла в дверях, вслушиваясь в мелодию, в тихое шипение телевизора, и находила во всем этом что-то подлинное. Неудивительно, что Влада уснула–музыка и впрямь успокаивала. Расслабляла. Искореняла ужасные мысли, что роились в голове, и, возможно, ту бессонницу, что часто мучила Соню. Это был абсолютно новый опыт. Влада не смотрела мелодрам и уж точно не любила новостей. Она была другой, и в этой непохожести не было ничего странного или пугающего. Влада была необыкновенной. Красивой по-особенному–изнутри. Она была светлой. Светлее Сони и всех, кого та знала. В ней не было той липкой грязи, что переполняла людей. В ней жил свет, которого Соне всегда так не хватало. Ей хотелось быть такой. Хотелось стать той, кем могли бы гордиться покойные мать и отец, не отдаляясь от ребенка, который просто желал быть любимым. Она очень хотела бы стать такой. Для самой себя. Тяжелый выдох, показавшийся оглушительным в предутренней тишине, растворился без следа в зыбкой тишине зала. Нет. Это невозможно. Она уже никогда не станет такой по-настоящему. Можно лишь попытаться собрать подобие личности на осколках собственного самосознания. Слишком многое утаено, слишком сложно все исправить без потерь. Почти невозможно. Так, может, станет легче притворяться, будто ничего не было? Может, построить собственную правду на лжи не так уж и тяжело? Стоит лишь приложить больше усилий, чтобы навсегда изгнать из мыслей истину, что изъедает сознание с каждым днем все сильнее, точно кислота. Пол тихо скрипнул под ногами, и Сона подобралась ближе к дивану. Дюк бесшумно последовал за ней. Она мягко присела на свободный край, стараясь не разбудить Владу, и снова засмотрелась на экран. Играла уже другая композиция–более лиричная и печальная. Скрипки плакали под уверенными смычками, их голоса сплетались в горестный, но прекрасный дуэт. Они печально пели свою песню, убаюкивая очарованную девушку. Соня уснула так же, как и Влада–наблюдая за оркестром, припав головой к плечу и поджав под себя ноги. Пес аккуратно устроился рядом, словно живой барьер, отделяя их друг от друга, но в то же время соединяя своим теплом. И впервые за долгое время сон Сони был спокойным и глубоким, наполненным не тьмой, а светом угасающего экрана и тихой, печальной музыкой.

***

За окном вовсю светило солнце, и его лучи, не встречая на пути никакой преграды–в зале никогда не висело ни штор, ни занавесок,–пробивались сквозь тонкое оконное стекло и нагло хозяйничали в комнате. Они играли своими бликами на сонном лице Влады, то и дело скользя по векам, заставляя щуриться от назойливого света и невольно выныривать из тихих сновидений в реальность, впрочем, такую же молчаливую. Казалось, ещё секунду назад комнату наполняла глухая, тягучая музыка, что слишком гулко отдавалась в измученном сердце, а теперь вся мебель вокруг отражала лишь звенящую сонную тишину. От неё становилось не по себе, хотелось тут же заткнуть уши, лишь бы не оставаться наедине с собой и тем беспорядочным потоком сознания, что бурлил в голове, грозя затопить остатки спокойствия. Такой расклад совершенно не устраивал Владу, и она, не открывая глаз, начала шарить ладонью по мягкому дивану в поисках пульта от телевизора. Поиски были довольно безуспешны. Она смутно помнила, что он лежал где-то рядом, но рука нащупала лишь тёплый бок пса, который, встревоженный пробуждением хозяйки, ткнулся влажным носом ей в ладонь. Пульт словно испарился, провалился сквозь землю, будто его и не было никогда в этой комнате, а телевизор, верный своему молчанию, включался только нажатием кнопки на панели. Влада тяжело вздохнула, скинула с себя остатки сна и, поднявшись, подошла к устройству. Недолго поискав нужную кнопку, она нажала её, и вскоре зал наполнился тихим, успокаивающим шипением эфира. На маленьком экране пожилой мужчина брал интервью у женщины, чьё происхождение и, собственно, вся жизнь нисколько не занимали Владу. Девушка обречённо выдохнула и уже собралась вернуться на уютный диван, укутаться в плед и провести ближайшие полчаса за этим, несомненно, не самым захватывающим занятием–знакомством с чужой, никому не известной биографией,–как вдруг, сквозь шипение телевизора и череду собственных мыслей, до её сознания донёсся настойчивый, режущий слух звонок телефона. Она вздрогнула. Да, это определённо был он. Этот звук она не могла спутать ни с чем. Влада удивительно быстро, словно боясь, что звонок оборвётся, добралась до аппарата и порывисто схватила трубку, прижимая её к уху. Дюк всё это время неотступно следовал за ней по пятам, но она его почти не замечала. —Соня?—В голосе её звучала такая отчаянная надежда, что она сама удивилась. И выдохнула с почти болезненным облегчением, когда спустя несколько секунд треска и помех на другом конце провода послышалось тихое, такое родное: —Да. Влада слабо, одними уголками губ, улыбнулась. —Я разбудила тебя? Прости, уже обеденное время, и я думала… Девушка машинально метнула взгляд к часам на кухне, которые отлично просматривались с её места. Почти час дня. Неужели она проспала так долго? Это чувство–когда время, словно в насмешку, пролетает незаметно, пока ты прячешься от него во сне,–было теперь до одури знакомым. —Да ничего, всё равно пора вставать,—отмахнулась она, пытаясь придать голосу бодрости, которая всё ещё была ему чужда.—Ты звонишь с работы? С конца провода послышалось слабое, будто растерянное мычание в знак согласия, а после такое же смущённое: —Завтра последний рабочий день. Однако непривычные, виноватые интонации Сони несильно привлекли внимание Влады. Её беспокоило другое. —Когда ты собираешься брать билеты?—спросила она, и в голосе её невольно проскользнула требовательность. —Хотела сходить за ними сегодня вечером,—Соня заметно изменилась в голосе, он стал мягче, расслабленнее.—Пойдёшь со мной? Влада промолчала. В трубке повисла пауза, наполненная лёгким потрескиванием. Проблема была не столько в нежелании идти, сколько в острой необходимости побыть одной. Ей претила сама мысль о том, чтобы неловко брести рядом с Соней до вокзала, чувствуя себя пустым местом, без малейшего энтузиазма и нужды в диалоге. Пусть лучше Соня сделает всё сама, спокойно, без попыток помочь или поддержать, которые сейчас только раздражали. Пусть Влада разберётся со своими мыслями сама, пусть это и казалось ей почти невозможным. —Сходи лучше одна,—коротко и честно бросила она, отказываясь от надуманных отговорок про головную боль или усталость. —Хорошо,—в голосе Сони Влада отчётливо расслышала ту самую грустную, всё понимающую улыбку, которая была присуща только ей. Но как же тяжело оставаться такой же учтивой и понимающей всегда. Особенно когда в воздухе между ними, сквозь телефонные провода, повисает немой, тяжёлый вопрос, требующий ответа. —Ты думала о Лилит? Ответ сорвался  с губ достаточно Влады быстро, пусть и без особой охоты. Сухое, безжизненное «да» разрезало тишину. И, осознавая, что односложным ответом ей не отделаться, Влада продолжила. Говорила она глухо, уставившись в одну точку на стене: —Мне не стоит с ней видеться. Я не знаю, чем может кончиться эта встреча… А мне не хочется отягощать свою память о ней ещё более плохими воспоминаниями. Их и так хватает. Влада нервно начала накручивать витой провод телефонной трубки на палец, в тщетной надежде обрести в этом механическом движении успокоение. На другом конце провода её слушали внимательно, лишь мерное, едва уловимое дыхание Сони сообщало о присутствии её единственного сейчас слушателя. Девушка судорожно вздохнула и продолжила, чувствуя, как в горле встаёт ком: —Я думала о том, чтобы… сдать её. Но, кажется, я не могу поступить с ней так. Несмотря ни на что. Голос её сделался совсем тихим и печальным: —Я позволю ей продолжать жить своей тихой жизнью. Лишь бы она навсегда оставила меня в покое. Усталость в ней мешалась с отчаянием. Владе осточертело даже думать об этой женщине, не то что говорить о ней. —Думаешь, она заслуживает эту свободу?—тихий, пронзительный вопрос Сони прозвучал из трубки, и Влада физически ощутила его остроту. Она невесело усмехнулась, и на лице её появилась самая кривая и натянутая из всех возможных улыбок. —Нет. И я никогда не пыталась её оправдать,—начала она, чувствуя, как внутри всё протестует против собственных слов.—Но это не в моих силах. Я так не могу. Понимаешь? Я хочу забыть, уйти от всего этого. Я ведь никогда не прощу себя за этот шаг.  Девушка сильнее прижала холодную трубку к пылающему уху и прислонилась спиной к стене, ища у неё хоть какой-то опоры. —Она моя мама. Приёмная, но всё же… мама. Голос её дрогнул на последнем слове, сорвался в хрипотцу. Ведь правда… мама… А сколько лет было пережито рука об руку, сколько всего было–хорошего, плохого, разного. Разве можно стереть всё это из памяти вот так, одним днём? Нельзя. Влада не сможет. Это будет предательством не столько Лилит, сколько самой себя, всей их общей жизни. У Сони же, кажется, взгляд на ситуацию был не столь оптимистичен и полон сомнений. —Вряд ли она бы стала думать так же в отношении тебя,—неуверенно протянула девушка. И, казалось, была удивительно права.  Но всё же… Влада мотнула головой, отгоняя эту мысль. —Это неважно. Как бы ужасно ни поступала Лилит, какую бы боль ни причинила… —Я–не она.

***

Влада всегда считала, что ей не свойственно это странное чувство, которое люди обыкновенно называют презрением. Однако теперь она не была в этом уверена. Невозможно столь коротко, одним словом обозначить тот спектр чувств и противоречивых эмоций, что овладевают ею с каждым днём всё сильнее. Эта гремучая смесь–кажется, любви, искреннего непонимания, ненависти и даже, в некотором смысле, сочувствия–не поддается никакому осмыслению, а главное–корень её кажется совсем сюрреалистичным. Порой смотришь пресный и безжизненный сериал или фильм и удивляешься, восклицаешь: как же всё наиграно! А иной раз смотришь и находишь в этом кинематографе что-то подозрительно схожее с реальностью. И часто это пугает самым настоящим образом. Когда ты размышляешь об ужасающих исходах различных событий своей жизни, и представить не смеешь, что может случиться ситуация ещё хуже, ещё ужаснее. Но, правду сказать, когда не представляешь ничего и не думаешь ни о чем, исход обычно поражает ещё больше, ещё болезненнее. А она ведь правда верила Лилит… Но то, что зовется презрением, не касается женщины напрямую. Напротив, Влада презирает себя. Но косвенно, конечно, Лилит является зачинщиком всех этих терзающих её чувств. К счастью, а может, и к беде, девушка абсолютно не осознает, каким образом ей должно сейчас себя вести, да и что чувствовать. И она задается этим вопросом так, будто в действительности могла бы что-то решить или предпринять, если бы знала наверняка о собственном правильном поведении. Делать вид, что всё хорошо? Слишком сложно, да и получается у неё это довольно посредственно. Беспокоиться, переживать, корить себя за любовь, обвинять Лилит в жестокости? А не слишком ли много губительных чувств обрушится на одного человека разом? Потому Влада желает уйти в третью крайность: побег. Нет, этот способ не имеет ничего общего с первыми двумя! Он строится лишь на попытке похоронить собственное прошлое под толстым слоем земли так, чтобы однажды приходить к могилке этого времени стало легко, почти ностальгически приятно. И правда лишь в том, что перед смертью необходимо попрощаться с покойником. Этим Влада и занималась целый день. Кладбище встретило её привычной тишиной. Серые надгробия тянулись бесконечными рядами. Она побывала у могилок своих родителей. Долго стояла перед ними, вглядываясь в выцветшие фотографии, пытаясь разглядеть в этих застывших чертах что-то знакомое, что-то настоящее, что не смогла стереть даже смерть. Плакала, хотя вовсе этого не хотела. Слезы приходили сами–тихие, они стекали по щекам и падали на пожухлую траву, не оставляя следов. Она прощалась. Навестила Еву. Подошла к её могиле почти на цыпочках, будто боялась потревожить покой той, кого когда-то любила так отчаянно. Но смотреть в её мертвые глаза с могильной фотографии не решалась–взгляд скользил по камню, по выбитым буквам имени, по датам, которые уместили в себя так мало времени. У этой могилы она не проронила ни капли соленой воды. Что же это? Действительно отпустила? Больше не любит? Неспособна плакать над гибелью человека, вину за чью смерть готова полностью брать на себя? Быть может, сейчас ей стыдно, может, совестно. И вполне вероятно, что чувства все эти столь несправедливы, однако какой прок от этих мыслей, если самоощущения твердят об ином! Обмануть чувства–задача непосильная Владе. Она готова давать им другие, совершенно иные имена, лишь бы ей так проще думалось, но лгать себе же… нет, она не способна! И всё же, вскоре кладбище было покинуто. Она дала себе обещание, что больше не вернется сюда до отъезда. Уходила от могилок, не оборачиваясь,–плохая примета. Город плыл мимо неё чередой знакомых улиц. Она расхаживала по нему без цели, без направления, и, кажется, побывала уже во всех запоминающихся местах своего детства и юности. Вот школа, где она проучилась десять лет,–серое, неуклюжее здание с облупившейся краской на стенах. Вот стадион, где они с одноклассниками бегали кроссы, задыхаясь и смеясь одновременно. Вот маленькая булочная на углу Витражной и Центральной, где ещё пахнет свежей выпечкой так же, как и десять лет назад. Не бывала лишь на Золотой, пожалуй. Обходила улицу стороной, пусть то и был сущий вздор! Не хотела, боялась. А после вспомнила о библиотеке и о том, как сильно хотела бы пройтись мимо её стеллажей в самый последний раз. Вздохнуть этот едкий запах старости и пыли, впрочем, вовсе не затхлый, наоборот! Было в нем нечто «своё», живительное. И она сделала шаг. Всего шаг–и уже ступила на Золотую улицу. Мир остался прежним, ничего глобального не произошло, вопреки страхам. Солнце так же слепило глаза, люди так же спешили по своим делам, и только воздух здесь казался иным–прозрачнее, легче, будто сама осень разбавила его золотой пыльцой увядающих листьев. Удивительно, но прогуливаясь по небольшим паркам, коими всегда славилась Золотая, она чувствовала себя необычайно свободно и даже спокойно. Впервые за этот день ей захотелось совсем широко улыбнуться и выдохнуть из легких душный воздух других улиц, чтобы дополна заполнить их этим живительным кислородом. Вокруг возвышались старые клены и липы, их голые ветви причудливым кружевом рисовались на фоне бледно-голубого неба. Под ногами шуршал ковер из опавшей листвы–уже не золотой, а буровато-рыжий, влажный после недавних дождей, но всё ещё хранящий горьковатый аромат осени. Люди, что шли навстречу, не разделяли радости Влады, но до них ей не было ровным счетом никакого дела. Все вокруг были угрюмы, погружены в свои заботы, а она наконец просияла. Неожиданно мир будто сошел с ума–или, может, впервые пришел в правильный, единственно верный порядок. Она шла совсем недалеко от дома Лилит, что ещё совсем недавно могла назвать своим. Теперь уже нет. Всё слишком стремительно переменилось, и так же стремительно улыбка слетела с её лица, оставив после себя лишь послевкусие радости на губах. Она на миг остановилась, не решаясь идти дальше. Всё же Лилит была ещё жива, её тяжело было назвать простым воспоминанием, и прощание с ней не должно было происходить подобно семейной встрече. Влада не желала видеться с ней вовсе, однако, конечно, окажись она прямо сейчас перед ней, никогда бы не сбежала. Но идти целенаправленно на подобный шаг… ни за что на свете. Она хотела повернуть назад, но отблеск, совсем случайно мелькнувший на земле перед ней из-за яркого солнца, привлек её внимание. И, зная эту улицу как собственные пять пальцев, она абсолютно верно заметила про себя: «Янтарь!» Действительно, дорожка извивалась, уходила вглубь сквера, по краям ее–низенькие кустики с опавшей золотой листвой. Солнечные лучи пронизывали прозрачный камень насквозь, и он горел изнутри тёплым, медовым светом, рассыпая вокруг себя тысячи крошечных искр. Казалось, сама земля здесь светится. И теперь эта дорожка казалась особенно чарующей в своей яркости, как последний всплеск уходящего лета, запечатанный в камне. Влада пошла вперед, околдованная старой памятью, однако предусмотрительно пообещала себе уйти отсюда в скором времени. Она шла только вперед, зная, что ждет её там–впереди. Та самая деревянная скамейка. Старая, чуть покосившаяся, но такая родная. Как же ей хотелось снова оказаться сидящей на этом месте. Как бы она хотела вновь взглянуть оттуда на звезды! Но, к сожалению, сейчас не ночь, а, может, и к лучшему–в противном случае она могла бы провести здесь несколько долгих и, казалось бы, не столь интересных часов. Однако кое-что в этом прекрасном желании пошло не по плану. Издалека она обратила внимание на длинный силуэт в черном, сидевший на этой самой скамейке. Тонкая фигура, сгорбленная. На голове её–черный платок, скрывающий даже взор. Плечи этого человека были напряжены, руки сложены на коленях, и во всей позе чувствовалось что-то до боли знакомое, что-то, от чего сердце пропустило удар. Разглядеть чужие черты не удалось. Да и не было в том смысла. Или не было смелости? Пришлось признавать: всё самое любимое зачастую любимо не только тобой. И с этим смирением, тяжело вздохнув, Влада обернулась, уходя от знакомого места. Ждать бессмысленно. А стоять под окнами квартиры Лилит–ещё хуже… Она бросила быстрый, почти испуганный взгляд на знакомые окна. В кухне не горел свет, как и в других комнатах, чьи форточки выходили на эту сторону. Стекла тускло поблескивали в лучах заходящего солнца, отражая золото листвы и пустоту неба. За ними не угадывалось никакого движения, никакой жизни. «Глупо». Однако мурашки невольно пробежали по коже. Она пообещала себе больше не смотреть в те окна, но даже без этого теперь ощущала себя пойманной, будто чей-то липкий взгляд преследовал её. Хотя, пожалуй, всё это она себе надумала и знала о том, но мысль эта и эти чувства не отпускали. Ей не удалось проститься с местом своего спокойствия, со своим тихим пристанищем в буре жизни. Может, оттого на душе вновь стало так странно неспокойно? Будто чего-то не хватало, и девушка ощущала себя в этом ужасно неполноценной. Есть то, чему обязательно суждено свершиться и чего невозможно миновать–теперь она об этом точно знала.

***

Соня давно поняла: Влада–особенная. Другая. Искренняя и светлая, пусть сейчас подавлена, закрыта, спрятана за плотной стеной молчания. Рядом с ней хотелось ощущать себя так же–думать её мыслями, смотреть на мир чужими зелёными глазами. Потому что это было бы правильно. Честно по отношению к ней. Но правда в том, что Соня слишком многого ещё не понимает. Она лишена той чистейшей эмпатии, что, кажется, даётся от рождения лишь избранным. Мир видится ей через призму собственных карих зрачков, с её болью, её страхами, её грязью. Однако так хочется верить в единство двух любящих душ, и все забывают о том, что души некоторых уже не так девственно чисты. Уже были кем-то испачканы, испорчены, стерты в прах. Все люди не идеальны. Но к идеалу Влады Соня готова стремиться всегда. Она хотела бы видеть в себе отголоски её жизни–тихие, светлые, правильные. Хотела бы слышать её голос в своей голове вместо того бесконечного, тревожного шума, что не умолкает ни на минуту. Она обнимает крепче. Почему-то боится открыть глаза–вдруг всё это лишь живой фантом, игра усталого сознания, и рядом она не застанет никого. Ей страшно. Ей так важно её чувствовать. Знать, что она здесь. Тёплая, живая, настоящая. Чужая рука ложится поверх её собственной–медленно, но уверенно. Влада ещё не спит. Может, слегка дремлет, может, просто лежит с закрытыми глазами, и мысли её текут где-то далеко. Но она здесь. Она касается. Соне кажется, будто сейчас вся её сущность кричит о собственной привязанности–так громко, что это физически невозможно упустить. И на деле она совсем не против, если её слышат. Потому что сама слышит в ответ чужие мысли, заглушающие тихую музыку, что доносится из зала. —Ты чувствуешь то же, что и я?—спрашивает она, и голос её взволнованный. Глупо. Но будто нутром ощущает ответ на свой немой вопрос. —Тоску? Она не видит лица Влады, но почему-то знает: оно совершенно спокойно. Дыхание ровное, чуть замедленное–такое бывает перед сном, когда тело уже отпустило, а разум ещё сопротивляется. Голос в голове так же умерен, лишён лишних красок. Это красивая грусть. Немного смиренная. —Любовь,—шепчет её сознание, и слово будто повисает в воздухе, оседает на стенах, на их сплетённых руках, на тяжёлых веках–не сказанное, но такое живое. Ответа не следует. Хотя, может, он и не нужен. Может, всё это–лишь часть безумного водоворота мыслей, не более. Сонный бред, которому не суждено стать явью. Но почему-то Сонину ладонь резко сжимают. Несильно, но резко–будто в такт диалогу, которого на самом деле не было. И что-то в этот миг встаёт на свои места.  Соня впервые чувствует себя настолько «правильно». С верным человеком рядом. Она вмиг забывает обо всём: о сомнениях, о страхах, о том, что завтрашний день–это ещё один день, который нужно прожить, а послезавтра–ещё один. Она позволяет себе застыть в этом мгновении, запомнить его–каждую секунду, каждый вздох, каждый неясный шорох в темноте. Невольно вспоминается пачка сигарет, что мирно покоится на дне сумки. И Соня уже представляет, как избавляется от неё при первой же возможности. Потому что можно теряться в сигаретах–или в глупых романтичных фильмах,–сколько угодно долго. Хоть до собственного беспамятства. Но какой в этом толк, если это не делает тебя счастливей? Можно вечно притворяться искренним. Размышлять обо всём нарочито пылко, вести бесконечные внутренние монологи о смысле жизни и чистоте души. Но это не значит, что ты не можешь упускать что-то совершенно банальное–то самое, от чего рушится весь образ твоей открытости. Перевирать название партии в разговорах о политике–как когда-то делал отец. Задыхаться табачным дымом вместо того, чтобы наконец поговорить по душам. И всё это на деле не делает тебя лучше. Ты не становишься открытым и понимающим. Ты просто… остаёшься собой. Со своими слабостями, со своими привычками, со своей глупой, застарелой болью. Но Соня вдруг поняла: она никогда не ощущала себя настолько счастливой, как сейчас. Это чувство было спокойным–почти тихим,–но при этом волнующим. Искренним. Невероятным. Оно было новым–и одновременно девушка точно его узнала. Она чувствует чужое дыхание–оно щекочет ухо, касается шеи, заставляет кожу покрываться мурашками. Улыбается. Радуется так искренне, будто ребенок, наконец получивший то, о чём просил целую вечность. И совсем тает под звуком знакомого, любимого голоса. —Давай завтра в последний раз посмотрим на сов?—Влада говорит совсем тихо, будто боится нарушить эту хрупкую тишину между ними.—Это будет самым замечательным подарком на мой день рождения. Соня почти дремала. Но сквозь вязкую пелену сна, сквозь тяжесть собственных век разобрала каждое слово. Сперва не поверила в то, что голос на этот раз реален. Но дыхание–оно было здесь. Тёплое, совсем рядом. Она не могла ответить. Слишком хорошо в молчании. Слишком ленно. Лишь сжала чужую руку чуть сильнее–сейчас это означало «давай». И надеялась быть понятой. Влада, словно услышав беззвучный ответ, прижалась ближе–будто тоже закрепляла их договор, запечатывая его теплом своих рук и мерным, успокаивающим стуком сердца. Вскоре сон овладел обеими, окутал усталые тела. Так вот вопрос: что же это, если не то самое единство душ?