Иллюзия близости

Завтрак никогда не был для Сони обязательным приемом пищи. Чаще она выбирала лишние двадцать минут сна, украденные у утренней суеты, а не возню у плиты. Зачастую ограничивалась глотком кофе–горьким и обжигающим, лишь бы взбодриться. Потому что просыпаться по утрам было той еще пыткой. Но сегодня всё было иначе. Начиная с самого пробуждения. Диван в квартире Лекс показался ей куда уютнее и комфортнее собственной постели–прохладный, обитый мягкой тканью. Девушка впервые за долгое время чувствовала себя отдохнувшей, а не выжатой. Она бы даже не вспомнила, когда последний раз высыпалась так, чтобы тело не ныло, а мысли не путались с первых же секунд. С чем это было связано? Брюнетка до конца не понимала. Но одно смутное предположение теплилось где-то на краю сознания, согревая изнутри: сегодня всё будет иначе. Будет правильно. В груди плескалось странное чувство–смесь из тревоги и сладкого предвкушения. Доедая омлет, который Лекс, вставшая слишком рано (привычное для неё дело, она как-то упоминала о проблемах со сном), любезно для неё приготовила, Соня мысленно возвращалась к вчерашнему разговору. Она и правда не надеялась, что Влада поднимет трубку. Не из иронии–ей искренне казалось, что та даже не знает, где в квартире висит телефон! Хотя, конечно, это был вздор. Как и говорила Лекс, аппарат находился на самом видном месте–на стене напротив входной двери, так что пропустить его было невозможно. Но даже это не отменяло простой мысли: девушка могла просто не подойти. Мало ли, кто мог быть на том конце провода. Справедливости ради, Влада взяла трубку лишь с третьего раза–Лекс не позволила Соне отступить после двух неудачных звонков, настояла, снова подтолкнула к телефону легонько в спину–и не прогадала. Соня помнила все в деталях. Каждое своё слово, каждый предательский перехват дыхания. Сперва её охватил чистый страх. Все заготовленные фразы испарились, оставив брюнетку в полном недоумении и непонимании происходящего. «Привет…»—выдавила она наконец. В ответ–лишь шум в динамике, громкое дыхание на том конце провода. А потом, спустя мучительную вечность, тихое, почти беспомощное: «Соня?» Голос Влады донёсся до сознания слишком резко, обжёг слух своей хрупкостью. Лекс тут же исчезла в глубине квартиры, оставив её наедине с пластиковой трубкой и этим голосом. Одиночество в этот момент было подарком, потому что Лекс, откровенно говоря, смущала своим присутствием и пристальным взглядом. «Соня?»—повторилось из динамика, уже чуть чётче. «Да, это я,»—отозвалась она, нервно облизывая пересохшие губы, бессмысленно перекручивая в пальцах спираль провода. Что говорить дальше?  Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Но это была не пустота–она была наполнена присутствием друг друга. Каждая у себя, каждая в своих мыслях, но связанные этой тонкой нитью телефонного звонка. Заговорила Соня, когда поняла, что «наслаждается» паузой уже слишком долго. Голос дрожал, но слова шли от самого сердца, с всей своей искренностью и честностью: «Я так за тебя волнуюсь. Мне хочется, чтобы мы всё решили. Вместе. Чтобы тебе стало лучше». Она говорила не для галочки, не чтобы заполнить пустоту. Она хотела быть услышанной. И, как ни странно, Лекс оказалась права: говорить о важном было не на порядок легче, когда не видишь перед собой глаз, не ловишь каждую живую эмоцию лица напротив. Можно было на секунду представить, что ты одна в этом длинном, прохладном коридоре, и твоя исповедь растворяется в тишине. Но ровное, отчётливое дыхание в трубке разрушало иллюзию и искажало магию момента. Оно напоминало: ты не одна. Твои мысли, обернутые в слова, доступны и другому человеку–твоему слушателю.  Прямого ответа на свои слова Соня так и не дождалась. Это даже успокаивало, но лишь до того момента, пока не начинаешь слишком много думать и анализировать. А Соня, к счастью, ещё не успела. «Я сегодня останусь у подруги,»—продолжила она, зная, что должна это сказать. Влада будет волноваться. Наверное… «Мне нужно немного времени. Чтобы успокоиться и прийти в себя. Думаю, тебе… тебе тоже». Из трубки послышалось едва уловимое, но однозначное: «Да». Соня всё ещё не знала, что творилось в душе у блондинки, но её сердце дрогнуло от другого–от скупого, прощального «Спокойной ночи», прозвучавшего после очередной паузы. Губы сами расплылись в улыбке. Это была забота. Крошечная, едва заметная, но настоящая. И в этот миг хотелось верить только в хорошее. О плохом Соня старательно не думала, хотя это было так непохоже на неё. А сейчас, сидя за кухонным столом напротив Лекс и доедая вкуснейший омлет, она наблюдала, как восходящее солнце заливает комнату ясным, не пасмурным светом. Мысли о плохом казались кощунством. Она чувствовала непривычную внутреннюю тишину и умиротворённость, которые выдавала её расслабленная поза и лёгкая, не сходящая с губ улыбка. Что, конечно, не укрылось от зоркого глаза подруги. —Знай я, что ты способна так наслаждаться моим омлетом, носила бы тебе его на работу каждый день,—усмехнулась Лекс, наблюдая, как Соня относит тарелку к раковине и наливает стакан фильтрованной воды.—А то лицезреть твоё «прекрасное» утреннее настроение все эти годы особого удовольствия не доставляло, знаешь ли. Девушки весело переглянулись. Подколы Лекс сегодня звучали особенно тепло. Но в её словах, в этом прошедшем времени–«носила бы», «доставляло»–повисла лёгкая, едва уловимая грусть. Они обе слышали это эхо. Эхо конца. Не будет больше Сони на работе, не будет этих утренних перепалок у кофемашины, простых издевок Лекс. Оставалось всего несколько дней до официального увольнения. 31 октября. Вторник. Аккурат в день рождения Влады. А сегодня–уже воскресенье. Время, такое медленное вчера, теперь мчалось с удвоенной скоростью. И придётся уезжать. Соня пообещала подруге, что обязательно будет ждать её на вокзале. Она очень хочет обнять её. И надеется, что это не будет их последнее объятие. Она пообещала звонить, Лекс тоже. И если не звонить, то писать уж так точно. Девушка лишь надеялась, что всё это не просто пустые слова, потому что она очень дорожила их дружбой–какой бы неидеальной она ни была. Ей бы очень хотелось, чтобы слова подруги не были пропитаны грустью и тоской от скорой разлуки, но на деле сама испытывала подобные чувства от всего, что происходило сейчас.  Мысли о скором отъезде слегка омрачили её настроение. Реальность напоминала о себе. Прощались они недолго. Лекс тепло и как-то по-особенному печально улыбалась–возвращая Соню к вчерашним думам; она снова гнала из прочь, отводила в сторону глаза. Короткое, крепкое объятие, поток холодного воздуха из подъезда ворвался в квартиру–и брюнетка шагнула за порог. Расставаться сейчас было рано–пока они не прощались. Но щемящее чувство в груди было уж очень похоже на прощание. Сейчас у Сони была цель. Чёткая и ясная. Вернуться домой и поговорить с Владой. Теперь уже с глазу на глаз. И на этот раз она не убежит.

***

— Ну чего ты, малыш? Пес метался по всей квартире, не находя себе места. Влада аккуратно протянула к нему ладонь, и он на мгновение уткнулся горячей макушкой в её прохладные пальцы в поисках тепла и ласки. Но уже в следующую секунду выскользнул из-под руки и умчался в коридор, к притягательной и неприступной двери. Он смотрел на девушку из полумрака прихожей, а она, подобрав на стуле одну ногу, отвечала ему взглядом, полным жалости, и легко качнула головой. —Я не знаю, когда она вернется. Дюк был явно обеспокоен пропажей Сони. Может, даже чувствовал вину за тот злополучный день, когда наотрез отказался идти с ней гулять без Влады. Кто знает, такое ведь и вправду возможно, мало ли, что могло твориться в голове пса. Он казался нервным ещё вчера: постоянно переминался с лапы на лапу, кружил на месте, будто пытаясь найти более удобную точку и позу для сна. Но не находил. Блондинка лишь тяжело вздыхала. Жаль, что нельзя было объяснить ему на языке, понятном его преданному сердцу, что Соня в порядке. Что она обязательно вернется. Когда-нибудь… Влада и сама не знала когда, и, возможно, Дюк считывал и её собственное, спрятанное глубоко внутри волнение, подхватывал его, будто эхо. А может, им руководило то самое шестое чувство, что приписывают животным,–неосознанное знание о мире, недоступное людям. Не мудрено, что он мог знать и чувствовать намного больше блондинки, пытался подать ей знак об опасности, но не удавалось. Хотя какая опасность могла её ожидать? Скорее–полное дезориентация жизни. Это звучало куда правдоподобнее.  Но Влада об этом не думает сейчас. Её мысли заняты Соней и, как ни странно, самой собой. Она думает о словах, что сказала вчера и только сейчас понимает, как они могли звучать для Сони. Ничего хорошего из этого не выходит.  «Но ведь я тоже не всегда буду рядом…»—о чем она вообще думала в тот момент? Или ею руководили лишь слепые эмоции? Очевидно, второе. Тогда она была потеряна. Сейчас, говоря откровенно, тоже. Быть честной с собой ничуть не легче, чем дарить свою искренность другому. Может, даже сложнее, когда внутри–сплошное непонимание собственных чувств, мыслей, самой своей сути. Главный вопрос висел в воздухе: что же она на самом деле чувствует? Сердце изнывало от боли, лекарство от которой не могло быть изобретено человеком–его просто не существовало в природе. Грудную клетку сжимало колючее и щемящее чувство–подобное было частым спутником её мыслей о Соне. Кажется, оно уже намертво срослось с образом девушки–слишком страшно было признаваться в чём-то настолько уязвимом. Слишком опасно говорить о том, в чём не уверен сам. И невозможно–просто бесчеловечно–обрекать другого на жизнь в пространстве непринятия. Где-то в самой глубине, в потаённой тишине души, она, наверное, могла бы себе признаться. Шёпотом сказать: «Люблю». На деле же эти слова рвались наружу с силой весеннего половодья, но она снова и снова возводила плотины, запирала их внутри–это было слишком обличительно, слишком навечно. Молчать удавалось, но не думать–нет. Мысли изо дня в день роились в сознании, заполняя своим шумом все внутри, мучительно доводя девушку всё больше и больше. Она отчаянно хотела быть выше этих низменных, как ей казалось, чувств, но не могла. Пыталась убедить себя, что её сердце уже занято. И занято оно никем иным, как Евой. Но, кажется, уже сама не верила в это. Ева была памятью, призраком прошлого, отголоском чего-то когда-то живого и животрепещущего. Когда-то она была настоящей. Однако уже нет. Уже давно в ее груди не билось сердце, как и не хранились чувства Влады лишь к одной этой девушке. Как бы ничтожно и предательски это ни казалось, блондинка не могла устоять перед жаждой жизни. Не могла не любить Соню. Хотя это чувство грозило разрушить всё, к чему прикасалось. Их общая история, казалось, не предполагала счастливого конца с банальным «и жили они долго и счастливо». Их конец виделся туманным и печальным. Но Влада лишь догадывалась об этом, не смея быть уверенной. Ощущения же кричали о неизбежном. Наряду с Соней мысли настойчиво заполняла Лилит. И это раздражало, даже злило. Женщина показала свою истинную суть, так о чём тут ещё думать? Но воспоминания о ней сладко горчили на языке памяти, и это пугало. Они омрачались правдой, но всё равно несли в себе смутный свет, неправильную, предательскую тоску и жалость.  «Она этого не заслуживает»,—сурово твердила себе Влада, прокручивая в голове колкие слова и холодные глаза Лилит. Но снова и снова возвращалась к тому, что её злость не могла быть всепоглощающей. Сердце–предательское сердце–всё ещё сжималось от нежности при любой мысли, хоть краем задевавшей Лилит. Признаться в этом было страшнее всего. Дюк, нарезав круги по кухне, вернулся и уткнулся холодным влажным носом в её свисающую ногу, тихо поскуливая. Кусок не лез в горло, даже несмотря на подташнивающий голод от долгого отказа от пищи. На столе покоилась лишь чашка свежесваренного кофе–ей удалось отыскать в одной из полок Сониной кухни старую, покрытую тонким слоем пыли турку, вряд ли использованную хоть раз. Даже горький ароматный напиток не манил. Внутреннее смятение вытесняло любой аппетит. Она думала о Соне, ловила беспокойство Дюка, и тут же сама накрывалась новой волной тревоги.  Вчерашний звонок, столь спонтанный и неожиданный, был поистине немногословен, но до странного искренен в своей пустой наполненности. Влада не знала, что говорить–не была уверена, что в этом вообще был смысл.  Было стыдно, ужасно стыдно за свои слова, жаль, что это чувство настигло лишь по истечении времени, когда Сони уже не было в квартире, когда девушка успела скрыться за тяжелой входной дверью, запуская уличную прохладу в дом. Громкий щелчок замка донесся из коридора до слуха, и Влада впервые за последние несколько дней почувствовала необходимость подняться с постели и убедиться в ужасном предположении. Голова сильно кружилась, движения давались с трудом. Опираясь руками о стены, она добрела до коридора. Дюк встретил её беспокойным взглядом–он остался. Сони же нигде не было. Она действительно ушла. Не на прогулку с собакой. А просто так, потому что захотела или не выдержала.  Влада вновь убедилась в разрушительности силы–воистину самой сокрушающей–силы человеческих чувств. Речь не только о любви–хотя о ней в первую очередь степени. Скорее, о всей палитре человеческих эмоций. Злость, обида, ярость–они могли быть сильнее любви, затмевать её. И, наверное, Влада была уверена, что больно обидела Соню. Она вернулась к своему безынтересному лежанию на кровати, потому что сил на что-либо другое не было. Девушка была подавлена: ей так хотелось раствориться и исчезнуть, хоть раз забыться. Сил на слезы так же не хватало–хотя, казалось, хотелось выплакать всю боль, что скопилась где-то глубоко внутри–настолько глубоко, что лишь разъедала тело, не имея возможности излиться наружу. В таком состоянии она пролежала несколько часов точно. Потом стала ходить по квартире, будто изучая её–на деле просто не знала, куда деть свое волнение, чем отвлечься.  Первый телефонный звонок заставил её вздрогнуть. На её памяти Соне никто не звонил, да и девушка никому не набирала–не было надобности, видимо. Надежда промелькнула перед глаза так же неожиданно и быстро, как и раздался второй звон телефона. Влада метнулась к аппарату, но тот уже смолк. Что-то внутри потухло–последняя капля веры утекала сквозь пальцы.  И тогда раздался третий звонок. Девушка, не думая, сорвала трубку. Она не была уверена, но отчаянно надеялась. И не прогадала. Руки задрожали, голос сбился, а по телу пробежали мурашки от до боли знакомого голоса на том конце провода. И, несмотря ни на что, плечи сами собой расслабились, а черты лица смягчились хрупким спокойствием. Это же Соня! Её Соня! И она, на удивление, не звучала злой. Голос девушки был мягким, почти ласковым, хотя в нём и звенела та же тревога, то же смятение. Они боялись вместе, были сбиты с толку одинаково. И это странным образом успокаивало, создавая незримую связь даже через расстояние проводов. После этого недолгого разговора Воале удалось наконец уснуть–глубоким, беспробудным сном, где тревога отступила на самый край сознания, потеряв свою жгучую остроту. Утром беспокойство вернулось, но ощущалось иначе. Теперь в нём было томительное, нервное ожидание. Влада ждала встречи. Ждала нового разговора, на этот раз–честного (насколько это вообще было в их силах…). Так и не прикоснувшись к остывающему кофе, она нашла на тумбочке поводок, оставленный с прошлой прогулки, и позвала Дюка. Пес, радостно виляя хвостом, закружился у её ног, пока неуверенные пальцы ловили карабином кольцо ошейника. Им обоим отчаянно нужен был сейчас свежий воздух–Дюку, чтобы чтобы наконец успокоиться и перестать встревоженно обнюхивать углы квартиры в поисках Сони, а Владе… почти по той же причине. Чтобы хоть на время вдохнуть полной грудью холодную, ясную свободу улицы.

***

Порывистый ветер гнал по глади озера мелкую, неспокойную рябь, и вода, которую Влада помнила прозрачной и неподвижной, теперь казалась чужой. Отражение витражного моста дрожало и распадалось в этой зыби на тысячи осколков. Сами витражи, еще недавно горевшие всеми цветами радуги, теперь выглядели блекло, словно осень вытравила из них свет, оставив лишь бледные, призрачные тени былого великолепия. Раньше это место дышало волшебством, было соткано из света и цвета. Сейчас, утратив ту сладкую, почти сказочную яркость, оно неожиданно обрело новую, иную красоту. Чугунные перила моста, изящные и стройные, с прихотливым узором, похожим на застывшее кружево, проступили четче на фоне поблекшего мира. Стекла еще ловили редкие лучи бледного осеннего солнца, но их сияние стало холодным, прощальным. Воздух здесь насквозь пропитался меланхолией, тем особенным ароматом увядания, где терпкая горечь прелой листвы смешивалась с прозрачной свежестью близкой воды. Влада стояла у перил, вдыхала эту сложную, щемящую грусть и находила в ней свой, особый шарм–романтичный, таинственный, загадочный. Он странным образом вторил тому, что творилось у неё внутри. Она и сама не до конца понимала, зачем пришла сюда. Что за сила привела её к этому месту, почему оно манило своей почти траурной, унылой красотой? Она помнила картину Лилит. Помнила до мельчайших подробностей: нервный изгиб каждого мазка, то, как ложились на холст цвета. И сейчас, глядя на озеро, подумала: как же пронзительно, как по-новому смотрелась бы та же картина, будь она написана иначе. Вместо солнечного света–размытое желтоватое пятно на темнеющем небе. Вместо безмятежной синевы–тяжелые тучи, медленно плывущие к горизонту. А в воде отражались бы не яркие стёкла, а лишь тусклые, почти призрачные, как всё вокруг, искры. Влада шагнула ближе к парапету, оперлась руками о прохладный чугун, пальцами чувствуя холодные завитки узора. Она смотрела вниз, в мутную воду. Монетки, которые она помнила сверкающими на дне, словно россыпь далёких звёзд, исчезли. Провалились сквозь землю, ушли в илистую глубину. А может, Соня была права, и их вправду кто-то выгребает–методично, до последнего «медного». В этом не было ничего удивительного. Просто самый очевидный факт, в который до последнего отказываешься верить, пока не столкнёшься с ним лицом к лицу. А потом суровая, неумолимая правда сама вытесняет тебя из числа «верующих»–тех наивных, кто ещё цепляется за надежду. И ты начинаешь понимать, как много в мире несправедливости, о которой раньше и не задумывался. Как мало настоящей, чистой радости. Как много надежд разбивается о глухую стену реальности. На возвышении моста ветер всегда сильнее. Сегодня Влада впервые оделась почти по погоде–холод пробирался только к рукам и лицу. Дюк, её неизменный спутник, пристроился у ног, прижавшись тёплым боком к её ботинку. Он словно понимал, что хозяйке нужно побыть одной, но всем своим существом хотел хоть так её поддержать. А она всё смотрела и смотрела в воду. Внимательно, пытаясь разглядеть в её дрожащем, вечно меняющемся зеркале ответы на вопросы, что не давали покоя. Ответов, конечно, там не было. Они прячутся слишком глубоко–на самом дне человеческой души. Туда не заглянуть. Но говорят же, вода всё помнит. Говорят, она хранит тайны. Значит, помнит и их первый, робкий поцелуй? Или он канул в лету, как те монетки? Осталось ли от него хоть что-то ценное в водной памяти? Озеро молчало. Оно всё так же вздрагивало под порывами ветра, но не отвечало. Отказывалось говорить. А может, Влада просто не слышала. Вдруг что-то слабо ударило её по ноге. Пес часто застучал хвостом по доскам, привстал на лапы, радостно взвизгнул. Девушке не нужно было видеть лица–она знала, что Соня где-то рядом. Скрипнули деревянные настилы под чужим весом, и вот рядом с её руками на чугунный парапет легли другие, знакомые до боли. Влада невольно улыбнулась–грустно, почти обречённо. —Не думала, что ты придёшь. Ложь. Она надеялась. Всем своим истерзанным сердцем надеялась, что Соня найдёт её здесь. —Но ты ведь сама оставила записку,—голос брюнетки прозвучал в тишине моста удивительно громко, разрушая хрупкое одиночество. Влада вспомнила, как аккуратно выводила карандашом слова на клочке бумаги, как будто невзначай упомянула мост Желаний. Как же сильно в тот миг она напоминала себе Лилит. Всё всегда приводило её к этой женщине. Любые мысли, действия, чувства. Это знание неприятно обожгло сердце. —Мне надоели стены твоей квартиры,—тихо ответила блондинка, пытаясь отвлечься от собственных размышлений, но стратегию выбрала заведомо неудачную. Между ними повисла пауза. Не тяжёлая, скорее необходимая. Передышка, чтобы собраться с мыслями и продолжить этот разговор, который обе откладывали. С появлением Сони воздух пропитался её парфюмом вперемешку с табачным дымом. Влада знала этот запах. Чувствовала его слишком часто, пусть и Соня обещала бросить. Сегодня он казался ещё более реальным, настоящим, не далёким, а самым что ни на есть близким. Говорить не хотелось, но теперь она точно знала, словно в подтверждение своим страхам, что сделала Соне больно. Осознала, как той тяжело, хотя это было почти очевидно–то, во что так не хотелось верить. Но монеток на дне больше нет, как нет и пелены перед глазами, глупого забвения и почти инфантильной веры в то, что всё как-нибудь образуется само. Влада не смотрела на Соню, старательно избегала её глаз, продолжая искать утешение в водной глади. А потом выдохнула то, что, казалось, рвалось наружу всё это время: —Я скучаю по Лилит. Хотя вроде не должна. Это так неправильно. Тяжелый вздох прозвучал почти в унисон. Соня не стояла слишком близко, но её тёплое дыхание всё равно опалило оголённую шею. —Тебе её не хватает. Это нормально. Она ведь столько для тебя сделала. Соня пристально наблюдала за Владой–за её судорожными выдохами, тяжёлыми вдохами, за тем, как мечется её взгляд по воде, избегая встречи. В словах брюнетки, как и в тихой, робкой улыбке, была лишь уставшая, слабая грусть. Но сказанное задело за живое. —Она убила моих родителей. Слова Влады прозвучали не как обвинение, а как тяжёлая констатация факта, оттого ещё сильнее пробирали до дрожи. Безысходность в голосе сменила прежнюю холодность. —Я верила ей. Я чувствую себя преданной. Это ужасное чувство. Её хотелось обнять, прижать к себе, согреть. Но всё, на что была способна Соня в этот миг–стоять на месте и вздрагивать. Не от холода, от подступающей к горлу несправедливости. Она знала: её тепла сейчас не хватит на обеих. Влада продолжала, и голос её срывался: —Я не понимаю, как это возможно. Как на такое вообще можно решиться. Это бесчеловечно. Чудовищно. В уголках глаз блеснули слёзы–горькие, усталые, полные непонимания. —Нет, это как раз таки человечно,—неожиданно уверенно сказала Соня. Она перевела взгляд на воду, столкнулась в озере с глазами, полными утерянных надежд, и, будто обжёгшись, сама заскользила взглядом по водной ряби.—Она боялась быть пойманной. Ею руководил страх. Очень даже человеческое чувство. Люди иногда совершают ошибки, исходя только из него. Они словно поменялись местами–теперь Влада смотрела на Соню, а та намеренно избегала её глаз. Что-то в её словах не давало блондинке покоя. —Убийство–это не ошибка.—Она помолчала, подбирая слова.—Не в её случае. Она знала, на что шла. Может, и не хотела, но была готова выстрелить. И сделала это. Два раза! От былой робости не осталось и следа. Слёзы высохли, так и не успев пролиться. Влада смотрела строго и была как никогда уверена в своих словах. А Соне всё так же тяжело было встречаться с ней взглядом. Казалось, будто под суд зелёных глаз отправлялась не Лилит, а она сама. Это ужасное чувство, эта невысказанная вина страшили. —Ты ненавидишь её за это? Вопрос повис в воздухе. И дело было не в Лилит. Дело было в том, как относится к человеку, сотворившему такое с самыми близкими, сама Влада. Блондинка задумалась. Соня нервно сглотнула, почти затаила дыхание. Она снова позволила себе смотреть на девушку, хотя всё ещё боялась обжечься. Влада молчала долго. На берегу напротив прогуливались люди, редкие машины проезжали по Витражной улице, ветер стал сильнее, но холода никто не чувствовал–дрожь в теле была вызвана не им. —Нет, не ненавижу.—Мир Сони сузился до одного человека.—Поэтому мне так паршиво. Соне отчаянно, до боли в груди, захотелось выдохнуть с облегчением, будто от этих слов зависела вся её жизнь. Но она сдержалась, продолжая слушать. —Я хочу уехать. С тобой.—Влада смотрела на людей на берегу.—Но не считаю, что заслуживаю этого. Немой вопрос читался в карих глазах. —Я запуталась.—Тяжёлый выдох.—Я не знаю, что чувствую, и это меня пугает. Мне кажется, что нуждаюсь в тебе, но я столько думаю о том, что хочу видеть рядом не именно тебя, а человека, который заставит меня снова чувствовать. Хотя сама бегу от чувств и знаю об этом. Всё так противоречиво, что я уже не доверяю своему сердцу. Я сомневаюсь во всём.—Голос дрогнул, сорвался на шепот.—Ты не должна быть рядом с человеком, который не может разобраться в себе. —Можно я сама буду решать, с кем мне быть рядом?—Тон Сони был не грубым, скорее раненым, почти оскорблённым.—Я хочу помочь тебе. Быть твоим другом. В первую очередь. Впервые за весь разговор она позволила себе приблизиться, слегка коснуться пальцами тыльной стороны ладони Влады. Невесомый знак поддержки, отозвавшийся в сердце глухим: «Я рядом». Этого было достаточно. Как минимум сейчас. По щеке блондинки скатилась одинокая капля. Всего одна, но такая уязвимая. —Тогда, пожалуйста, давай уедем. Как можно скорее. Я устала. Здесь всё напоминает мне о Еве и Лилит. Она больше не говорила–она молила. О помощи, о том, к чему ещё совсем недавно не была готова, но что сейчас представлялось единственным выходом из затянувшегося кошмара. Соня нахмурилась, но беззлобно, скорее обеспокоенно. —Я надеюсь, ты понимаешь, что память никуда не исчезнет, даже если ты переедешь. Влада молчала, поджав губы. —Может, тебе всё же стоит встретиться с Лилит? Хотя бы на прощание. Соня не настаивала, лишь предлагала. И, кажется, девушка всерьёз задумалась над этой перспективой. Тишина снова повисла между ними. Вынужденная, необходимая. Им обеим нужно было это молчание–не тяготящее, а почти целительное. Дюк, кажется, уже давно посапывал в ногах у блондинки, не мешая девушкам. Что за чудное создание. От одного взгляда на пса улыбка тронула губы Сони. Она смотрела на Владу. Опять. «Хочу снова вернуться сюда. С тобой». Её давнее желание сбылось. Быть может, она представляла это «возвращение» иначе, но всё так, как есть. И главное–сбылось. Она быстро порылась в карманах, привлекая внимание Влады, и наконец протянула на ладони немного потёртую монетку. Один «медный». —Возьми. Загадай желание. Взгляд зелёных глаз будто просветлел и тут же сгустился снова. —Это не поможет,—угрюмо протянула блондинка. —А мы проверим,—так же тихо, но с тёплой улыбкой на губах и в голосе прошептала Соня. Влада аккуратно взяла монету кончиками пальцев. Тяжёлая, холодящая ладонь. Казалось бы, мелочь, пустяк, простая монета, но сейчас она была так ценна. Пусть это глупо и по-детски. Она прикрыла глаза, беззвучно шевельнула губами: «Пусть однажды всё наладится». А через мгновение тишину разрезал глухой всплеск–монета тяжело упала на дно. И в глубине озера Владе всё же удалось разглядеть её слабый отблеск–лучик угасающей, но ещё теплящейся надежды.