Кому улыбается удача

Майк дружелюбен. Фишер тоже, но именно Майка почему-то любят в убежище особой любовью. Женщины, дети, даже мужчины. Ладно, Фишер соврал бы, если б сказал, что не понимает, почему. Майк добрый — тем самым типом доброты, рядом с которым одновременно чувствуешь себя принятым и стремишься стать лучше. Если огрызается Фишер, в ответ ему не замедлят сообщить, что он кретин. Когда огрызается Майк — никто не принимает это на свой счёт. Фишер наблюдает, как люди тянутся к нему, и от этого щемит сердце. Майк может выбрать любого, но как будто не видит всей картины целиком. Фишер даже про себя признаться не в состоянии, что боится того момента, когда Майк поймёт. Дэвид Фишер ведь первый смельчак в убежище. Он и на когтя смерти ходил. Но Майк собственной популярности словно и не замечает вовсе. И в темноте малого склада у Фишера всё переворачивается внутри от его признаний. «У меня никого, кроме тебя, нет», — говорит Майк без тени драмы, будто констатирует такой же непреложный факт, как то, что солнце встаёт на востоке. Фишер недоумевает: как можно верить в свою покинутость, будучи всеобщим любимцем? Глупый, глупый Майк… Когда тестирование в медблоке установило у него наличие «высокофункциональной депрессии», Майк объявил это белибердой и отправился в игровую лупить по бильярдным шарам в одиночестве. Естественно, вскоре вокруг него образовалась толпа. Фишер тоже явился, сидел в углу и глушил добытое на поверхности просроченное пиво, а позже с удивлением выслушивал, будто флиртовал с пристроившейся рядом Джоанной Ди. Какой Джоанной? Он даже не видел, что она была в зале. Но Майк часто смешно ревнует к женщинам, у него почему-то пунктик на этом. Фишер не злится. Что тут скажешь? Они слишком мало времени проводят вместе, чтобы тратить его на обиды. Майк чересчур рано повзрослел; не дождавшись молока матери, впитал всю горечь жизни, а может, и родился уже на порядок мудрее, чем Фишер, хоть и шестью годами позже. И Фишер знает, что, как старшему и более опытному, ему надлежит являть пример, но вся его бравада рассыпается в пыль перед ощущением, что Майк видит его насквозь. Про таких, как Майк, говорят: «Старая душа». Наверное, людям надо, чтобы кто-то распознавал их боль и не использовал её против них. Фишер понимает, что чувствуют другие жители убежища, когда Майк улыбается им своей чистой улыбкой. Они чувствуют облегчение. Чувствуют себя в безопасности. Смотритель дважды отвергает запрос Фишера на включение Майка в отряд. Фишер психует, Майк смиренно толкает его плечом, мол, забей. Без ведущего разведчика третий отряд станет крайне уязвим, а Салли ещё не готова взять на себя роль командира. Все это понимают. Всем приходится иметь дело с ограничениями. И снова — недели неизвестности, которая изматывает Фишера сильнее, чем многодневные походы по пересечённой местности. И снова он несёт Майку ланч-бокс, найденный на старой автозаправке, потому что игра у них такая — кто больше притащит с поверхности довоенных ланч-боксов. И молится, чтобы долбанную ржавую коробку с сюрпризом было кому открыть. Он сам не знает, куда адресует молитвы, родители Фишера были атеистами. Майк своих родителей вообще не знал. Его, как и многих, растили всем убежищем. В убежище есть должность священника и импровизированная часовня. Ни Фишер, ни Майк ни разу там не были. А через два месяца Фишер узнаёт новость. Он ходит, как в тумане, сутки, вторые, третьи, пытаясь присвоить то, к чему он вроде бы сознательно стремился и был готов. Вроде бы, да не совсем. У него будет ребёнок. Майка он находит после смены в мастерской, и в кои-то веки к нему никто не прилип. Наверное, по той лишь причине, что в конце рабочего дня все стремятся занять пространство покомфортнее. Но Майку уютно и тут. С выключенным основным светом, он сидит в рабочем кресле, закинув ноги на верстак, и измождённо улыбается, когда видит, кто пришёл. В тысячный раз у Фишера рвётся сердце. — Эй, — Майк протягивает руку, и Фишер сжимает его ладонь, переплетая пальцы. — Чего смурной? Фишер неопределённо дёргает плечами и присаживается на верстак рядом с ногами Майка. И это не враньё — он сам не знает, почему всё так давит на него в последнее время. Двоих за месяц потеряли в Пустоши, может, в этом дело… — Смотри, — Майк достаёт из кармана игрушку — пластиковую фигурку пончика «Слокам Джо» — и крутит в руках. — В твоём ланч-боксе было. Прикольный. Фишер усмехается. И кто из них дитё? Да оба они хороши, если приглядеться. И обоим придётся повзрослеть. Фишер не может больше тянуть. — Тэмми беременна, — сообщает он, и собственный голос кажется неестественным, приплюснутым, хотя он уверен, что не сделал ничего дурного. Наоборот. Он следовал долгу, реализовал свою функцию, поступил так, как было задумано изначально, правильно. Почему вместо удовлетворения на душе погано, Фишер не понимает. — Знаю, — Майк продолжает разглядывать фигурку. — Знаешь? Откуда? — Я две смены с Хизер простоял. Как не знать. Все знают. Ребёнок от лучшего солдата убежища — повод для гордости. Фишер молча кивает. Ясное дело. Природная наивность заставила его полагать, что Тэмми не помчится разбалтывать всем сразу. Она не плохая, нет, и Фишер видит, как она влюблена, но ему больно от того, сколько в голосе Майка горечи, и он безотчётно хочет кого-нибудь в этом обвинить. — И что? — Майк поднимает взгляд. — Вы теперь будете жить вместе? Хотел бы Фишер знать правильный ответ. — На шестом месяце ей выделят свой отсек в жилом блоке. Если будет нужна помощь и всё-такое… — Соглашайся, — натянуто улыбается Майк и запрокидывает голову, глядя в потолок. — Там кровати шире и отдельные толчки. Ну, это уж слишком. Фишер складывает руки на груди и смотрит в упор: — То есть, считаешь, это всё ради отдельного толчка. Серьёзно. Майк убирает в карман пончик «Слокам Джо» и трёт лицо ладонями. — Прости-и-и, — стонет он, не открывая лица. — Не сдержался. Другой бы оставил Майка в покое, дал ему самому пережить происходящее и разобраться в себе. Но Фишер — не другой. Фишер не выносит недосказанности. Его бесят повисшие вопросы и двусмысленные формулировки. И что важнее всего, он знает: немного расстроенный с виду Майк — на самом деле исполосованный до крови внутри Майк. — Иди сюда, — Фишер вытягивает его из кресла и обнимает, уткнувшись в шею. — Дверь-то хоть закрыл? — Закрыл. От поцелуев под ухом у Майка кожа идёт мурашками. Он вздрагивает, будто от холода, и беспомощно вздыхает. Смешно: один из сильнейших разведчиков убежища 800 беззащитен перед щекоткой. Если и можно любить кого-то сильнее, Фишер не верит. — Я сказал Тэмми, — признаётся он. Майк замирает, и даже слышно, как он сглатывает. Не исключено, что одной ошибкой стало больше, но сделанного не воротишь, да и сам Фишер ошибкой это не считает. — Что ты ей сказал? — Что у меня уже есть любимый человек. Что я могу ей быть только другом. — Зачем? — Майк отстраняется и толкает его в грудь. — Затем. Что у меня уже есть любимый человек, а ей я могу быть только другом. Успокойся, я не говорил, кто именно. Но я хочу этого, хочу. — Господи, Дэйв, — вздыхает Майк и отступает, начиная нервно перекладывать инструменты на верстаке, словно они нуждаются в упорядочении. — Ты не понимаешь, да? От вас с Тэмми ждут как минимум трёх детей. Это надолго. Надолго. Вы будете жить вместе, потому что так надо. Ты привыкнешь к ней. Привяжешься и полюбишь. И у вас будут дети, которых ты будешь любить — а ты будешь, потому что ты такой. Это не просто осеменить кого-то и пойти дальше. Убежищу нужны семьи, и наша связь одобрена никак не будет. Ты из героя превратишься в эгоиста и предателя. Каждый первый затаит на тебя обиду, потому что Дэвид Фишер, представьте себе, оценил личное благо выше общего! Выше выживания общины. Тебе это надо? — Я и есть эгоист, — бурчит Фишер. — Нет! — Майк вспыхивает почему-то особенно сильно. — Это не так. Ты всю жизнь делал то, что требовалось. Никогда не жаловался, не отлынивал, не отсиживался. Ты самый самоотверженный из всех людей, кого я знаю, и, чёрт подери, Дэйв, ты заслуживаешь нормального отношения, а не косых взглядов! Выдохшись, Майк бросает напильник на верстак и замолкает. Обычно немногословному, такие речи стоят ему внутренних ресурсов. В мастерской так тихо, что можно слышать дыхание и то, как время от времени щёлкает нагретая лампочка в стенном светильнике. В другой ситуации эго Фишера пустилось бы в пляс от признания своих заслуг, но сейчас оно сидит ниже травы и не рискует показывать голову. Потому что во весь рост теперь поднимается гнев. — Вот именно, — выпрямляется Фишер. — Я всегда делал что должно и ничего сверх нормы не просил. Окей, я грешил: грязные вещи разбрасывал и матерился при детишках. Готов отработать. Я и сейчас от своих обязанностей не отказываюсь. Сделаю для Тэмми всё, что нужно. Но никто не будет указывать, кого мне любить. Никто не будет! И я не хочу всю жизнь прятаться, как крыса под полом, не хочу врать. Да и пусть кто-то затаит обиду, да пусть хоть все, моя совесть чиста, понятно? И дети мои будут знать, что я всегда был честен. Фишер так серьёзен, что Майк, бросив на него взгляд, невольно улыбается, и температура, скакнувшая было вверх, неся угрозу взрыва, сама собой идёт на спад. Вот она, магия Майка в действии. Щёлк — и Фишер обмякает. — Чего ты хочешь, Майк? — спрашивает он уже спокойно и тихо. — Скажи мне честно, чего ты хочешь на самом деле? У Майка вообще-то золотисто-ореховые глаза, но Фишер выяснил это только когда они впервые оказались на поверхности вместе. То есть всего четыре года назад, а до этого никаких сомнений не возникало, что они тёмно-карие, почти чёрные. Вот насколько искусственный свет убежища искажает реальность. Из того похода Фишер уже прежним не вернулся. Пустошь показала ему настоящего Майка — такого, каким его никогда не суждено было увидеть дома. Майка, готового отдавать свою жизнь за других, Майка, верящего в лучший мир. Они долго смотрят друг на друга, прежде чем Майк наконец отвечает: — Дожить до дня, когда не нужно будет брать в руки оружие?.. Фишер хмурится, и отчего-то у него нет настроения для неоправданного оптимизма. Впервые он убил человека в восемнадцать, и ровно тогда же понял, что это бремя — на всю жизнь. Что их поколению не доведётся встретить старость, попивая свежую воду со льдом и зонтиком, сидя в кресле-качалке. А было бы славно, если честно. Очень-очень славно. — Вряд ли нам это светит, — произносит он, уставившись в пол. — Вряд ли. Они снова стоят в тишине, погрузившись каждый в свои мысли. Ужин, наверное, уже заканчивается, и опять придётся есть свою порцию холодной из контейнера. Завтра в Пустошь, у Фишера нет достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь со всех сторон и прийти к глобальным выводам. Говорят, до войны люди планировали на десятилетия вперёд, в голове не укладывается, когда сам ты только и можешь, что прикинуть на пару-тройку дней в перерывах между походами. А на поверхности план у всех один — не сдохнуть. — А я хочу каждую ночь спать с тобой. Каждую из тех, что нам остались. Вообще каждую, Майк. Майк закрывает глаза. — Но я не могу ничего сделать, если ты не хочешь того же, — продолжает Фишер. — Я знаю, ты всегда мыслишь стратегически, и всё такое, и, наверное, ты прав, говоря, что нам аплодировать не будут, но… Разве не всё равно? Кого это касается, если мы делаем свою работу? Разве будет это иметь значение, если завтра нас не станет? Нет! Никому не будет дела до того, кого любил Дэвид Фишер. Но это важно для меня, Майк. Пока я жив, это важно для меня. Майк кивает, впитывая его слова. — Для меня тоже, Дэйв. Просто всё как-то разом навалилось… — Он вздыхает и снова садится рядом на верстак, берёт руку Фишера в свою и разглядывает её, словно запоминая. — Я просто ещё… не свыкся. Свыкнуться можно со всем, знает Фишер, но на некоторые вещи требуется больше времени. У Майка смуглые руки. Тип кожи такой, что солнце обращает её в бронзовую моментально. А некоторые вообще ни разу не выходили на поверхность… Фишер замечает, что от голода и усталости мысли начинают хаотично прыгать. Нить он потерял. К чему они пришли? Сейчас бы сходить на кухню, а потом — на малый склад, и до пяти утра можно просто сделать вид, что ничего не существует, кроме спокойного сна и спины Майка, которую он будет обнимать. — Я не знаю, когда это лучше сделать… — вдруг произносит Майк, как будто отвечая на какой-то неозвученный вопрос, и у Фишера без видимой причины сжимается внутри, словно кто-то холодными пальцами проходится по внутренним органам. — Я хотел сказать, когда ты вернёшься, но мы опять можем не совпасть по графику, и я… Не хочу, чтобы ты узнал последним. Или не без причины. — Что? — Я ведь был у Смотрителя сегодня, — отвечает Майк после паузы. — Мне тоже определили пару. И Фишер, который готовил себя к этому раскладу давно, понимает, что вся его подготовка не стоит ровным счётом ни-хре-на.