Твоя большая перемена

Таня, конечно, закатила глаза, когда Андрей ей сказал, что пойдёт и поможет Мише. Но кивнула без скандала и даже послала воздушный поцелуй на прощание. Впрочем, с чего бы ей вести себя по-другому? Андрей надеялся, что она уже осознала: он будет делать только то, что хочет, и последнее слово всегда останется за ним. Тем более, он променял её не на другую девицу, а на сомнительное общество пьяного пацана, у которого проблем выше крыши. Любопытные девчонки исправно приносили Андрею все школьные сплетни, да и классные дамы в учительской щебетали вовсю. Где искать Мишку, было яснее ясного, и Андрей сразу же пошёл на точку. Беспокойство какое-то свербило под рёбрами: не натворил бы чего. Миша действительно был здесь. Торопливо размазывал по грязным щекам слёзы и тёр совсем опухший нос. Но смотрел дерзко, с непонятным вызовом. У Андрея перехватило вдруг дыхание. Не зная, как себя правильно вести, он опустил глаза и сел на диван. Миша ткнулся рядом острым плечом, кутаясь в зелёное покрывало с цветочками. А потом бесцеремонно устроил тяжёлую голову на андреевом плече. Одеколон почти выветрился, и теперь от него сурово пахло пьянкой и улицей. — Ловко ты через окошко сиганул, — сказал со смешком Андрей, глядя на кудлатую нечёсаную макушку. — Отец очень бы орал? — А хуй знает, — Миша залопотал нечётко, но очень экспрессивно. — Он может. Ни в чём не разобравшись, как начнёт своё, правильное, его не переубедить. Стоишь навытяжку, как солдатик, и обтекаешь. Да чёрт с ним... — голос затухал, Мишку ощутимо размазывало. — Андрюх? Погоди, сейчас, гитару возьму. Ты молодец, что пришёл... Он зашевелился, весьма решительно, но в итоге ещё сильнее навалился на Андрея, со свистом втягивая в рот слюну: — Не-е, нафиг гитару, не удержу. Прочитай мне лучше новое, м? — Про мёртвую женщину? — обрадовался Андрей. Ему очень нравилось, что Мишка помнит о его стихах и всегда их ждёт. Откашлявшись, он сел попрямее и выразительно начал: — Порою, возвращает меня память... Миша, отлепившись от плеча, смотрел пьяными мутными глазами, но ловил каждую строчку, приоткрыв пухлые губы. Андрей в такие минуты особенно чётко чувствовал то самое, что проявлялось между ними: странное, лёгкое, манящее, изящное, трепетное, очень ласковое... То, чего никогда не было с другими. Оно копошилось в груди и очень сильно согревало изнутри. — Ещё! — потребовал Миша, замычал мотивчик, подыгрывая себе ладошками по своим и андреевым коленям и периодически вскрикивая: — Вот здесь, бля, запомни, в этом месте! Где про грязь. Тут басуха вступает: туц-туц, тын-тын. А тут гитара: та-да-та-та-да-та. А потом пошло-поехало! Андрей совершенно, абсолютно, беспрекословно не мог отвести глаз от такого охуенного Миши. Песня явно родилась уже в его голове, и Андрей тоже её слышал, как наяву, словно они единый организм. — Миш, а вот это, "будто вечен этот вечер"... Может?.. — Не, не надо ничё менять, мне нравится, как звучит. Слышишь? — Ага. А потом опять проигрыш? Тадата... — Да! Ты врубился! Андрюх, ты только запомни, чтоб не просрать, а то я, сам видишь... За общим сотворчеством стёрлись остатки границ. Андрей вскипятил чай с помощью самодельного кипятильника, что приволок на точку Поручик, привольно плюхнулся рядом с Мишей, помог снять грязную куртку. Пили из одной кружки, обжигаясь и смеясь, и всё не могли остановиться, обсуждали песню. — Давай ещё раз, прочитай, — глаза Мишкины совсем осоловели. Он прилёг головой на подлокотник, беззастенчиво сложив на Андрея ноги. — А кто её убил? Женщину эту? Маньяк? Или сама утонула? — и внезапно продолжил махом, без перехода: — Можно, спрошу у тебя, Андрей? Ты... Поопытнее, наверно, в этом плане. Вот если не было ни клятв, ни обещаний... Не может же быть измены? — Ты про Ольку? — не сразу догадался Андрей и постарался остаться расслабленным, не надевая свою учительскую маску. Нафиг вот она прирастать начала к лицу? Это всё школьная атмосфера виновата. И научрук, Зиновий Миронович, пожилой такой, интеллигентный, настоящий учитель. Андрей на днях принёс ему огрызки дипломной работы, в которой сделал упор на дружеские отношения с учениками, и Зиновий Миронович сразу ребром поставил этот вопрос: как определить границу между дружбой и дружелюбным отношением, и что делать с субординацией и этикой. Мишка тем временем сунулся почти в ухо: — А ты знаешь, да? — Много кто знает, и болтают разное. Даже учительницы. — И чё скажешь? Андрей подумал, почесал в затылке: — А ты любишь Олю? — Не знаю... Данька сказал, любви вообще нету. Он, откинувшись обратно на подлокотник, запустил пальцы в волосы, став в моменте даже каким-то трагическим, и посмотрел на Андрея с вопросом и... надеждой? — А я думаю, есть. Только её искать надо. Я тоже как-то думал, что люблю одну деваху, а на самом деле... — Чё на самом деле? — Миша оживлённо приподнял голову. — Да ничего, — Андрей махнул рукой. Всё-таки сидело в голове, что Мишка ещё мелкий, и не надо ему, студенту-практиканту, обсуждать с ним такое. Но пьяный отчаянный Мишка высказался сам: — Трахнуть её хотел, да? А я Олю не хочу. Я по-честному хочу. Пойду завтра и скажу... Только... Только не обидеть бы её... Она, может, совсем по-другому думает, чем я. Да? — он повернулся на бок, помолчал, снова забормотал. — Знаешь, Андрей, а если б я был учителем, я бы историю вёл. Вот, Наполеон, знаешь? Самая сильная армия была. И потерпела поражение где? У нас, в России! Андрей слушал его вполуха, а сам думал, что уже поздно и надо ещё как-то добраться до дома. Поесть, принять душ, немного что-то поделать для диплома, а потом порисовать для души, и ещё капельку поспать. А с утра опять ехать обратно. — Андрей, — позвал Миша и цапанул рукой, — а чё сидишь-то? Ложись давай, — сказал он это очень по-хозяйски и раззевался: — Утром домой забегу, переоденусь, когда отец уже уйдёт. — Так и будешь от него теперь прятаться? Может, я чем-то могу помочь? Поговорить с ним? — с сомнением спросил Андрей, вертясь и сбрасывая с себя длинные Мишины ноги. Он не мог решить, что же делать. Вправду, что ли, остаться здесь? — Бесполезно. Да не парься, Андрюх. Данька сказал, у его кореша свободная хата есть. Если чё, свалю туда. — Да чё за Данька? — раздосадованно воскликнул Андрей, и сам удивился, насколько ревниво получилось. — Хороший пацан. В фармацевтическом учится. У него ирокез настоящий, прикинь? Сказал, что на концерт его поставит. М-м, Князь, а погнали с нами? В четверг. Приподнялся на локте, смотрел пьяно-пьяно и улыбался. Андрей невольно переглотнул и покачал головой: — Не думаю, что это хорошая идея. Я всё-таки учитель... — Хуитель, блин. Скорее бы практика твоя кончилась. Станешь наконец-то снова нормальным чуваком. Ты ведь такой, да? Он начал дерзко, но к концу умерил борзость, приподнял брови и даже пробурчал "извини". Андрей посмотрел на него, засыпающего, ещё раз взвесил все против и за и всё-таки решил ехать домой. — У меня дела, Миш. Завтра увидимся. Укрыл его покрывалом, которое сползло на пол, стараясь не смотреть на неожиданно оголившуюся полоску живота, тоненькую и бледную, и притворил за собой дверь. Еле успел на последний поезд в метро и, глядя на громко гудящую под потолком лампу, с изумлением думал, что, кажется... Влюбился. В голос. В крепкие пальцы. В улыбку и смех. В мелкого пацана. В ученика. В Мишку.