Твоя большая перемена

Вокруг было темно. Не поймёшь, ночь или утро уже. Замёрзший Андрей шарил рукой, пытаясь отыскать одеяло или хоть что-то, отдалённо его напоминающее, но пальцы тщетно скользили по гладкости холода. Пол, что ли? Ну, точно, линолеум. Значит, это кухня. Замотав мутной-мутной кружащейся головой, Андрей сел, опираясь на металлическую ножку стола. Зевнул, поёжился, поправил непослушной рукой перекрутившуюся лямку домашней майки. Кто-то зашуршал рядом, хлопнул дверцей холодильника. — Мишк, ты? — Почти, если бы ты только не ошибся в паре букв, — флегматично отозвался осипший Балу. Андрей пригляделся при свете тусклой холодильной лампочки и в недоумении вытаращил глаза, оживился даже. — Ты чё там делаешь, Шур? — Обуваюсь. На работу пора. — Подожди. Ты... Только что достал из холодильника... ботинки?! — Да. — А что они там делали? — Охлаждались. — П-понятно, — Андрей моргнул, подполз ближе. Старенький холодильник был чем-то залит и заляпан, но в остальном — девственно пуст. Чего не скажешь о столе, загромождённом чёрт знает чем, пустым и вонючим. Хорошо погуляли, нечего сказать. Отметили... что-то. Андрей давно уже потерялся в череде отмечаний и знал лишь то, что впереди ещё маячит его день рождения. Сдавленно охнув и попив из-под крана воды, Андрей хлопнул Шурика по плечу, ушёл в комнату, и, не обращая внимания на наличие в помещении ещё каких-то чуваков, улёгся на свободный коврик досыпать. Следующее пробуждение было куда хуже предыдущего. Миха ругался в коридоре, да так громко, что слышно было на всю квартиру. Оры отдавались в больной голове Андрея, словно кто-то с размаху бил в колокола. — Мишк, потише! — крикнул, и сразу пожалел, потому что в висок забили раскалённый гвоздь. Горшенёв доругался, не снижая тона, и прискакал весь взвинченный, хоть и смущённый. Заговорил, нервно расчёсывая голый живот. — Соседка снизу — ведьма чёртова. Что она к нам прицепилась? Шумим, говорит. Да разве мы шумели? Это мы ещё в полсилы, да, Андрюх? Андрей вздохнул и в недоумении пожал плечами, мол, как знать. Веселились они вчера знатно. Мишка привёл, как обычно, своих друганов, и всё закрутилось. — Мих, а чё отмечали-то вчера? — Так это... День моей зарплаты, — Миша упал в кресло, задрав высоко коленки, забарабанил костяшками по тусклым лакированным подлокотникам. — Всю пробухали? — Ага. — А... Те деньги из шкатулки? — припомнил Андрей и похолодел. — Тоже. Ты ведь сам первый их достал. Орал ещё, какие мы богачи. — О-ху-еть, — раздельно протянул Князь и стёр с шеи выступивший холодный пот. — А чё ты меня не остановил? Чем за квартиру платить теперь будем? — Тебя бухого бульдозером не остановишь. Да разберёмся, — махнул рукой Миша и бойко залопотал. — Знаешь, Князь, в Копенгагене есть район Христиания. Такой... свободный город. Хиппи его себе присвоили, прикинь? Просто заняли дома, или построили, и давай там жить. Вот и нам так надо, ё-моё. Помнишь тот дом на Ваське, где раньше Джонни жил? Туда переберёмся, как хотели. Одни плюсы, слышь? Соседей мало, платить не надо... — Это ты хотел. А мне тот бомжатник... — Да ты вообще не хотел со мной жить, Андрей. Сколько я тебя уговаривал? — вспылил Миха резко и быстро. Взрывается, как хлопушка, этого не изменить. — Это неправда. Потому что... — Потому что потому кончается на у, блять. — Ладно, успокойся. Тормози, — Андрей дотянулся, похлопал его по колену. Миша буркнул что-то, поворчал себе под нос по-медвежьи и предложил: — Я могу у Джонни занять. — Нет, — жёстко потребовал Андрей. — Ты ему ещё прошлый долг не отдал, хватит. Самим надо выпутываться. Возьму себе побольше учеников. Он сейчас зарабатывал частными уроками, занимался с детишками у них дома, и временами получал неплохие деньги. Жаль только, что доход был непостоянным: очень часто ученики быстро остывали к живописи. Ну, или у родителей кончались деньги и нервы. Мишка тоже работал уже несколько месяцев, через "не могу" и сопротивление, охранником в отцовской фирме. Выпендривался-выёживался, искал что-то другое, но только спину сорвал на стройке. А на андреевы копейки жить не хотел. Редкие концерты дохода не приносили, зато денег в приличные инструменты, нужные примочки и архиважную студийную запись вбухивалось дофига. — Опять пойдёшь к этим своим девочкам-припевочкам, Князь? Мишка снова хмурился. Столько копьев уже было сломано в обсуждениях этой темы, но воз не трогался с места. Андрей обхватил ладонями свою больную голову. — Миха... У меня в учениках есть и пацаны, и вообще младшеклассницы. Что ты прицепился к тем двум девочкам? — Потому что ты так спокоен, будто не знаешь четырнадцатилеток. У них гормоны, ё-моё. А тут такой красавчик-учитель. Ой, а давайте потренируемся рисовать обнажённую натуру. А посмотрите на мою грудь. — Мих, ты идиот. Они воспитанные. Да и вообще, — Андрей заходил по комнате, открывая шкафы и ящики в поисках чистого полотенца, — ты не веришь им, ладно. Но мне-то ты веришь? — Да верю! — Ну и будь тише. Я же ничего не говорю про фанаток, что трутся теперь возле тебя. Взять ту же Анфису. Её танцы... Полотенце отыскалось на балконе. Андрей быстренько выскочил в холодрыгу января, закрыл дверь на все три задвижки и пошёл в ванну. Оттуда на него вывалился Даня, посмотрел на выражения их лиц, икнул и двинул в прихожую, гогоча: — Пацаны, не буду мешать вашей любовной мылодраме. Я последний остался. — Иди-иди, тебя Анька стопудово заждалась, — выпроводил его Миша, шагнул в ванную вслед за раздевающимся Андреем и заговорил жарко. — Ты Анфиску не трожь. Танцует она в самом деле очень круто, это все видят. Мы с ней с лагеря друзья, и я очень рад, что она приехала сюда к нам учиться. — Хорошо. Но тогда и ты перестань ревновать меня к работе, — Андрей хотел было перекинуть ногу через холодный бортик, но не успел: Миша подхватил его за бедро и с силой притёрся, быстро выбравшись из шортов и трусов. — Да как я могу не ревновать тебя, Андрюх, когда ты у меня такой... Охуенный такой... Не будем ругаться, а? — Не будем. Только, Мих, мне плохо, давай не щас. — Неужели не помоемся вместе? Андрей почти ненарочно врубил ледяную воду, чтобы прийти в себя. Мишка взвизгнул, но не отступил, подбавил кипятка, и долго целовал под тёплыми упругими струями. Князя замутило от вкуса и запаха их общего перегара, но организму определённо нравился Мишкин напор, и член встал быстро, чётко и красиво. — Возьми их оба в руку, Андрюш. В твою аккуратную сильную р-руку... — Миша рычал глухо и страстно, пальцами впиваясь в андрееву задницу. Андрей упёрся лбом в его прохладное плечо, обхватил скользкие члены, задвигал рукой, дрожа и наслаждаясь. Несмотря ни на что, в каждую близость он задыхался от избытка чувств и без остатка растворялся в размашистых движениях. Миша сопел, подрыкивал, поднимал брови домиками и подмахивал бёдрами. Красивый, родной, любимый, самый офигенный! — Мишка... Мих... Ми-и-иша... Его имя хотелось подольше задержать на своих губах, словно сладкий сироп или сгущёнку, чтобы потом ещё долго облизываться и наслаждаться, снова и снова о нём вспоминая. Когда выбрались наружу, вытираясь одним полотенцем на двоих, Андрей сказал, кивнув на жёлтые разводы: — Мишк, ванну почистить бы, а? Займёшься? — Угу. — Не забудешь, как в прошлый раз? — Да сделаю, Андрюх, сделаю, — он сопроводил свои слова головокружительным поцелуем, но, вернувшись вечером, Князь обнаружил всё тот же самый налёт и пятна, и прежний бардак повсюду. Впрочем, он не стал ругаться из-за такого пустяка во время ужина, состоящего из одних пустых макарон. А то Мишка вспылит и уйдёт на ночь глядя или к Балу, или к Джонни делиться своими личными проблемами. Он постоянно так делал, нашёл, блин, себе бесплатных психологов в лице этих двоих, и пользовался на всю катушку. — Андрей, я... Песню одну написал. Послушаешь? — Конечно! Перебрались в комнату. Миша сел на диван, склонился над чёрной заляпанной гитарой. Отросшие тёмные волосы упали на лоб, перепутавшись, сильные длинные пальцы ласково обхватили гриф. Мишка мотнул головой и начал играть что-то невероятное. Невообразимо красивое, хрупкое, трепетное и мелодичное, но с бунтарскими басами и хулиганскими всплесками. У Андрея сердце зашлось, затряслись пальцы, и в груди разлилось небывалое тепло. Он ощутил каждой клеточкой — эта мелодия про них. И это было дороже любых слов. Гитара говорила за Мишку: я люблю тебя, всё вместе вынесем, выстоим рядом, главное плечом к плечу и рука об руку. Верь мне, жди, люби, желай... — Мих, как здорово! Мишка! Он бережно отобрал у него гитару, повалил на диван и стал зацеловывать, от кончиков пальцев выше и выше, обещая положить на эту музыку самые лучшие свои стихи.

***

Работать на объекте отца приходилось сутки через трое. На самом деле, отличный график, и работка не пыльная, даже ночью можно урвать пару часов для сна. Но Миша всё равно порой бесился — вышло так, что батя оказался прав, пророча ему будку охранника. Посмеивался теперь при встрече, но смотрел ласково. А один раз даже пришёл на концерт в клуб, Миша чуть язык не проглотил, увидев его со сцены. Ну и дела. Вообще, жаловаться на жизнь было грех. Мишка, как и хотел, стал свободен, как птица, делал, что душе угодно и, самое главное, жил вместе с Андреем. Князь долго раздумывал, почти месяц, дожидался 18-летия, будто это что-то кардинально меняло. Миша злился, но терпел. И — дождался. Как приятно стало по утрам просыпаться вместе, словами не передать. Тем более — отдельная квартира, свой угол для чего угодно, и для безудержного секса, и для разгульных вечеринок. Миха любил масштабы, постоянно приглашал домой приятелей и подпаивал Андрея, который в пьяном виде разрешал всё и сам возглавлял угар. Весело было до усрачки. Утрами, правда, становилось стыдно, но это мелочи. Более хуёвым было то, что улетали в трубу деньги, а брались они, заразы, не из воздуха. Ещё вокруг полно было бандитов, наркоты и дерьма, но они держались. Цеплялись за свой мирок, как всегда, двое против всего мира. — Что, Горшик, хлебаешь полной ложкой эту взрослую жизнь? — спросил у него однажды, ласково усмехаясь, Джонни, вновь похорошевший после возвращения из Израиля. — Ага, — протянул Миша, привычно устраиваясь ближе к нему. — Приходится. — Ты умничка, — Джонни чмокнул его в лоб, погладил по груди. — Юрка... Тоже зовёт меня жить вместе. — У него своя квартира? Хорошо. — Государственная. Дали ему после детдома. Он же сирота, родители в автокатастрофе погибли. — Ого. Я не знал... — Миша помолчал, потом спросил. — Ну и что ты? Не соглашаешься? — Я торможу пока. Герман Львович объяснял, что у меня такой тип привязанности, и... Мне надо больше времени. Но это не значит, что я не люблю Юрика. Я ему благодарен, и... — Ты будто оправдываешься, — удивился Миша. — Почему? — Это мои тараканы, оставь, — Джонни рассмеялся, пощекотал ему подмышки. — Тебе ещё нужна работа? Я могу сейчас узнать в отцовской фирме, такой я теперь, — Миша хохотнул, — важный хуй бумажный. — Нет, Миш, спасибо, но у меня с февраля практика в конструкторском бюро. — О, будешь практикант, — он совсем рассмеялся. — У меня это слово щас прочно с Андрюхой связано. Ты прикинь, выходит, мы с ним уже два года знакомы. Приличный срок, да? — Уже кое-что. Слушай, Миша, — Джонни опять чмокнул его в лоб, — скажи мне, ты счастлив? Всё хорошо у вас? — Да, — не раздумывая, ответил Миша. — Даже если мы ругаемся и спорим с пеной у рта, я... Я так люблю его, что просто пиздец полнейший. Это чувство... Оно изменилось. Ещё больше стало, совсем гигантское. Вот тут, — он прижал ладонь к груди. Джонни улыбнулся: — Я очень рад за вас. Дерзайте, пацаны. И... Помни об этом, о том, что ты сказал про любовь. Потому что... Такая, как у вас, — она на всю жизнь. Но могут быть моменты, когда покажется, что всё не так. Что вас тянет в разные стороны. Люди перестают слышать друг друга, и... — Я понял, Джонь, понял. Но это не про нас, — самоуверенно помотал головой Миша. Он твёрдо знал: они с Андрюхой всегда смотрят в одном направлении. — У нас же не только любовь, у нас творчество общее. Это... Это, ты просто не представляешь, как офигенно! Кстати, Джонни, у нас вырисовывается фестиваль в августе, на берегу Чёрного моря. Я бы очень хотел, чтобы вы с Юркой тоже были. Подумаете? — До лета ещё дожить надо, Горшик, — Джонни тихо вздохнул, боднул встрепенувшегося Мишу в плечо. — Да ладно. Доживём. Приедем. — Я буду ждать, — прошептал Миша, уже зная, какой печальной может быть эта фраза. Но всё было хорошо. И он дождался. Многое изменилось с зимы: переехали в другую квартирку, нашли нового гитариста Яшку, записали демо-альбом, успели оба по глупости поваляться в больничках, стали пить поменьше крепкой гадости, впервые отыграли концерт в большом клубе в центре Питера и съездили в Москву. Но одно было постоянным: неизменная обжигающая любовь, постоянно клокочущая в сердце. Везде, где и с кем бы Миша не был, он помнил и думал об Андрее. О своём любимом единственном Андрее. Даже если рядом полно красивых восторженных девчонок, даже если руки уже тянутся полапать симпатичного озорного пацана, в башке тут же вспыхивало: Андрей, и дурость успокаивалась. Миша научился думать, что Князь чувствует то же самое, ревность уменьшилась, жить и дышать стало проще. Море было синим-синим, с небольшими ласковыми волнами и пенными гребешками. Миша сидел на горячем песке, обнимал осторожно обгоревшего красно-розового Андрея и заливисто смеялся ему в ухо, отдирая с оттопыренной мочки лоскутки кожи. Неподалёку Джонни, раскачавшийся в плечах, литой и подтянутый, тоже шептал что-то в ухо своему Юрке, жмякал его за живот и пытался, неожиданно весёлый, закопать в песок. Пацаны из группы вместе с местными девчонками разводили из бутылочного осколка костёр, Анфиска с подружкой танцевали у самой кромки воды, Данька уговаривал Аню на ещё одну бутылку пива. Каким-то чудом Мише удалось протащить сюда всех друзей, часть за счёт организаторов, остальные добрались сами, кто как мог: зайцами или за свои кровные. Миша был безумно рад. Завтра ему исполнится девятнадцать, и он будет играть почти на берегу моря, на сцене, нагретой южным солнцем, скакать по ней босиком, хватать за шею набирающего мощь, родного Андрея, петь громко, во весь голос и встречаться взглядом с глазами самых классных, самых любимых друзей. Он будет счастлив. Сегодня — и всегда.