Непобедимых нет

Шел третий день пути. Э́лия тащилась позади поджарого вороного жеребца, к седлу которого была крепко привязана верёвка, стягивающая её запястья. Ступни трескались и кровоточили от раскалённого песка. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но она всё равно была вынуждена торопливо прихрамывать вслед за жеребцом царицы, чтобы верёвка не затянула её в песок. Над головой ярко светило солнце, его беспощадные лучи падали на смуглую кожу Элии. Обнажённые плечи, руки и лицо обгорели ещё в первый день пути, а теперь и вовсе покрылись волдырями. Защищаясь от света, пленница прищурила свои голубые глаза. Невыносимый жар лишь сильнее обжигал её кожу и лишал последних остатков сил. Вокруг в ровном строю шествовала армия Вассхариáма: их нагрудные доспехи сверкали на солнце, словно тысячи зеркал. Эти воины не знали усталости, страха или поражений, но славились ужасающей силой и беспощадностью. В глазах Элии они выглядели как неудержимое течение горной реки, готовое снести любые преграды на своём пути. Деревенские старухи поговаривали, что любой воин Вассхариама способен превзойти по силе и выносливости нескольких искуснейших полководцев Хасшидáра, и к своему ужасу, девушка сама убедилась в правдивости этих слухов. О Намáрри, царице Вассхариама, люди слагали леденящие душу легенды. Элия впервые услышала их месяц назад, когда в деревню прибыл тяжело раненый жрец. На последнем издыхании он рассказал, что одной лишь волей богов уцелел в устроенной захватчиками резне. «Они напали внезапно, стремительно... Сперва выпустили огненные стрелы и сожгли крыши домов, наши амбары и скот. Женщины выбежали из домов, спасая своих детей, мужчины схватились за оружие, но было уже поздно». — Жрец говорил сбивчиво и тихо, но его расширенные глаза горели огнями безумия. — «Топоры и дубинки были бессильны против их сабель и копий из крепчайшей стали. Они резали, не глядя: стариков, женщин, детей... А когда закончили, загнали наших раненых в амбар и сожгли его дотла. Женщина... Намарри, их предводительница, обошла пепелище и лично убедилась, что выживших не осталось. Высокая, облаченная в чёрную кожу, она была страшна, как сама смерть... На лице – уродливый шрам, зубы острые, будто звериные, а чёрные глаза горели ненавистью. Я укрылся под обломками храма и видел, как к ней подвели Илиру – дочь каменщика. У них принято оставлять в живых самую красивую девушку для царя, словно трофей. Но едва взглянув в уродливое лицо Намарри, бедняжка завопила от ужаса. Всего через миг ей отрезали голову...». Элия помнила, как плохо спалось ей той ночью. Рассказ жреца не выходил из головы, а по спине пробегали мурашки, стоило только представить свою деревню сгорающую в пожарище кровопролитной войны. Половину ночи девушка в тревоге ворочалась в постели; покрывало из овечьей шерсти кололось и липло к потной спине. Лишь приподнявшись на локтях, она услышала храп отца. Родители безмятежно спали на широкой деревянной кровати у дальней стены. Отец сам смастерил и обтесал её. Его крепкая, потемневшая от долгой работы на солнце, рука обнимала плечи матери. Элия сама не заметила, как улыбнулась. Она знала, что, чтобы ни случилось, отец сможет защитить её и мать, как защищал всегда. Он выглядел суровым, но сильным и смелым. Таким девушка навсегда запомнила его. — Живее! Услышав злобный окрик, Элия вскинула голову, но тут же зажмурилась. Длинный кожаный кнут щёлкнул в воздухе, а после с силой опустился на плечо девушки. За последние несколько дней она слишком уж часто ощущала его вкус на своём теле, но так и не смогла привыкнуть к вспышкам ослепляющей боли. Звонкий вскрик против воли сорвался с потрескавшихся губ. Элия содрогнулась, побоявшись даже посмотреть на плечо. Достаточно было того, что по руке потекли тёплые струйки. Возможно, крови было так много, а, возможно, удар заставил волдыри от ожогов лопнуть, и бесцветная жидкость теперь сочилась из кожи. Превозмогая себя, Элия начала шагать быстрее, чтобы только не нервировать Намарри. Стопы тонули в вязком песке, и на краткий миг девушке показалось, будто она совершенно перестала их чувствовать. Белая пелена застилала глаза, но Элия была рада этому. Меньше всего ей хотелось видеть происходящее вокруг, что до сих пор казалось дурным кошмаром. Повсюду раздавался громкий звон доспехов и сабель величественных воинов. Позади царицы в позолоченных паланкинах передвигались её визири и жрецы, а впереди – орда конников. Порой, едва не теряя сознание от изнеможения, Элия невольно задумывалась о том, почему Намарри предпочитала пересекать пустыню верхом на коне, а не в роскошном паланкине. Неужели она не испытывала жара и усталости? Но затем, украдкой поглядывая в сторону, на длинные ноги женщины в чёрных сафьяновых сапогах, плотно облегающих её тонкие икры, пленница отпускала эти мысли. Куда сложнее было представить Намарри в шёлковом платье, нежели то, что она на самом деле не женщина и вовсе не человек, а чудовище из глубин Преисподней.

***

В день, когда пала столица Хасшидара – могущественный город И'Рахим, были захвачены и близлежащие поселения. Рыбацкая деревня находилась всего в половине дня пути от И'Рахима. Зловещий чёрный дым, окрасивший небо на горизонте, стал предвестником скорого налёта. Элия увидела его, сидя на причале возле отцовской лодки. Сейчас она с благоговением вспоминала тот момент: волны ласкающе омывали обнажённые стопы, лицо обдували лёгкие порывы бриза – редкие минуты полного покоя и безмятежности. Всего спустя мгновение сердце сжалось. Никогда ещё вражеская армия не заходила так далеко. В деревне царил полный хаос. Люди бросились к лодкам в отчаянном желании спасти свою жизнь. Самые смелые мужчины сплотились, полные решимости дать отпор. Не только взрослые, но и мальчики, только ступившие на порог юношества. Элия испытывала одновременно беспокойство и надежду от того, что её младший брат Эфрáм утром отправился в соседнюю деревню, чтобы продать пойманную накануне рыбу. В свои пятнадцать лет он не был достаточно силен, чтобы сражаться наровне с другими мужчинами, но обладал горячим нравом и безрассудной отвагой, которая обязательно вынудила бы Эфрама вступить в бой. Среди защитников был отец. Элия помнила, как в страхе посмотрела в лицо матери, но нашла в нём лишь глубокую печаль. Женщина не стала отговаривать мужа. Она знала, как много для него значила родная деревня и пропахший рыбой деревянный дом. В этом доме он вырос, в этом доме родились и выросли Эфрам и Элия. Покидать его было больно, и всё же в голове девушки звенели слова жреца о свирепости и беспощадности воинов Вассхариама. Вместе с матерью она села в лодку, но отчалить та не успела. Напавший отряд не был большим, но то, как быстро воины в сияющей броне расправились с защитниками деревни, потрясло Элию до глубины души. Схватка продолжалась меньше десяти минут. Девушка видела, насколько тяжело отцу было сопротивляться и отбиваться от острых клинков. До самого конца он не сдавался и мужественно сражался. Когда резкий удар сабли снёс голову с его плеч, девушка зажмурилась. Совсем рядом раздался оглушительный, леденящий кровь крик матери. Никогда в жизни Элия не слышала, чтобы человек так кричал. Это был вопль невероятной боли, смешанной с отчаянием. Девушка не сопротивлялась в руках воинов, оттащивших её от берега к ногам командующего отрядом. Не сопротивлялась, когда тот грубо поднял её подбородок и отдал приказ везти пленницу в И'Рахим. Оцепенение, охватившее её тело и разум, было похоже на ужасный сон, выбраться из которого не представлялось возможным. Элия не оглянулась. Не смогла заставить себя посмотреть на тело отца и казнь матери. Прежде И'Рахим считался центром всех торговых путей Востока. Караваны судов причаливали к его берегам, привозили меха, драгоценности и ткани, а увозили горы пряностей, золота и семян красивейших цветов. Элия редко бывала в столице, но всякий раз она потрясала её своей красотой. На оживлённых улицах устраивались театральные представления, из разноцветных торговых палаток доносились ароматы специй и сладостей. А над городом возвышался замок Императора, построенный из дивного светлого камня. Каждый в Хасшидаре мечтал побывать за воротами замка и хотя бы глазком взглянуть на его великолепие изнутри. В тот день Элия не узнала улицы И'Рахима. В воздухе витали пепел и сажа, торговые палатки были сожжены или разграблены, витражи храма разбиты. По дороге в замок встречались лишь воины Вассхариама, расчищающие дороги от трупов людей, которые они сваливали в огромные кучи у обочин. Связанная по рукам и ногам, девушка лежала на лошади позади командующего отрядом. Тогда ей казалось, что хуже быть уже не может. Как же сильно она ошибалась. С гордым видом командующий отрядом въехал в ворота замка и спешился. Двое воинов подхватили Элию под руки и потащили внутрь. От оцепенения и щемящей боли она едва ли замечала внутренний двор и коридоры замка. Возможно, прежде, девушка бы восхитилась чудесными садами, фонтанами в них и фресками на стенах. Однако теперь это был захваченный замок, а не та неприступная крепость, которой она привыкла его считать. У дверей императорского тронного зала процессия остановилась перед худощавым мужчиной в роскошном, расшитом золотом изумрудном кафтане. Позже Элия узнала, что это был Шахрия́р аль-Муаззам бин Зафар ад-Дин – великий визирь Вассхариама. Лицо его походило на змеиное, узкие глаза-щелочки сверкали алчностью. Гладкая лысина, увлажненная маслами, блестела в свете факелов, а ухоженная черная бородка была коротко пострижена. — «Дар для госпожи, красивейшая девушка речной деревни», — опустившись на колени, известил командующий отрядом. Визирь раздраженно качнул головой и пробормотал под нос что-то неразборчивое о том, как он устал от таких «даров». Языки государств Востока имели общие корни и были крайне схожи между собой, поэтому Элия без труда понимала речь вассхариамцев. Однако их акцент и произношение слишком уж сильно напоминали ей хриплое змеиное шипение. Схватив пленницу за волосы, командующий отрядом заставил её поднять голову, и визирь бросил презрительный взгляд на её лицо. Его глаза-щелочки стали ещё более узкими. Элия знала о том, что хороша собой. Природа наградила её особенностью, редкой для жителей Хасшидара, и тем более, удивительной для вассхариамцев: большими голубыми, как море в ясную погоду, глазами. В рыбацкой деревне за это Элию с рождения прозвали «благословением моря». В остальном же она походила на многих других девушек Хасшидара: тоненьких, невысоких и смуглых. Темные волосы легкими волнами струились до середины бёдер. От матери Элия унаследовала аккуратный нос и мягкий овал лица, а от отца – темные брови и ресницы. За эту нежную красоту многие пророчили девушке доброго мужа и красивых детишек. Но жизнь распорядилась иначе. — «Слушай и запоминай, рабыня: веди себя тихо, голову держи смиренно склоненной и не смей поднимать глаз на госпожу до тех пор, пока она не позволит этого сделать», — сухо произнёс визирь, пока воины по его приказу разрезали веревки на лодыжках Элии. — «Не сможешь угодить царице, и судьба твоя будет плачевна». Оцепенение с каждой секундой отступало. Только тогда девушка поняла, к чему визирь готовит её: к встрече с Намарри, женщиной, чья армия безжалостно разрушила всё, что знала и любила Элия. Сердце с новой силой забилось в груди, но она не могла произнести ни слова. Двери тронного зала распахнулись. Чувствуя на своём плече крепкую хватку паучьих пальцев визиря, Элия склонила голову так низко, как только могла. Она не видела ничего, кроме собственных босых ног, ступающих по холодному полу замка. — «Моя царица, командующий Джирах преподнёс тебе прелестнейший дар из прибрежных земель», — заговорил визирь, и девушка услышала, как двери позади них закрылись с тяжёлым грохотом. До сих пор Элия не испытывала такого сильного страха. Живот свело от напряжения, а в висках запульсировала лёгкая боль, когда она впервые услышала голос Намарри. — «Пусть оставит его себе. Мне не к чему очередная рабыня». Слова женщины, прозвучавшие с ноткой недовольства, едва не вынудили Элию поднять голову. Она ожидала услышать скрипучий, хриплый голос, равный безобразной внешности и жестокости царицы. Но её уши уловили мягкую, мелодичную речь, в которой не было ни капли властности или высокомерия, лишь легкое раздражение. — «Взгляни на неё, Намарри», — произнес визирь, и Элия с большим трудом могла назвать этот откровенный приказ «просьбой». Стоя возле небольшой каменной лестницы, высотой чуть ниже её бедра, девушка повиновалась немому приказу визиря и опустилась на колени. Совсем рядом раздался звук шагов. Элия с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. Судьба бедной дочери каменщика не выходила из её головы. Жрец описывал царицу как уродливое чудовище со шрамом на пол-лица и острыми зубами. «Страшна как сама смерть» – говорил он. Элия помнила, как опасалась не сдержаться и завопить от ужаса. Сердце колотилось так сильно, как никогда ещё. Намарри с явной неохотой остановилась на верхней ступени лестницы и наклонилась над пленницей. Элия ощутила её резкое прикосновение к своему подбородку. Это был знак, приказ. Но стоило только ей поднять взгляд, как дыхание само собой прервалось. Казалось, будто даже сердце замерло от волнения. Она смотрела в лицо самой смерти, если смертью можно было назвать молодую женщину. Внешний облик царицы внушал неподдельный страх. После долгого и жестокого сражения чёрный кожаный доспех с вкраплениями стального нагрудника был изрезан, но по-прежнему плотно облегал стройное тело Намарри, словно вторая кожа. Тёмные длинные волосы, сплетённые в множество тонких кос, свободно спадали по спине до самого пояса. Её лицо украшала боевая раскраска — густая и тёмная, словно нанесённая углём или сажей, она покрывала высокий лоб, брови и миндалевидные глаза, делая выражение взгляда неизведанным и мрачным. Но самым пугающим для Элии было то, что с головы до ног тело Намарри было окутано кровью — вязкой, тёмной и липкой, стекающей с доспеха, сабли и даже кончиков волос. При том сама царица оставалась цела. Шрам, о котором рассказывал жрец, был едва заметен под слоем черной краски, но, присмотревшись, Элия заметила тонкую полосу, тянувшуюся от правой брови Намарри до острой скулы. В то время как пленница рассматривала внешность царицы, та без видимого интереса смотрела на неё. Лишь раз взгляд Намарри задержался на больших голубых глазах Элии. Визирь медленно поднялся и зашел за спину своей правительницы. — «Голубоглазые приносят удачу. Быть может, обладая ею, ты обретешь ещё большую силу и могущество для завоевания Шадмиррáка». — «Я и без того возьму Шадмиррак!» — Намарри ощерилась и сжала зубы, резко развернув голову к визирю. — «И его, и Кемéрею, и Фальталли́р. Но сегодня день моего триумфа здесь, в поверженном мною Хасшидаре». — В чёрных глазах вспыхнули искры гнева, смешанного с алчностью при упоминании других государств Востока. — «В моих победах удача не потребуется. Пусть девчонка останется, и я с радостью вырежу её глаза в доказательство этому». Угроза заставила Элию вздрогнуть и раскрыть рот, но утерянный несколько мгновений назад дар речи не желал возвращаться к ней. Девушка продолжала стоять на коленях, наблюдая за разворачивающейся дискуссией между молодой царицей и её визирем. Намарри выпрямилась и сделала несколько шагов по направлению к каменному императорскому трону. Элия с удивлением отметила, что высокая фигура царицы не была лишена женственной изящности. В руке Намарри держала массивную золотую корону и, выслушивая нравоучения визиря, крутила вокруг запястья, будто браслет. — «Ему она больше не нужна», — отозвалась она в ответ на укоризненный взгляд Шахрияра и указала на тело Императора. Элия предпочла не смотреть в угол зала и не видеть обезображенный труп. — «Но боюсь, что без короны его голову не узнают на пике».

***

Прошло не меньше чем вечность, прежде чем солнце начало клониться к закату, и Намарри приказала разбить лагерь. Вороной конь остановился. Тяжело дыша, Элия упала на колени на остывающий песок. Грудь горела, а глаза были затуманены усталостью и болью. Намарри спустилась и взмахом кинжала перерезала верёвку, связывающую седло коня и руки пленницы. Элия всхлипнула. Одно лёгкое прикосновение её дрожащих пальцев обожгло содранную кожу запястий. Она не могла сдержать тихих рыданий, наблюдая за тем, как воины ловко устанавливают палатки и разводят костры из заготовленной заранее сухой древесины. Подняв глаза на небо, окрашенное красными и золотыми оттенками, девушка поняла, что вместе с солнцем заходил за горизонт ещё один день её плена. Чуткий нос уловил аромат жарящегося мяса, живот Элии скрутило от голода и жажды. Накануне она съела корочку хлеба с жареной кроличьей лапкой. Этой скудной еды не хватило для того, чтобы наесться досыта, лишь на несколько часов приглушить ноющий голод. А теперь тот вновь обострился. И всё же пленница знала, что ей не предложат ни кусочка, пока Намарри не прикажет. Глазами Элия начала искать её, чтобы напомнить о своём голоде и существовании. Как ни странно, царица часто забывала о ней: могла надолго оставить привязанной к своему коню или не напоить водой. Девушка не считала, что Намарри делала это со зла. Скорее, она не привыкла заботиться о ком-то, помимо себя. Но даже это было гораздо лучше того, что обычно ожидало Элию в царском шатре. Другие пленные рабыни занимались приготовлением еды, обустраивали шатры визирей и с некоторой завистью поглядывали в сторону Элии. Они так же, как и она, прошли весь день пешком под палящим солнцем, но вместо отдыха продолжали трудиться. Возможно, в избавлении от необходимости работать заключалась привилегированность положения рабыни царицы. Но девушка с трудом могла считать это поводом для зависти. Сидя на песке, Элия обхватила колени руками и не сводила глаз с Намарри, которая расхаживала по лагерю, отдавая приказы. Даже в угасающем свете дня женщина выглядела грозно: тёмные волосы сияли, как полированный оникс, а угольно-черная раскраска лишь слегка смазалась после дня пути. Пленница никогда ещё не видела лица Намарри, не покрытого углём. Однако с каждым наступающим днём раскраска всё меньше пугала её, становилась чем-то привычным и постоянным, как её собственная жажда. Вороной конь фыркнул, и девушка легонько погладила его по боку. Гладкая шерсть приятно ощущалась под огрубевшей ладонью. Элия всегда любила животных, особенно лошадей, но в деревне они были разве что у богачей. Вчера она невольно услышала, как Намарри назвала коня Сейхо́, и посчитала это его именем. Свёрнутым кнутом, свисающим с пояса, царица гораздо чаще била Элию, чем подгоняла своего коня. Его она явно ценила больше. Сейхо повернул длинную шею и уткнулся мордой в грудь девушки. Губы пленницы невольно расплылись в мягкой улыбке. Положив руки на лоб, она принялась гладить животное с нежностью и осторожностью, с которой когда-то её саму гладила мать. Конь шумно дышал, острые уши трепетали. — А ты добрее её, да? — едва слышно прошептала Элия, на глазах выступили слёзы. — Ты славный... Славный мальчик... Из-за накативших эмоций она не сразу заметила Намарри, замершую на расстоянии нескольких ярдов. По спине Элии пробежал холодок. Страх расправы или жестокого наказания навис над ней, словно сабля палача. Пленница не знала, разрешено ли хоть кому-нибудь прикасаться к Сейхо, но не стала убирать руки от животного. Так или иначе, было слишком поздно. Однако Намарри ничего не сказала и, развернувшись, направилась к костру, где визири уже наслаждались ужином. Среди них был Шахрияр. Рабыни позади него опахалом отгоняли от визиря мелких, досаждающих насекомых. Наступившая ночь окутала несколько сотен палаток, расположившихся вокруг самого высокого и просторного алого шатра. Повсюду ярко горели костры, а дозорные застыли на постах с копьями в руках. Подняв взгляд на звёздное небо, Элия попыталась в мельчайших подробностях вспомнить то время, когда её ещё не увезли из деревни, когда она ещё не стала рабыней своей завоевательницы, но на ум приходили лишь мрачные картины пережитого насилия. Девушка вздрогнула, почувствовав, как на неё тяжким грузом ложится бремя её судьбы.

***

Три часа ожидания казались самыми долгими и мучительными в жизни Элии. После встречи с царицей стража отвела её в просторные покои, ещё совсем недавно принадлежавшие императору Хасшидара. Они впечатляли своей красотой и величественностью, возможно, потому что ещё не были осквернены захватчиками. Девушка отметила высокие своды и витражные окна с изысканными, витиеватыми орнаментами, позволяющими свету свободно проникать сквозь них. Стены украшали бархатные драпировки и золотые узоры, а полы были покрыты дорогими коврами с традиционными мотивами Хасшидара: изящными золотыми птицами с виноградной лозой в клюве. Эти свободно парящие птицы служили символом мудрости и духовности, а виноградная лоза – символом богатства и плодородия земель. Элия знала, что у Вассхариама тоже был свой знак: языки пламени, заключённые в ровный золотой круг. Захватчики поклонялись богу огня – карающему и беспощадному, называя своих правителей сыновьями и дочерьми огня. Воздух наполняли лёгкие ароматы благовоний и тончайших парфюмов, но чем больше времени Элия проводила здесь, тем более неправильным представало происходящее. Она – простая девушка из рыбацкой деревни, никогда не должна была побывать в этих покоях, не должна была видеть труп императора и смерть родителей. В центре покоев располагалось широкое ложе, показавшееся пленнице произведением искусства, и всё же присесть или лечь на него она не решилась. Каркас из инкрустированного золота и редких пород дерева был плавно изогнут, бархатные покрывала и подушки насыщенных оттенков рубина искрили золотой вышивкой. Столь дорогие и редкие ткани манили прикоснуться к ним, провести кончиками пальцев. Элия тихо вздохнула и опустилась на ковёр. Мысли о побеге даже не возникали в её голове, ведь за дверями покоев остались двое крепких стражников. Окна находились слишком высоко над землёй, настолько, что выбраться и выжить не представлялось возможным. Страшная идея на секунду пронеслась в сознании, но Элия быстро отогнала её и прикусила губу. Несмотря на ужас и боль от потери близких, она хотела жить. Где-то там, вдали от И'рахима, был её младший брат. Элия не знала, жив ли он, но отчаянно хотела верить в лучшее. Больше ей ничего не оставалось. Когда за окном стемнело и двери с грохотом распахнулись, пленница поняла, что успела задремать. Сон был мимолетным, беспокойным, оставляющим после себя мерзкое послевкусие. Но реальность оказалась ещё хуже. Намарри вошла в покои и остановилась в шаге от неё. Элия задрожала, глядя на ужасную женщину перед ней. Визиря или воинов не было рядом, они впервые остались наедине. За прошедшее время Намарри не потрудилась смыть с себя кровь, которая теперь потемнела и издавала тяжёлый запах ржавчины. Девушку едва не стошнило от смеси этого запаха с её собственным бесконтрольным страхом. Сердце бешено заколотилось, а дыхание стало прерывистым и испуганным. Элия стояла на коленях, боясь пошевелиться или заговорить. За всю свою юную жизнь она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, такой бессильной и такой напуганной. Присутствие царицы подавляло, и девушка с трудом могла ясно мыслить. Приблизившись, Намарри грубо схватила пленницу за волосы. Её окровавленные пальцы оставили липкие следы на шелковистых локонах девушки. Элия инстинктивно попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. Колени больно врезались в ворс ковра, пока женщина тащила её в середину комнаты. Спустя несколько мгновений она отпустила волосы девушки, и Элия подняла на царицу широко раскрытые, полные отчаяния глаза. С ужасом она наблюдала за тем, как Намарри снимает с пояса длинный кожаный кнут. Не было никаких сомнений в том, что вскоре это змеевидное орудие будет использовано против неё. Кровь застыла в жилах Элии, и она сильно задрожала, свернувшись калачиком, словно пытаясь стать меньше. Из горла вырвалось сдавленное рыдание. Пленница яростно замотала головой, разметав длинные волосы по лицу. — «П-прошу», — истерически всхлипнула Элия, её голос звучал чуть громче шёпота. — «Н-не делайте мне больно... Я сделаю всё, что вы прикажете, только, пожалуйста, не делайте мне больно». Она легла на ковёр и поджала ноги к животу. Но при виде Намарри, занесшей руку для удара, глаза Элии широко раскрылись, и хрупкие руки взметнулись в тщетной попытке защититься от кнута. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, отданной на милость настоящему чудовищу. Всё, что она могла, — это умолять о пощаде, хотя в глубине души понимала, что царица не проявит милосердия. Намарри небрежно пнула девушку, заставив её откатиться в сторону и невольно перевернуться на живот. Элия закричала, а затем ощутила давление сапога на задней стороне бедра. Так женщина прижимала её к полу, не давая отползти или закрыть спину. От первого же удара кнута по нежной коже Элия вскрикнула, и этот крик превратился в пронзительный вопль, когда кнут впился в её плоть. Она чувствовала, как рвётся платье, как под ним трескается кожа и как горячая кровь просачивается сквозь порванную ткань. Никогда прежде девушка не испытывала телесных наказаний, ведь родители были добры и не били её. Кожа оказалась совершенно не готова к подобной жестокости, а Намарри была сильна, и поэтому её удары казались тяжелее, чем у самых строгих надсмотрщиков. Кроме того, в Вассхариаме считалось, что чем сильнее первая порка, тем послушнее будет рабыня. Элия билась и корчилась, отчаянно пытаясь избежать безжалостных ударов, но сапог Намарри надежно удерживал её на месте. Каждый удар кнута пронзал стройное тело Элии раскалённой добела болью, и с каждой секундой она чувствовала себя всё слабее и всё больше теряла рассудок. — «Хватит!» — закричала пленница хриплым от боли и ужаса голосом. — «Прошу, не надо... Остановитесь... Я не вынесу!» По лицу текли слёзы, капая на пропитавшийся кровью ковёр. Спутанные волосы прилипали к потной коже, пока она дрожала и корчилась под жестокими ударами Намарри. Сознание Элии затуманивалось, боль переполняла её чувства и затуманивала мысли. Она чувствовала, как силы иссякают, тело немеет, и какая-то часть девушки почти радовалась тьме, которая грозила поглотить её. Всё что угодно, лишь бы эта агония прекратилась. Только после отчаянной мольбы, выраженной в громком крике, Намарри остановилась. Отбросив кнут в сторону, женщина присела позади Элии и легким движением разорвала тонкую ткань её платья надвое. Раздался тихий треск. Сквозь пелену ускользающего сознания Элия почувствовала, как легко женщина поставила её на колени, будто тряпичную куклу, а затем длинные, грязные от крови пальцы коснулись самого сокровенного её места. Дрожь пробежала по хрупкому телу. До сих пор никто не прикасался к ней там, и это ощущение показалось одновременно болезненным и пугающим. Девственная плоть Элии была нежной и чувствительной, а пальцы Намарри ощущались на её коже как точильный камень. Ноздри вновь наполнились омерзительным запахом ржавчины. Пленница почувствовала подступающую к горлу тошноту, но была бессильна остановить происходящее. Она была слишком раздавлена и слаба, чтобы сопротивляться Намарри. — «Прошу», — Элия шепотом повторяла свою мольбу, словно молитву, понимая, что обращается не к беспощадной захватчице, не к царице, а к другой женщине. — «Не делай этого... Я умоляю тебя». Она стиснула зубы, пытаясь сдержать рыдания. И когда Намарри грубо намотала её волосы на запястье, начиная вторгаться в девственное лоно, Элия осознала, что находится во власти настоящего чудовища. Жгучая боль пронзила промежность. Подчиняясь жестокой хватке, девушка безвольно запрокинула голову и выгнула спину. Пальцы побелели и скрючились, впиваясь ногтями в ковер. Она судорожно дышала, пока чувствовала каждый дюйм проникновения. Пальцы Намарри вошли внутрь, но этого ей показалось мало. Элия издала хриплый, гортанный вопль. С подбородка катились слёзы и сопли. Нежные внутренние стенки сжимались и пульсировали, с трудом вмещая костяшки и ладонь насильницы по самое запястье. — «Больно...» Кровь тонкими, вязкими струйками вытекала из травмированного девственного прохода. Намарри сжала пальцы в кулак внутри пленницы. С каждым толчком она всё сильнее притягивала Элию к себе за волосы, используя их как поводья. — «Больно...», — одними губами повторила девушка, молясь, чтобы это поскорее закончилось, чтобы тьма забрала её и положила конец страданиям. Стройная фигура Намарри двигалась на манер того, как мужчины имеют шлюх: бёдра с выступающими костями с каждым рывком ударялись об ягодицы Элии и глубже насаживали её на своё запястье. Звуки шлепков тела о тело смешивались с омерзительным хлюпанием и звонким эхом разносились по высоким сводам покоев. Несколько минут насилия растянулись в бесконечность. Когда всё закончилось, Элия осталась лежать без сил, тело дрожало под влиянием остаточной боли и шока. Она чувствовала, как липкая кровь и её собственная влага стекают по бёдрам. Лицо заливала краска. В этот день она потеряла не только невинность и свободу – она потеряла саму суть своей личности и знала, что уже никогда не сможет оправиться. Простодушной, милой Элии больше не было. На её месте осталась сломленная девушка, рабыня жестоких прихотей чудовища. От осознания жестокого осквернения, которое она только что пережила, пленницу замутило. В горле поднялась горькая желчь. Не сдержавшись, Элия закашлялась и извергла из себя содержимое желудка, смешавшееся с вязкими слюнями, прямо на роскошный императорский ковёр. Неожиданно, внутри вспыхнула дикая жажда, но девушка была слишком измотана, слишком сломлена, чтобы делать что-то, кроме как лежать и дрожать в ожидании, когда царица выбросит её, как использованную тряпку. Она могла лишь безмолвно надеяться, что худшее осталось позади, хотя в глубине души понимала, что её мучения только начинаются. Намарри с отвращением вытерла скользкие пальцы о некогда блестящие волосы Элии. Страшнее всего было то, что она продолжала молчать. Не сказав ни слова ни до, ни после произошедшего, женщина не спросила даже имени своей пленницы. Казалось, ей было глубоко безразлично, кого избивать кнутом или насиловать, и от этого сердце Элии наполнилось ещё большей болью. Уткнувшись лицом в ковёр, девушка прикрыла глаза, но отчётливо слышала, как Намарри поднялась на ноги и прошла к дверям. Ровный, полный равнодушия голос заставил Элию вздрогнуть. Царица обратилась с приказом к своей страже: — «Уведите и заприте эту рабыню. Завтра она отправится со мной в Азгáр-шад».

***

Элия встрепенулась и подняла взгляд на немую рабыню, стоявшую перед ней с небольшими деревянными мисками в руках. Сегодняшний ужин был не менее скудным, чем обычно: вода, несколько кусков вяленой конины и корочка хлеба. Но выбирать не приходилось. Элия приняла миски из рук рабыни и наклонила голову в знак благодарности. Схватив кусок тёмного хлеба, она впилась в него зубами, жадно откусывая. Хлеб был чёрствым и тяжёлым, но для изголодавшейся Элии он казался амброзией. Она быстро жевала, почти не ощущая насыщенного вкуса, и проглатывала каждый кусочек ещё до того, как он попадал ей в горло. Пленница знала, что ей следует есть медленнее и растягивать небольшой ужин настолько, насколько это вообще возможно, ведь после него обычно следовал унизительный ритуал. Но отчаянная пустота в желудке не давала ей покоя, и она продолжала есть с сосредоточенным упорством, словно боялась, что еда исчезнет в любой момент. Едва Элия протолкнула в рот последний кусок конины, рабыня повела её в алый шатёр. Сглотнув затянувшийся в горле ком, пленница послушно следовала за ней. Она хорошо знала, чего ожидать, поэтому за прошедшие дни страх сменился беспокойством и отчаянием. Сколько ещё омерзительных, постыдных ритуалов сможет выдержать её тело, прежде чем однажды утром она не сможет открыть глаза? Стража у шатра царицы молча пропустила их внутрь. Рабыня, очевидно, была захвачена воинами Вассхариама и служила им гораздо дольше Элии. Кроме того, она не представляла интереса для царицы, визирей и генералов: наложницам языки не отрезали. Внутри алого шатра царил лёгкий полумрак. Медные лампы с покачивающимися языками пламени отбрасывали тени на стены, повсюду лежали бархатные подушки с мягкими золотыми кисточками, а по углам шатра были расставлены чаши с ароматной смолой и другими сладкими благовониями. Ноги Элии утопали в густом ворсе ковров. Привычно потупив взгляд, она опустилась на колени. Пальцы принялись медленно развязывать пояс изорванного платьица – того самого, что Элия надела утром в день разорения деревни. Другой одежды у неё не было, а «поясом» теперь служила тонкая полоса ткани, сорванная с подола. Рабыня поклонилась и вышла, вновь оставляя пленницу наедине с Намарри. Не дожидаясь разрешения, Элия подняла голову и обреченно вздохнула. Как и всегда, царица отложила в сторону длинный свиток, смерила её безразличным взглядом, а после потянулась к кнуту. Тело Элии напряглось, мышцы сжались в ожидании грядущей агонии. Как ни странно, в голову пришёл вопрос: получает ли Намарри удовольствие от подобного? Она не заставляла и не позволяла пленнице прикасаться к её телу, не получала сексуального удовлетворения, а на суровом лице, что до, что после вечернего ритуала, сохранялась мрачная невозмутимость. Однако царица продолжала совершать его из раза в раз, из ночи в ночь. Пленница сняла платье с худощавых плеч, оставаясь полностью обнаженной. — Элия… — прошептала она, когда Намарри зашла за её спину, и оглянулась, чтобы посмотреть на свою мучительницу. Та обернула кнут вокруг ладони и была готова нанести первый удар. Элия закончила фразу хрипло, но более громким голосом, хотя и не ждала ответа: — Это моё имя… Элия… Сделав последний судорожный вдох, пленница заставила свое тело расслабиться. Она была готова — настолько, насколько может быть готов хрупкий цветок к столкновению с ледянящим порывом ветра. Она знала, что боль будет ослепляющей, что на мгновение у неё перехватит дыхание и она потеряет рассудок. И когда кнут со свистом рассек воздух, Элия беззвучно прошептала отчаянную молитву о силе и стойкости.