Непобедимых нет

Элия не верила своим глазам. Её брату удалось выжить, и теперь он стоял прямо перед ней. После прибытия в Азгар-шад она утратила надежду однажды увидеть его, но, похоже, боги всё же решили смилостивиться. — Эфрам! — ринувшись к нему, воскликнула Элия. — Нет, не надо! Он мой брат. Намарри не обернулась, жестом приказав стражнику удержать девушку на месте, но та увернулась. — Нет! — Элия понимала, что рискует, переча царице на глазах стражи и визиря, но иначе поступить не могла. Выскочив вперед, она собственным телом заслонила брата и с новообретенной решимостью взглянула в лицо Намарри. — Прошу, он всего лишь ребёнок. Эфрам молчал, но не выпускал из руки кинжал до тех пор, пока стражник не вывернул ему пальцы. Брат издал сдавленный хрип, от которого сердце Элии в очередной раз сжалось. Она не могла потерять его, как потеряла мать и отца. Не после всего, что уже пережила. — Прочь! — сквозь сжатые зубы прошипела Намарри. Элия лишь медленно покачала головой, не переставая прижиматься спиной к единственному оставшемуся в живых родному человеку. Ту же злобу в глазах царицы она видела в первый день их знакомства. Так Намарри смотрела на своих врагов и сочла врагом пятнадцатилетнего юношу. Оттолкнув девушку в сторону, она схватила Эфрама за волосы. При виде лезвия сабли у самого его горла Элия вскрикнула. Боль от падения на землю не значила ничего по сравнению с болью, что она испытывала, наблюдая за происходящим. В детстве они не были близки: маленькая Элия любила собирать красивые ракушки на берегу моря вместе с другими девочками, а после помогала матери распутывать рыбацкие сети. Родители называли её «маленькой женщиной», и такой она и была – во всём послушной, аккуратной маминой помощницей, в то время как Эфрам уже тогда показывал горячий нрав. С семи лет он утром сбегал из деревни и возвращался под ночь грязный, с переломанным носом и синяками на костяшках. Отец ругал его, а мать грустно качала головой. Не таким они хотели видеть будущего защитника семьи. И всё же Элия любила брата, оберегающей и сложной любовью, которую могли понять лишь старшие сёстры. С другого конца улицы спешил ещё один отряд воинов Вассхариама. Его командующий Джирах, тот, что передал Элию в дар царице, доложил: — Город в безопасности, госпожа. Бесчестные псы бежали либо прячутся, но большинство из них мертвы. Выслушав его, Намарри передала саблю одному из стражников. — Как «хорошо», что вы не взяли ни одного пленного, — тем же голосом, походящим на злобное шипение, произнесла она. — Придётся допрашивать юнца. Эфрам попытался броситься на неё, но получил только удар под дых от стражи. Элия до крови прикусила губу. Нервно впившись в подол своего платья, она оставалась на земле. Ушибленное бедро саднило, но это было не самым худшим. При мысли о пытках, ожидающих брата, ей хотелось кричать и рвать волосы на голове. — Я ничего не скажу, — Эфрам плюнул под ноги Намарри, его слюна смешалась с кровью. — А ты… За всё, что сделала, ты сдохнешь в муках! — Угомоните его. Трое стражников повалили юношу на землю. Элия в ужасе зажала ладонью рот. С каждым ударом Эфрам стонал и вскрикивал всё громче. Стражники били сильно, и в какой-то миг Элии показалось, что она услышала хруст костей. Намарри стояла поодаль, в её глазах не было ни жалости, ни снисхождения. То же Элия видела ночами, когда сталкивалась с её насилием – холодную, расчётливую жестокость. — Хватит! — всхлипнула Элия, обращаясь к Намарри. — Прошу! Пожалуйста, останови это. Царица и не взглянула в её сторону, а Шахрияр гневно нахмурил брови: — Веди себя достойно, рабыня. Не забывай, с кем говоришь. Позже ты поплатишься за свою дерзость. Но никакое наказание не пугало Элию так сильно, как то, что в это самое мгновение её брат страдает, а она бессильна что-либо сделать. Лишь когда Эфрам перестал сопротивляться, а возле него на земле образовались потеки крови, Намарри вскинула вверх ладонь. Стражники остановились. — Займитесь мальчишкой, — Намарри перевела взгляд на Джираха. — Узнайте, сколько их, где скрываются, кто помог им проникнуть в город и, самое главное, не имеют ли они поддержки от Шадмиррака или Кемерии. Командующий отрядом кивнул. — Будет исполнено, госпожа. С тяжёлым сердцем Элия смотрела, как её брата силой связывают и ведут в сторону дворца. Эфрам уже не сопротивлялся. Его сил едва хватало на то, чтобы передвигать ноги. В глазах Элии он был всё тем же беспомощным маленьким мальчиком, которого ей не удалось защитить. Да и было ли это возможно? Элия корила себя. Она должна была сделать хоть что-то, даже если противостояние двум десяткам стражников и Намарри обернулось бы для неё смертью. Превозмогая боль в бедре, Элия поднялась на ноги. Внутри закипал гнев. Она ненавидела собственную беспомощность и тех, кто сотворил это с ней: лишил семьи, чести, выбора. Но они не отняли её голоса и глаз, способных видеть всю их жестокость. — Как же вы спите по ночам, госпожа? Неужели совесть давно оставила вас и вы привыкли жить с руками по локоть в крови? — Каждое слово слетало с губ отрывисто, будто Элия сплёвывала яд. Она медленно подходила ближе к Намарри, но та не перебивала и не отдавала приказов страже. Визирь рядом с возмущением раскрыл рот. Элия не дала ему шанса заговорить и повысила голос. — Клянусь, однажды придёт тот день, когда вы заплатите за все злодеяния! Сами боги покарают вас, и когда вы станете молить о пощаде, они будут также безжалостны, как вы сейчас. Закончив говорить, Элия остановилась напротив царицы. Она знала, что будет наказана, но также знала, что её слова – правда, и готова была повторить их ещё хоть сотню раз, даже под ударами кнута. — Как только смеешь ты! — Шахрияр разозлился куда больше Намарри. Его ноздри раздулись, а змеевидное лицо едва не побагровело. — Отрубите её поганый язык. Подчиняясь приказу, стражник вытащил саблю. Элия поджала губы, но не отвела глаз от царицы. Она сама не понимала, чего добивалась: свободы для брата или конца своим собственным мучениям. Что-то не давало Элии по-настоящему испугаться угрозы лишиться языка. Возможно, рассказ Намарри о её прошлом. Без громкого титула она была такой же молодой женщиной с тяжёлой судьбой, как и Элия. И потому Намарри не злилась. Она могла понять чувства гнева и беспомощности, толкнувшие пленницу на столь дерзкие речи. — Я сама займусь наказанием, — наконец произнесла Намарри, жестом остановив стражника. — Она ведь меня попыталась оскорбить. Не удалось. Шахрияр не стал спорить, хотя и остался недоволен её решением. Элия ещё ни разу не слышала разговора, в котором бы мнение царицы и визиря сходилось, и удивлялась, как им двоим удавалось управлять столь большим и могущественным государством. Постепенно гнев Шахрияра стих. Рабы подали паланкин, и он забрался в него, бормоча о том, каким ужасным выдался день. Элия опустила взгляд на своё платье, которое теперь годилось разве что в печь, как и туника Намарри. Праздник и вправду не удался, и у каждого в Азгар-шаде был свой повод считать так. — Ворота, должно быть, открыты, — Намарри задержалась перед паланкином и указала на крышу ближайшего дома. Сигнальный огонь погас. — А мы сыты друг другом по горло. Покачав головой, Элия возразила: — Я ваша наложница, госпожа, моё место подле вас. И я не покину Вассхариам без брата. Эти слова сумели задеть царицу сильнее, чем намеренное оскорбление. Дождавшись, пока девушка подойдёт ближе, она понизила голос: — В таком случае вы оба здесь умрёте. Элия расправила плечи. Ей хотелось бы поспорить, но Намарри была права, поэтому она только сглотнула ком горечи в горле. — Я знаю. Но не могу поступить иначе.

***

Царица велела не приходить этой ночью. Так сказала госпожа Аршихар, которой, судя по раздражённым вздохам, порядком надоело всюду следовать за Элией. Девушка не могла винить её. Вот они уж точно были сыты друг другом по горло. Но с Намарри… Элия не понимала, какие чувства испытывает рядом с ней. Разумеется, ненависть, обиду, страх. Но было среди них место помеси чего-то схожего с завистью и… трепетом. Об этом Элия впервые задумалась, поднимаясь по витееватой лестнице в царские покои. Когда Намарри не переругивалась с визирем и не язвила, она выглядела достаточно грозно. Один её суровый взгляд до сих пор заставлял сердце Элии в страхе сжиматься. Это происходило непроизвольно, но каждый раз этот взгляд возвращал её на землю, будто напоминая об истинном её положении безвольной рабыни. Намарри не вела себя высокомерно, никогда не кричала – её ярость была холодной, как лёд, а молчание – истинным проявлением ненависти. Элия не боялась её угроз. Нет. Она боялась, что та замолчит, и их хрупкая связь разрушится. Намарри обладала властью поступить так, и не только так. Её власть простиралась за пределы покоев, дворца, Вассхариама и покорённых земель. Слухи о ней, разносившиеся далеко на север, свидетельствовали об этом. Элия задумалась о том, каково иметь такую власть и что бы она сама сделала, обладая ею. Должно быть, постаралась мудро ей распорядиться, помочь больным и обездоленным. У ног Намарри лежали все сокровища Вассхариама, что прежде звался «золотым краем», плодородные земли Хасшидара, тысячи рабов и сильнейшая во всём Востоке армия. Что толкало её продолжать вести кровопролитные войны, разорять процветающие государства, сотнями резать людей? На ум Элии приходил только один ответ – месть. Похоже, сердце царицы было пропитано злобой, желанием отомстить всему миру за собственное искалеченное детство. Но даже такую теорию Элия не принимала целиком, ведь Намарри, хоть и редко, проявляла понимание и снисхождение к ней, даже сама предложила бежать и спасла от насилия. Если бы перед этим она сама не насиловала её несколько ночей с ужасающей жестокостью, Элия бы испытывала бо́льшую благодарность. И снова мысли возвращались к силе Намарри. Именно она вызывала трепет внутри Элии. То, с какой лёгкостью и бесстрашием царица сражала своих врагов, одновременно пугало и завораживало. «Непобедимая», «единственная из тысячи», «сильнейшая» – она заслужила каждое из этих почётных званий, пусть даже кровавым путём. Чтобы женщина держала саблю, вела за собой армию и единолично носила сан царицы – в рыбацкой деревне, да и во всём Хасшидаре, это было неслыханно. Намарри с детства приходилось защищать себя самой, убивать, выживать, терпеть голод и лишения, а Элия и на палках-то никогда не билась. Её учили быть нежной, покладистой, хозяйственной. Теперь они обе пожинали плоды своего воспитания. Как ни печально, у Элии эти плоды были горькими. Тихо постучавшись, она вошла, но не опустилась на колени и осталась стоять у двери. В покоях было темно. Горели всего несколько свечей на столе, заваленном картами, свитками и вытесанными из камня фигурками. Стройная фигура Намарри в золотистом ночном платье склонилась над ним. Влажные после купания волосы снова спадали на её спину пышной гривой. Она была так увлечена, записывая что-то на обрывке пергамента, что не заметила присутствия девушки. В покоях витали запахи жжёной бумаги, воска и чернил из смолы и сажи. Минуту Элия молчала, а затем сделала несколько шагов вперёд. Намарри резко обернулась и выхватила кинжал, который был запрятан под платьем за подвязкой на бедре. Движение это было настолько отточенным и быстрым, что Элия не успела и слова сказать, только инстинктивно попятилась. — Я не ждала тебя. Вздохнув, Намарри опустила взгляд на своё бедро. После стремительного выпада на коже осталась тонкая кровоточащая царапина. Элии поспешила объясниться: — Вы хотели меня наказать. Конечно, это не было основной причиной, по которой она осмелилась нарушить приказ и прийти. Элия не могла усидеть в своей комнате, не попытавшись ещё раз поговорить о судьбе брата. Прямо сейчас он находился в темнице и, возможно, корчился от боли. В изобретательности палачей Вассхариама Элия нисколько не сомневалась и должна была сделать всё, чтобы вызволить Эфрама из их жестоких рук. — Вот как? — Намарри посмотрела на неё как на безумную. — Что ж, считай, что я наказала, притом очень строго. А сейчас уходи. У меня нет ни малейшего желания видеть тебя. Элия ожидала какого угодно исхода, помимо этого. Намарри не было до неё никакого дела, даже наказывать её она не стала и вернулась к своим записям. Элия застыла на месте. Полное безразличие со стороны царицы, казалось, должно было обрадовать её, но вызывало противоположный эффект. Если для Намарри её вопиющая дерзость не имела значения, то это значило, что ценности для неё Элия не представляла никакой. А как долго царица хранила ненужные себе вещи та понятия не имела. Возможно, стоило попробовать иной путь. — Я также хотела поблагодарить вас за то, что спасли меня сегодня, — скрестив руки на груди, Элия заставила себя подойти ближе. — Прошу, позвольте мне сделать хотя бы это. — Элия, я не отпущу твоего брата, — строго сказала Намарри. — Не нужно просить, рыдать, приходить без приказа и докучать мне. Заметив украдчивый взгляд девушки на стол, она резким движением смахнула с него фигурки и карты. Элия не собиралась запоминать военные планы, лишь взглянуть на ровные, изящные строки из букв на пергаменте и осталась слегка разочарована таким недоверием. Она предчувствовала, что Намарри скажет так. Её вчерашняя благосклонность была исключением, не правилом. В вечер пира Шахрияр посоветовал использовать «врождённое женское очарование», а он знал царицу ближе остальных, потому Элия решила всё же прислушаться. — Докучать вам – последнее, чего мне следовало бы добиваться, — понизив голос почти до сладкого шёпота, она взглянула на Намарри сквозь полуприкрытые веки. Элия часто видела, как девушки в деревне таким образом привлекали внимание мужчин: лестными речами, взмахом пушистых ресниц, плавностью движений, и изо всех сил постаралась подражать им. — Но я не могу винить себя в том, что ваша сила, ваша красота манят меня… Пальцы девушки скользнули по гладкой поверхности стола, едва не касаясь руки царицы. Элия медленно вздохнула, и её грудь чуть приподнялась, позволяя проявиться соблазнительной ложбинке. Лицо загорелось от смущения. «Ну же, пожалуйста, поддайся, смягчись», – мысленно молила она, боясь поднять взгляд. А когда осмелилась, ощутила лишь ещё больший стыд и разочарование. Черные брови Намарри были приподняты, а лицо искажено в молчаливом изумлении, как если бы она смотрела на причудливое насекомое. Элия поняла, что переборщила с лестью. Конечно, как любая женщина, царица вполне ясно видела собственное отражение в зеркале. Назвать её красавицей мог разве что слепой или тот, чья жизнь зависела от её милости. Элия относила себя к последнему. — Позвольте мне позаботиться об этом, — закусив губу, она взяла со стола сверток чистой ткани и промокнула водой из кувшина. Намарри не препятствовала. Стоя неподвижно, будто высокое стройное дерево, она наблюдала за тем, как Элия неловко опустилась на колени. Та и сама слабо понимала, что делает. «Врождённое женское очарование», казалось, было неподвластно ей, несмотря на яркую красоту. Как и талант к танцам. Осторожно откинув полы платья, Элия задержала взгляд на коже бедра царицы, испещрённой шрамами, но гладкой, безволосой. На ум пришла «пытка воском», которой подвергали её рабыни в хамамме. Неужели Намарри добровольно соглашалась на неё? Элия приложила смоченную ткань к тонкой царапине от кинжала. Кровь успела потемнеть и застыть, но лишь несколькими мягкими движениями девушка полностью вытерла её. Сама царапина была слишком незначительна для того, чтобы накладывать повязку, и, закончив, Элия на миг замерла в нерешительности. Где-то внутри образовалось неприятное тянущее чувство. Тревога. Глядя прямо перед собой, она не могла решиться поступить так, как поступили бы девушки из её деревни в попытке «соблазнения». Элии никогда не нравилось это слово. На языке от него оставалось мерзкое послевкусие. Крепко сжимая ткань в побелевших от напряжения пальцах, Элия прикрыла глаза. Её губы припали к бедру Намарри в робком, едва ощутимом прикосновении. Она старалась не думать ни о чем, кроме своего брата. Он не должен был погибнуть. Ни за что. Пусть лучше она опустится на самое дно глубокого океана нравственности, пожертвует осколками оставшегося достоинства. Элия бы умерла за него. Вместо него. Если бы только представился выбор. Сдерживая подступающие слёзы, она провела языком по слегка солоноватой коже и ощутила на ней привкус масел. Их аромат был приятен, но Элия не могла отделаться от фантомного, удушающего запаха ржавчины, который ощутила в самый первый вечер. Всякий раз, стоило ей подумать о Намарри, первым в голову лез тот запах и вид её, с ног до головы покрытой высохшей кровью. Элия не знала, сколько ей осталось жить, но была уверена, что тот образ будет являться ей в кошмарах до самой смерти. Язык скользнул выше, к внутренней поверхности бедра, и Намарри резко отпрянула. В растерянности Элия подняла голову. — Простите, я… Я лишь хотела доставить вам удовольствие, как послушная рабыня. Слова калёным железом обожгли горло. «Хотела доставить удовольствие». Нет, по-настоящему она хотела лишь одного: увидеть, как Намарри умрёт, как потухнет блеск в её чёрных глазах и как рухнет могущество Вассхариама. Ненависть, поселившаяся в самых глубинах души, шептала, что этого можно добиться удачным взмахом кинжала. Того, что мирно лежал на краю стола. Девушка не слушала. Слишком сильна была Намарри, а роковой удар мог прийтись в грудь ей самой. И вновь Элия испытала смесь зависти и трепета. Будь только подобная сила в её руках… — И с чего вдруг возникло это желание? — на тонких губах Намарри мелькнула тень усмешки. — Я ведь могу сделать тебе очень больно… — Вы думаете, что я глупа и не понимаю этого? Уязвлённая, Элия поднялась с колен. Царица отвергла её ласки, приняла за жалкое и между тем забавное зрелище. А ведь для того, чтобы решиться даже на это простое прикосновение, Элии пришлось отринуть остатки гордости. — Ох, Элия… — Намарри неожиданно тихо рассмеялась, и девушка замерла с полуоткрытым ртом. Этот мелодичный, переливистый смех был самым прекрасным из всего, что ей прежде доводилось слышать. А улыбка, обнажившая заостренные зубы, украсила лицо Намарри лучше всяких драгоценностей. Но тут она произнесла слова, задевшие Элию до глубины души: — Я о тебе не думаю. Совсем. Отчего-то слышать это было больно. Ещё больнее было видеть улыбку, игравшую на губах Намарри. Не жестокую, но снисходительную. С той же улыбкой Элия раньше наблюдала за вознёй соседских щенков: слепых, глупых, беспомощных. Теперь в глазах царицы она сама была беспомощной и глупой. Саднила уязвлённая гордость. Согнув длинную ногу в колене, Намарри вернула кинжал за подвязку на бедре. В приглушённом свете её силуэт отражался изящной тенью на стене. Элия отвела взгляд. Тень не могла отразить шрамов Намарри, всей её жестокости, только пышные кудри и статное тело, и оттого казалась прекрасной. — Должно быть, непривычно не чувствовать себя особенной? — Вскинув голову, продолжила Намарри. Элии совсем не понравилось, как блеснули её чёрные глаза – пробудилась холодная злоба. — За три года я покорила весь юго-запад: от Пустоши до Мёртвого моря. И в каждом городе, в каждой деревне мне приводили местных красавиц. Их было так много, что я потеряла счёт. Десятки. Сотни. Каждая верила, что она особенная: круглое личико, мягкие губы, большие глаза… Я не помню ясно ни одной. Все они, все вы, для меня один человек. Разные воплощения одних и тех же пороков – гордыни, тщеславия и слабости. Тщеславие? Гордыня? Элия не могла приписать себе ни одного из этих качеств. Она не была виновна в том, что родилась красивой. Красивее. Да и странным казалось слушать о пороках от той, в ком их было куда больше. — Так вы ненавидите красивых женщин? — Элия нахмурилась. Маска услужливости слетела с неё так же быстро, как лист с дерева под порывом ветра. Намарри прошла вдоль покоев к широкой, низкой софе с россыпью ковров и подушек вокруг. Она не спешила отвечать, и Элия успела обвести взглядом оставшиеся на полу карты, свитки и фигуры. Всё же она оказалась права: несмотря на изъяны, царице не было свойственно высокомерие. Говорить с Элией она не считала ниже собственного достоинства и продолжала делать это, пусть даже беседа не доставляла им обеим удовольствия. — Ненависть – сильное чувство, — Намарри устроилась на софе, подперев острый подбородок ладонью. — Нет, я не питаю её к вам. Возможно, презрение. Но не ненависть. Элии совершенно не понравилось, что её вновь объединили с другими девушками, жертвами. После неудавшихся стараний соблазнить Намарри, как ни странно, смущение перед ней почти исчезло. Почти. Не дожидаясь разрешения, Элия подошла и присела на одну из подушек возле софы. — Вы не знаете меня, — возразила она. И это было правдой. Ни разу царица не обратилась к ней с вопросом о прошлом, о погибшей семье или о чувствах, словно Элия была не человеком, а пустой прелестной оболочкой. Телом, что можно было избивать и насиловать без угрызений совести во время вечерних ритуалов. — Ничего обо мне не знаете. Разве можно судить о человеке, не зная его? — А разве обязательно надкусывать яблоко, чтобы понять, что оно гнилое? Порой гниль видно сразу. — Гниль? Вздохнув, Намарри отделила прядь своих густых волос и накрутила на пальцы. — Представим на миг, будто я сошла с ума и отпустила вас с братом на волю, — скучающе протянула она. От одной лишь мысли об этом сердце Элии забилось чаще. Глядя, как царица перебирает волосы, она жадно ловила каждое её слово. — Разумеется, прежде всего он направится к своим людям. Отщепенцам, как они себя зовут. Ты отправишься с ним. Что ты расскажешь им по прибытии? О моём безродном происхождении и сложном пути к престолу? Поверь, это знание совершенно бесполезно, как и всё, о чём мы с тобой говорили. — Слушая, Элия не понимала, к чему клонит Намарри, но не перебивала. — Возможно, ты запомнила количество коридоров в замке или стражей у ворот? Время, когда сменяется караул? Мои слабые места? Хотя бы выяснила, кто из рабынь настроен ко мне враждебно и может помочь им? Нет. Всё то время, что могла потратить с пользой, ты истязала себя страданиями. Думала о том, как несправедливо обошлась с тобой жизнь, как жестоки люди вокруг, гадала, почему же всё это происходит именно с тобой. Мечтала о неведомой, призрачной силе, что спасёт тебя. Так ведь куда проще, нежели взять себя в руки и хоть раз подумать о чём-то, кроме себя. Нужен был ответ, почему я защитила тебя и готова отпустить? Всё просто. Ты не представляешь для меня угрозы, Элия. Никакой. Щенок на псарне и тот может укусить, а ты ни на что не способна. Жива ты сейчас лишь потому, что тебе позволяют жить, а когда умрёшь – я не вспомню твоего имени. Длинный монолог царицы ещё несколько минут продолжал звучать в голове Элии. Суть его была столь же жестока, сколь мягок голос, произнесший его. Однако Элия не могла не признать правоту каждого слова. Она ни на секунду не задумалась о том, каким образом могла бы принести пользу своим людям, считала сопротивление и войны «мужскими» занятиями, не касающимися её. «Истинное предназначение женщины – служить мужу, быть для него молчаливым, верным подспорьем, растить его детей и радовать взор», – твердили мудрецы и деревенские старухи. Так жила её мать. Элия видела их с отцом нежную любовь и взаимное уважение, знала, что, что бы ни случилось, мать последовала бы за отцом и в пекло, и в воду. И когда пришли захватчики, они погибли вместе, чтобы воссоединиться где-то там, за облаками. Проводя дни напролёт в мечтах о столь же самоотверженной любви, Элия упустила нечто крайне важное: мать не смогла защитить её. Когда воины Вассхариама грубо вытащили их обеих из лодки, мать кричала, цеплялась за её руки, старалась отбиться, но не уберегла. Она была слаба. Намарри не имела ни мужа, ни детей, никого не любила – в том таилась её неуязвимость. Она не имела слабостей, не полагалась на силу «мужчины рядом», более того, не нуждалась ни в чьей защите. Возле царских покоев Элия за всё время не увидела ни одного стражника. И вот сейчас Намарри назвала её «ни на что не способной», глупой. Слабой. Вместе с отчаянием к Элии пришла мысль. Только лишь мысль. Безрассудная и жалкая, как её неудавшиеся ласки, но изменившая что-то внутри. Она представила упоительное зрелище, что представляла уже много раз – смерть Намарри. Но в этот раз желанный образ был иным. Прежде Элия видела, как во время ожесточённой схватки храбрые мужчины в доспехах сражают царицу Вассхариама ударом сабли в самое сердце, как та хрипит, истекая кровью. Теперь она поняла, что желает иного: пусть не воины одолеют это чудовищное зло, а она сама, та, что, по словам Намарри, «не представляет для неё угрозы». И, глядя в эти же чёрные глаза, она заставит её во всём раскаяться. Образ взбудоражил самое естество, а по рукам побежали мурашки. Элия с горечью понимала, что её желание неосуществимо. Пока. Но дала себе клятву: Намарри умрёт с её именем на губах. — Ты полна тщеславия, Элия. А это именно то, что я считаю человеческой гнилью. Вырвавшись из объятий мучительно-сладких грёз, Элия подняла взгляд на царицу. Время шло, свечи догорали, и покои всё больше погружались во тьму. Тени на стене становились едва различимы. Намарри полулежала на софе, подложив руку под голову. Элия могла бы сравнить её с хищным зверем, отдыхающим после удачной охоты. Она казалась умиротворённой, не нападала, создавая для будущей жертвы иллюзию безопасности, но при возникновении малейшей угрозы была готова вспороть кому-то брюхо. — И всё же, не настолько, как вам кажется, — Элия свободнее устроилась на подушках и помедлила перед тем, как добавить: — Я не могу не думать о вас. — О моей «манящей красоте»? — тоном, обычно предназначавшимся Шахрияру, съязвила Намарри. — Или о том, каково мне спится с «руками по локоть в крови»? Элия качнула головой. Те её слова были поистине глупыми, но напоминание о них отчего-то не вызвало у неё стыда. Возможно, потому что Намарри сама отнеслась к ним с долей иронии и не разозлилась на очевидную лесть и дерзость. — Чем больше я стараюсь понять вас, тем сложнее это становится, — с тихим вздохом призналась она. Раз уж Намарри ценила честность, Элия решила открыть ей часть своих истинных мыслей. Возможно, зря. Но в царящей вокруг безмятежной полутьме откровенность не казалась ошибкой. — Боги учат, что никто не жесток по своей природе. Здесь, в Азгар-шаде, вы проявляли ко мне… — Слово «милосердие» звучало бы так же льстиво, да и произнести его у Элии не повернулся бы язык. — Не били, не морили голодом, и я до сих пор жива, пусть лишь потому, что не представляю угрозы. Но там, в замке и после, в шатре… Почему? — Покои великого визиря находятся в дальней башне, наутро никто не обвинит меня в несоблюдении очередного «священного обычая». Ответ не очень-то устроил Элию. Она и сама успела заметить, насколько строго в Вассхариаме чтили традиции, однако не верила, что пережитое ею насилие было обусловлено одной лишь приверженностью Намарри к соблюдению обычаев. — Так всё дело в этом? — в голосе просквозило лёгкое недоверие. — Сколько, по-твоему, женщин занимали престол до меня? Четыре. За всю историю Вассхариама. — Намарри подняла задумчивый взгляд на потолок с искусно выведенным орнаментом. — Две из них были дочерьми визирей, как Альвия, и получили корону до начала проведений «Избрания». Историю наших завоеваний писали мужчины, а им свойственно иметь горячую жажду «близости». Но ещё больше им нравится видеть женщин покорными, слабыми, разбитыми… Так возник обычай. Истязание заставляет рабыню бояться и слушаться, а насилие утоляет «жажду» воина после битвы. Шахрияр считает, будто мне это нужно, как любому царю до меня. К тому же визири не хотят, чтобы у воинов возникало сочувствие к вражеским народам, ведь чувства такого рода мешают убивать и покорять. Довольно умный ход, не находишь? Выдать насилие за нечто «правильное», «обязательное», тем самым порождая ещё большую ненависть между нами. Подтянув колени к груди, Элия слушала, как невозмутимо и отстранённо Намарри рассказывала об ужасных вещах, как будто была лишь сторонним наблюдателем, а не насильницей. И всё же Элия не могла не признать, что мягкий голос царицы успокаивал, даже завораживал. Этот голос хотелось слушать, слышать вечно. Как же сильно ошиблись боги, одарив им такую, как Намарри! — Но вы продолжаете следовать ему, — сказала Элия, не до конца понимая связь между рассуждениями царицы и её поступками. — Я делаю всё, что от меня требуется для процветания Вассхариама и ради великой цели, порученной мне и другим детям Бога Огня: объединить под его властью все государства на Востоке. Как бы мало ни была образована Элия, она с детства знала историю происхождения Хасшидара, что казалась ей скорее легендой. Когда-то давно, больше пятисот лет назад, на Востоке существовал лишь Эсшер – древнейшее и могущественное государство, простирающееся на тысячи миль. Его люди поклонялись Единому богу, говорили на одном языке и жили в мире до тех пор, пока на Восток не пришли иноверцы с Севера. По легендам, что доводилось слышать Элии, северные люди поклонялись злобным колдунам. Они пообещали одарить магией и богатством каждого, кто откажется от Единого бога. Первыми на их сладкие обещания повелись жители северной окраины Эсшера: отреклись от Единого бога и присягнули колдунам. Теперь та окраина звалась Фальталлиром. Их предательство вызвало раскол в Эсшере, начались войны. Силами армии нынешнего Вассхариама удалось навсегда прогнать северных людей с Востока, но процесс разлома уже было не остановить. С течением времени границы государств менялись, и сейчас, столетия спустя, мало кто знал древний эсшерский язык, а между народами велись жаркие споры о том, чей же бог когда-то звался Единым. В интересах визирей Вассхариама было назвать им Бога Огня, чтобы под видом «объединения» присвоить богатства других государств. Намарри не была похожа на ярую последовательницу своей веры; скорее всего, ей было удобно скрывать свои резоны под видимыми «благими» намерениями. Так решила Элия, но не стала упрекать царицу. Их разговор уходил всё глубже в стезю сложных политических мотивов, в которых она совершенно не разбиралась, а потому позволила себе напомнить: — Госпожа, мой брат всего лишь ребёнок с горячим сердцем. Он не представляет для вас угрозы, так же, как и я. Те люди могли воспользоваться его наивностью, заставить совершить то, что он совершил… Клянусь, если вы позволите нам уйти, вы больше никогда о нас не услышите. Я смогу уговорить его отказаться от мести. Только… Договорить она не смогла: и без того слишком много просьб и слёз проронила за последние дни. Чуть наклонив голову, Намарри мягко улыбнулась. — Он бы тебя не послушал, Элия. Родственные узы священны, но не менее важны те, что связывают человека с его домом, народом и верой. Моя армия лишила его всего, что он знал и что любил. Этого не прощают. — Но я единственная, кто у него остался! — с горечью выпалила Элия, впившись пальцами в подол платья. — А он у меня. — Там, на улице, когда ты так отчаянно пыталась вымолить для него пощады, что едва не лишилась языка, он не сказал тебе ни слова, — тихо, но твёрдо заметила Намарри и с какой-то жалостью посмотрела на девушку. — Он не ребёнок. Теперь нет. Он мужчина. А ты – предательница, позволившая врагу лишить тебя чести. Для него, будущего воина, нет большего позора, чем зваться родным изменнице. Каждый, кто узнает, что ты была моей, не станет даже говорить с тобой. Это клеймо будет преследовать тебя до конца жизни, и твоего брата тоже. А теперь, зная это, скажи мне, Элия, станет ли он тебя слушать? Услышав это, Элии вдруг захотелось вскочить с подушки, вцепиться в горло Намарри и до хрипоты закричать ей в лицо. Кто же был виноват в том, что для своего народа она превратилась в изменницу? Кто лишил её всего, а теперь и надежды спастись вместе с братом? Ответ был очевиден, как и вина Намарри в её искалеченной жизни. — Вы не позволите мне даже поговорить с ним? — Не сейчас. Возможно, после того, как он расскажет Джираху то, что мне необходимо знать. Умерь свой гнев и перестань смотреть на меня так, будто хочешь прирезать. Иначе и у меня возникнет это желание. — В голосе Намарри не было той угрозы, которая отчётливо слышалась в её словах. Она медленно приподнялась на софе, откинув за спину длинные чёрные кудри. — Раз уж ты здесь, расчеши мне волосы. Пожалуйста. Остаток ночи прошёл в тишине. Устроившись позади царицы, Элия аккуратно, чуть дыша, проводила украшенным жемчугом гребнем по её густым волосам. Мягкие, вьющиеся пряди ощущались в ладонях как самый изысканный шёлк. Какой бы сильной ни была ненависть, питаемая Элией, она изо всех сил старалась не причинить боли. Порой, когда зубцы гребня глубоко утопали в блестящей чёрной гриве, она ловила себя на мысли о том, как жаль было бы вырвать даже мелкую прядь, но затем невольно вспоминала, как грубо сама Намарри хватала её за волосы во время насилия. Неужели та не обладала тонким чувством прекрасного, свойственным каждой женщине? Когда Элия задумывалась об этом, с горечью понимала, что нет. Намарри умела лишь рушить. Сотни убитых ею красавиц, разгромленные города и храмы Хашидара говорили сами за себя. Близился рассвет. Тёплые краски просачивались сквозь черноту неба, замолкали сверчки. Занятая своими мыслями, Элия не замечала течения времени. В этих покоях оно будто замерло. Не осталось места ничему, кроме них двоих и гребня, которым Элия неспешно, почти лаская, расчёсывала волосы Намарри, а та едва слышно мурлыкала под нос протяжную, нежную мелодию. Возможно, именно её неземной, зачаровывающий голос заставлял Элию забыться, дарил покой её израненной душе. Боги наделили им Намарри, словно в насмешку над ней. Уж кто, а они явно обладали извращённым чувством юмора. А может, так они проявили жалость к своему убогому творению. Элия не могла знать. Под утро, тихонько проскользнув по коридорам дворца в свою комнату, она тут же уснула. Но даже засыпая, слышала чудесный голос. Во сне он превратился в самый родной и прекрасный звук – тихий плеск морских волн.

***

Рабыня из Хасшидара принесла еду: несколько мягких пшеничных лепёшек с сыром из козьего молока и кувшин с водой. Поднявшись с постели, Элия с лёгкой грустью вздохнула. Молоко и сыр с самого детства не нравились ей; на рынке они стоили дорого, к тому же имели непривычный кислый привкус. В семье только мать была привыкшей к сыру. Она выросла в И'Рахиме, приходилась дочерью обеспеченному торговцу тканями, но сбежала из дома, встретив доброго и работящего рыбака. Все оставшиеся годы их брака отец каждую неделю привозил для неё сыр с рынка. Элия куда больше любила рыбу и знала десятки способов, как можно её приготовить: запечь с зеленью или мукой, засолить, сварить, но вкуснее другого была икра, перемешанная с солью. При мысли о ней у девушки потекли слюнки. Во дворце рыбу не подавали ни на пиру, ни во время вечерней трапезы. Азгар-шад находился слишком далеко от моря, а всю речную мелкую рыбу вылавливали нищие и бездомные. Никогда в жизни Элия не думала, что однажды будет скучать по такой простой вещи. Но дело было даже не в рыбе. Она скучала по дому. Пока Элия ела, рабыня расчёсывала и украшала её волосы серебряными заколками. На ум невольно приходили воспоминания вчерашней ночи: чарующий голос Намарри и гребень в гуще её черных волос. Островок умиротворенности в бушующем океане тревоги, тоски и боли. «Можешь идти», — тихо разрешила Намарри, когда в окне забрезжили первые солнечные лучи. Элия подчинилась. В молчании она отложила гребень и вышла из покоев, не кланяясь и не желая царице доброй ночи. Не из желания проявить дерзость, просто чувствовала, что наедине между ними этого не требовалось. Вчерашний разговор убедил Элию в одной вещи: царица испытывала одиночество. Иначе не стала бы тратить время на неё. Это можно было использовать. Каким образом – Элия пока не понимала. Прежде ей не приходилось прибегать к манипуляциям или соблазнению, чтобы добиться цели. И пусть вчера у неё не вышло, могло получиться в следующий раз. «Ничего не выходит сразу. Но не нужно отчаиваться, только приложить усилия», — сказал однажды отец, когда она, семилетняя, билась над спутанными сетями. Приложить усилия. Если бы только знать, сколько времени ей отведено. — Тебе позволено слушать меня? — обернувшись, Элия подняла глаза на рабыню — хрупкую невысокую девушку, схожую с ней самой. С первого же взгляда было ясно, почему её не сделали наложницей. Рабыня не обладала утонченной красотой, её глаза были мутно-зелёными, волосы – тонкими, пшеничного цвета, а нос – большим для узкого лица с выступающей горбинкой. У Намарри тоже имелась горбинка. Элия мысленно понадеялась, что это не было отличительной чертой плохих людей. Рабыня огляделась по сторонам и неуверенно кивнула. — Я тоже родом из Хасшидара, из деревни близ И'Рахима, — Элия постаралась вызвать у неё доверие, нарочно говорила тихо, хотя никто их не подслушивал. — Могу я узнать твоё имя? Она не ждала, что рабыня ответит. Всё же захваченным прислужницам дворца отрезали языки. Элии было жаль их. Пожалуй, такая судьба была даже хуже той, что ожидала её саму. Рабыня нервно поджала губы, а затем раскрыла рот и медленно, беззвучно произнесла своё имя. Элия старательно вглядывалась, читала по губам. — Фариса? — переспросила она. Рабыня качнула головой. — Фари́ша. Прости меня. Фариша приложила ладонь к сердцу, как обычно поступали люди в Хасшидаре, выражая радость от знакомства. Элия повторила жест. — Моего брата вчера заперли в темнице. Ты видела его? О том, чем занимались рабыни во дворце, Элия мало знала. Сильнее остальных запомнилась худощавая черноволосая девушка из Шадмиррака с узкими глазами. Она прислуживала Намарри, но также была в хаммаме, порой помогала Элии одеваться и пыталась что-то сказать на языке жестов. Фариша могла приносить еду в темницу или подметать дорожки возле неё, но, к разочарованию девушки, только снова покачала головой. — А где находятся камеры? Ты знаешь? Сможешь отвести меня? Глаза Фариши расширились. Она тут же замотала головой и раскрыла рот, беззвучно произнося слово «нельзя». Элия ожидала такой реакции. Конечно, рискованно было просить запуганную рабыню о таком. Но у кого ещё ей было спросить? Она должна была увидеть брата хотя бы глазком, убедиться, что он жив. — Пожалуйста! — Элия поднялась на ноги и схватила рабыню за тонкие запястья. — Прошу тебя, я обещаю, что никому ничего не расскажу! Мне нужно только увидеть его. Всего на миг. Я не могу жить, не зная, как он. Пойми, только он у меня и остался. У тебя тоже была семья, правда? Что с ними? Она не отпускала руки Фариши, несмотря на то, что та пыталась вырваться. Элия заметила, как при упоминании семьи рабыня помрачнела. В глазах появилось хорошо знакомое чувство – тоска. Глубокая тоска, смешанная с болью и горечью. Но страх перед наказанием был слишком велик. Отшатнувшись, Фариша схватила опустевший поднос и выбежала из комнаты. Элия осталась одна. Кусая губы, она корила себя за то, что налетела на рабыню со столь сложной просьбой. Будь она сама на месте Фариши, постаралась бы помочь. Хотя бы направить. Похоже, Вассхариам менял людей, убивал лучшее в них. Аккуратно сложенное платье осталось лежать на сундуке – совсем простое, нежно-розового цвета, с одним длинным рукавом и расшитым жемчугом поясом. Элия надела его и туго подвязала пояс на талии. На обнажённом плече остался виден заживающий след от удара кнутом. Его она не стыдилась. Следы были свидетельством тех страданий, что она уже вынесла. Пережила. И переживёт всё, что уготовила судьба на будущее. Раз Фариша отказалась помочь, Элия решила сама попытаться найти место, где держали её брата. Она была уверена, что оно где-то здесь, на территории дворца. Не дожидаясь появления госпожи Аршихар, Элия покинула комнату, спустилась по лестнице для слуг и вышла в широкий коридор между аванзалом и выходом в просторный внутренний двор. Намарри была права. За эти дни Элия запомнила всего один главный коридор и лестницы, ведущие в царские покои и в сад. Но дворец был огромен. Бродя по коридорам, Элия несколько раз терялась. Снующие повсюду рабыни, на которых она невольно наталкивалась, косились с подозрением, но быстро разбегались по углам, будто крысы. Наконец, после долгих скитаний, Элия вышла во двор площадью в сотню ярдов. Не тот, где располагался сад. Здесь повсюду раздавался звон металла, лошадиное ржание, собачий лай и хриплые голоса стражников. Элия стушевалась. Обводя взглядом оружейные, конюшни, псарни и столы, за которыми устроились отдыхающие от постовой службы крепкие мужчины, она искала что-то, напоминающее дверь с крепким засовом или решетки над землёй, и нашла. На противоположной стене, на расстоянии нескольких дюймов над землёй, находились узкие решётки. Возле тяжёлой деревянной двери, ведущей в темницу, стоял один из воинов отряда Джираха. Элия затаила дыхание. Должно быть, именно там сейчас проводился допрос Эфрама. Успокаивало только одно: в округе не было слышно криков. — Тебе нельзя быть здесь. Элия вздрогнула, услышав позади себя низкий, гнусавый голос. Стражник, державший в руках свой сияющий, отполированный шлем, нахмурил брови. Девушку напугало то, как он смотрел на неё: подозрительно и вместе с тем похотливо. Грязно. На грубом, будто вытесанном из камня лице появилась кривая усмешка. — Я заблудилась, — шёпотом солгала Элия, отступая назад. Но мужчина сделал шаг в её сторону. Рядом с ним она ощущала себя мелкой и ничтожной, сердце дрогнуло от страха и отвращения. — Я наложница царицы… Мне нужно вернуться в комнату. — И как оно? — стражник хмыкнул. — Наверняка мечтаешь о крепком мужском члене, раз пришла сюда? С каждым шагом Элия отступала, а он приближался. Вокруг было так много стражников, но никто не обращал на них никакого внимания. Даже среди людей Элия не была в безопасности. Да и были ли эти безжалостные воины людьми? Что было бы, воспользуйся он её телом? Она бы перестала быть достойной «возлежать» с царицей и лишилась бы головы? — Нет, я заблудилась… — повторила Элия срывающимся от паники голосом. — Пожалуйста… — Хагр, убери свои лапы, пока я их не отрезал! — В миг, когда стражник протянул руку, намереваясь схватить Элию за плечо, из двери в темницу появился Джирах. Никогда раньше девушка не была так рада видеть врага, чей отряд разрушил её деревню. — Сейчас же заступаешь на пост. Под грозным взглядом командующего стражник стал похож на трусливого пса. Элия облегчённо выдохнула, наблюдая за тем, как он, понурив голову, направился прочь. Джирах подошёл ближе. — Запомни: не стоит женщине находиться тут. Даже угроза казни на них не действует. Столько рабынь попортили, шакалы… Элия промолчала. Надежда увидеть брата таяла на глазах. Так или иначе, Джирах расскажет обо всём. Словно в подтверждение её мыслей он серьёзно произнёс: — Идём. Я вынужден доложить. Джирах шёл чуть впереди, но не выпускал её из виду и указывал направление. Он был ненамного старше Намарри, высокий и широкоплечий – настоящий пример доблестного воина. Но именно он был повинен в смерти родителей Элии. Она не могла не думать об этом и сжимала зубы при каждом его шаге, сопровождавшемся лязгом доспехов. Поднимаясь по лестнице, Элия не удержалась от вопроса: — Эфрам жив? — Жив, — нехотя признался Джирах. — Крепкий мальчишка. Больше он ничего не сказал. Они поднимались всё выше, и Элия поняла, что её ведут не в покои царицы. Внутри вновь появилось лёгкое беспокойство. В башне Джирах провёл девушку по коридору к двери, которую охраняли двое стражников. Один из них доложил Шахрияру об их визите. Элия вошла следом за Джирахом и огляделась. Высокие стены палаты великого визиря были украшены резными узорами из красного сандалового дерева и переливались на свету мягким блеском. Стояли массивные шкафы с дверцами из редкого олова, в которых хранились свитки с указами, картами и древними священными писаниями. В центре возвышался резной стол из того же красного дерева. На нём в идеальном порядке лежали свитки, золотые чернильницы с пышными павлиньими перьями. Элия загляделась на одно особенно роскошное перо: переливающееся цветом, ярко-зелёное с голубой сердцевиной. Пол покрывал тяжёлый бархатный ковёр с орнаментом в виде языков пламени. Он приглушал звук шагов Элии и Джираха. Тонкие шёлковые занавеси скрывали кованые окна и пропускали лишь часть солнечного света, который отражался на многочисленных бронзовых подсвечниках, расставленных по палате. С гордым видом восседая за своим столом, Шахрияр выслушал короткий рассказ Джираха и позволил ему уйти. — Вижу, тебе всё не имётся, рабыня, — обратился он к Элии, когда они остались наедине. В глазах сверкнули недобрые огоньки. — Я разделяю женскую глупость на два вида: очаровательную и раздражающую. Твоя глупость вызывает раздражение. — Мне жаль, господин, — Элии совершенно не нравилось, как он каждый раз подчёркивал её положение во дворце, но предполагала, что нарочно хотел осадить её. Визирь скрестил пальцы. — Должно быть, вчера Намарри не удосужилась заняться твоим наказанием. Жаль. Манера речи Шахрияра всё сильнее напоминала Элии речь царицы — претенциозную и тягучую, с тем лишь исключением, что его голос не хотелось слышать дольше необходимого. — Госпожа проявила милосердие ко мне, и я искренне благодарна за это. — Столь благодарна, что решила вновь проявить дерзость, нарушив прямой её приказ? — Шахрияр, не мигая, уставился в лицо Элии, от чего она почувствовала себя неуютно. Ответить ей было нечего, и он продолжил: — Грань между милосердием и проявлением слабости крайне тонка. Намарри ещё не научилась различать её, как и многие другие вещи, потому и не правит единолично. Ты ошибочно сочла её благосклонность за дозволение вести себя как вздумается. Не стоило. Пусть ты находишься единственно под её властью и покровительством, решения Намарри в большинстве своём зависят от моих. Это так, как бы не сомневались в том сторонние наблюдатели. И когда она спросит, стоит ли позволить тебе увидеться с братом, какой ответ мне следует дать? — Я больше не ослушаюсь приказа и не стану вести себя дерзко. Именно этих слов он ждал. Стоя в ярде от стола, Элия старалась смотреть куда угодно, но только не на визиря. Откуда-то возникла тяга прикоснуться к павлиньим перьям, провести по ним кончиками пальцев и ощутить то же спокойствие, что вчера в покоях царицы. Созерцание переливающихся красок было единственным, что спасало от прожигающего насквозь взгляда Шахрияра. — Это нам ещё предстоит увидеть, — отозвался он не менее серьёзным тоном, будто не верил ни единому слову девушки. — Намарри будет ждать тебя сегодня. Так она сказала утром и выглядела вполне довольной. Уж не знаю, чем тебе удалось вызвать её интерес, но продолжай в том же духе. Это именно то, что сохраняет тебе жизнь. Вернувшись в комнату, Элия ещё долго не сводила глаз с отражения в зеркале. Интерес? Что именно в ней заинтересовало Намарри? Вчера та и словом об этом не обмолвилась; напротив, назвала тщеславной, обыкновенной и слабой. Были ли эти черты теми, что «сохраняли ей жизнь»? Вряд ли. Ни утончённые черты лица, ни редкий цвет глаз, ни изящная талия прежде не привлекали внимания Намарри. Она презирала красоту, поскольку сама не обладала ею. Нет. Элия задумалась о том, чем ей самой запомнилась ночь. Откровенностью. Тем, как невидимая завеса, разделявшая их, приподнялась, позволяя ей заглянуть глубже. Доставляло ли Намарри удовольствие делиться с ней пониманием происходящих вещей? Возможно. Элия отвернулась от зеркала. Похоже, даже столь тёмная душа порой нуждалась в собственном островке умиротворенности посреди бушующего океана. В спасении от грызущего одиночества.