Где больше не летают ласточки

Человек слишком долго приписывал себе то, чем никогда не обладал полностью. Он называл себя существом разума, полагая, что между желанием и поступком всегда существует невидимая граница, охраняемая волей. Ему казалось, что внутри него есть некий наблюдатель — спокойный, рассудительный и вечный хозяин собственной души. Но с течением времени эта уверенность начала разрушаться. Цивилизации исчезали, идеи, казавшиеся незыблемыми, теряли силу, а вместе с ними менялось и представление человека о самом себе. На рубеже XIX и XX веков Зигмунд Фрейд указал на существование области, которую человек носит в себе, но не может до конца познать. За пределами сознания, за тонкой перегородкой привычных мыслей, скрывалось нечто древнее: инстинкты, вытесненные желания и воспоминания, которым было отказано в праве на существование. Иногда человек обращается к этой глубине не из любопытства, а из усталости. Когда настоящее становится слишком тяжёлым, а прошлое — слишком громким, он ищет приют там, где разум уже не способен его защитить. Но всякое пристанище постепенно становится клеткой. Меня зовут Элис Каллен — хотя, если быть до конца откровенной, это имя скорее было вручено мне капризной судьбой, чем принадлежит по праву. Прежде чем я стала той, кем являюсь теперь, задолго до бессмертия и вечной ночи, мир знал меня как Мэри Элис Брэндон. Моя история начинается в далёком тысяча девятьсот первом году — в эпоху медлительной, погружённой в полудрёму Америки, когда южные штаты всё ещё жили призраками утраченного величия, скрывая за утончённой красотой горечь потерь, жестокость и ядовитые раны, так и не сумевшие затянуться. Я появилась на свет в Билокси — маленьком, но удивительно живописном прибрежном городке штата Миссисипи, уютно раскинувшемся у лазурных вод Мексиканского залива. В те времена Билокси славился шумными рыбацкими пристанями, бескрайними устричными промыслами и вереницей деревянных особняков с кружевными верандами, утопавших в тени магнолий и древних дубов, увитых серебристым испанским мхом. Город дышал морем: на рассвете гавань наполнялась скрипом лодок и тревожными криками чаек, а к вечеру улицы пропитывались ароматами соли, влажной древесины, свежевыловленных креветок и терпкого табачного дыма. Мой отец слыл человеком уважаемым и состоятельным, а потому со стороны наша семья казалась образцовой — благополучной, благородной, безупречной. Но за тяжёлыми дверями большого дома, где хрустальные люстры разливали медовые блики по отполированным полам, скрывалось нечто куда более зловещее, чем могли вообразить соседи. И, пожалуй, именно тогда судьба впервые начала нашёптывать мне свои пугающие тайны… С самых ранних лет меня неудержимо влекло ко всему сказочному и невесомому: струящийся шёлк, воздушное кружево, бледно-розовые атласные ленты и крошечные жемчужные застёжки — каждая из этих вещей принадлежала не земному миру, а хрупкому царству детских грёз. И, быть может, именно поэтому в моих видениях вновь и вновь возникает образ белокурой девочки — такой тонкой и эфемерной, что кажется, будто она соткана из солнечного света и утреннего тумана, тающего над морской гладью. Иногда она заливалась серебристым смехом и кружилась по коридорам моего воображения так легко, словно её босые ступни вовсе не касались пола. А иногда лишь безмолвно наблюдала за мной из полумрака, и тогда её неподвижный взгляд отзывался под рёбрами необъяснимой болью. Наверное, каждому хоть раз приходила мысль о том, каково это — иметь старшего брата или младшую сестру, но моё сердце всё чаще подсказывает: если бы это было возможно, именно она стала бы моей сестрой. Порой мысли о ней наполняли меня лихорадочным восторгом: я смеялась без причины, кружилась перед зеркалами в кружевных нарядах и чувствовала, как внутри вспыхивает ослепительный фейерверк жизни. А временами это чувство сменялось внезапной колючей раздражительностью и вязкой тоской, от которой становилось трудно дышать. Мистер и миссис Брэндон принадлежали к числу людей, для которых порядок и благоразумие ценились превыше всего. Они были детьми Старого Юга — мира безупречных манер, тяжёлых фамильных сервизов, воскресных проповедей и ледяной сдержанности, скрывающей любые душевные терзания. В их доме не существовало места ни тревожным видениям, ни полупризрачным образам, ни странным переменам в настроении собственной дочери, которые они предпочитали объяснять чрезмерной чувствительностью и «женскими капризами». И всё же порой даже они смотрели на меня с насторожённым недоумением — особенно в те дни, когда утром я могла быть ослепительно оживлённой, а к вечеру превращалась в молчаливую тень. Наверное, по всем правилам в начале знакомства принято говорить о своих увлечениях — ведь именно общие интересы, кружки и любимые занятия так легко сближают людей, создавая ту самую невидимую нить между сердцами. Но, увы, я ничего не помню. Моя память — не иначе как запечатанное зеркало: если даже где-то в глубине и таится отражение, оно блеклое, расплывчатое, неясное. А если бы я и могла вспомнить хоть что-то, вряд ли нашлось бы в тех далёких образах нечто по-настоящему важное или достойное рассказа… Поэтому я просто предпочитаю промолчать. Сколько себя помню, я всегда немного витала в рассеянном пространстве облаков: была чуть отстранённой, склонной к долгим размышлениям, тихим мечтам и уединённым прогулкам по бескрайним коридорам собственного внутреннего мира. Для кого-то это могло бы показаться странностью или даже причудой, но для меня это состояние так же естественно, как дыхание, как как жар солнечных лучей на коже. И если бы у меня действительно была сестра, я представляю её маленькой девочкой с ясными небесно-голубыми глазами — такой, с кем хотелось бы смеяться до слёз, делиться самыми сокровенными мечтами и хранить вместе хрупкие, но бесценные детские тайны. Но вместо тёплых грёз — стерильная, бездушная белизна стен: без выхода и без надежды. Холод пробирался не снаружи — он поселился глубоко внутри, расползаясь по венам и заполняя пустоту, которую никто даже не пытался понять. Я не знаю, когда именно меня сочли обузой — ненужной, неудобной. Может быть, тогда, когда всё рухнуло, словно карточный домик, а семья, некогда единая, рассыпалась на острые, ранящие осколки. Всё объяснили просто: несчастный случай. Как удобно, правда? Ведь если случай несчастный, то и вины ни на ком нет, никто не несёт ответственности, никто не обязан встречаться взглядом со своим поступком. Так проще для всех. И я стараюсь тоже принять эту версию, верить в неё, как верят в старую, чуть выцветшую от времени сказку… даже если сердце шепчет, что истина была куда страшнее. Прости, я снова отклоняюсь от темы — со мной такое случается довольно часто. Возвращаясь к тому дню… всё произошло на удивление буднично: я гуляла в саду, вслушиваясь в тихий шелест листвы, когда вдруг с верхнего этажа донеслись крики. Мне тогда показалось, что служанка снова наткнулась на мышь или, быть может, на паука — подобные сцены в доме случались с обыденной регулярностью. Но когда я поднялась наверх, чтобы выяснить, в чём дело, передо мной предстала мать, лежащая в луже собственной крови. Сначала я решила, что она просто поранилась, и бросилась к ней, чтобы помочь, однако отец резко остановил меня. В его взгляде полыхала злоба, в глазах клубилась ярость, которую он, по-видимому, не рассчитывал проявить при свидетелях. Я спросила, всё ли в порядке, нужна ли помощь, — но в ответ услышала лишь, что я «дефективна» и нуждаюсь в лечении. Мне сказали, что тревожиться не о чем: люди в белых халатах лишь стараются помочь. Меня убаюкивали словами — точно в детстве, когда няня склонялась над кроватью и читала истории голосом, мягким, как кашемир. Но прежние сказания давно осыпались, сползли, словно старая краска со стен: их место заняли уколы и двери, запертые так плотно, что у них, кажется, нет обратной стороны. Комната, в которой я теперь обитаю, утопает в молочно-белом сиянии, растворённом в полумраке. Оно кажется солнечным, но солнце сюда не допускается: оно отступило, испарилось за бездушными стенами и тугой железной решёткой на окнах. Порой мне мнится, что за ними вовсе не улица, а нечто иное — текучее, замедленное, словно кинематографическая плёнка, и вязкое, как вода, застывшая в чайнике за мгновение до кипения. Почти каждый день мне приносят таблетки. Я неизменно благодарю — ведь разве можно знать, сколько человеческой заботы спрятано в крошечной белой капсуле? Мне хочется верить, что в них заключены осколки света, едва уловимые фрагменты неба, чтобы одиночество не становилось слишком громким. Иногда я задерживаю их под языком и стараюсь сохранить невысказанное: «А вдруг эта пилюля нужнее кому-то другому?» Но об этом я никому не говорю. Ты тоже не говори, хорошо? Пусть это останется между нами. Я вижу девочку. Она появляется рядом так, словно проступает из воздуха, а затем садится возле меня и медленно пропускает мои волосы сквозь пальцы. Она напевает — не слова, а текучую мелодию, похожую на извилистую реку, пробегающую сквозь мрак. Я спрашиваю: «Ты моя сестра?» Она смеётся тихо, словно звенят стеклянные колокольчики, и отвечает, что она — это я, только из будущего, которое ещё не успело стать настоящим. Я никогда не спорю: её присутствие успокаивает и рассеивает одиночество. Возможно, она живёт в трещинах стен или дремлет под кроватью — ведь откуда-то же она приходит. Я правда стараюсь быть хорошей. Застилаю постель с той же аккуратностью, с какой, наверное, складывают письма перед тем, как отправить их близкому человеку. Вывожу на краях салфеток цветы, потому что кажется: комната становится теплее, когда в ней появляется хоть что-то живое, пусть даже нарисованное. Здесь всё слишком бледное, слишком одинаковое, и потому любое изображение жизни превращается в маленькое сопротивление. Я пытаюсь вспомнить запах весны. Она пахнет дождём, только что оросившим уставшую землю, и подснежниками, спрятанными в тени леса. Свежевыстиранным бельём, пропитанным запахом порошка и развешанным между зеленеющими деревьями. Мокрой корой и горячим асфальтом. А ещё — булочками с ванильным кремом, тёплым молоком и мятой. Иногда мне кажется, что я слышу мамин голос — он нисходит откуда-то сверху, с недосягаемой высоты, будто сам потолок внезапно научился говорить. Она шепчет: «Всё в порядке. Просто будь собой». Я киваю и стараюсь следовать этим словам. Правда стараюсь. Даже когда окружающий мир растворяется, истончается до белого шума, я всё равно цепляюсь за рассудок — хотя бы из последних сил. Знаешь, что самое странное? Иногда мне кажется, что это место вовсе не больница. Может быть, я актриса, оказавшаяся внутри затянувшегося экспериментального спектакля, где сцена не заканчивается даже после аплодисментов. Или, возможно, я сплю — и это всего лишь один из тех снов, в которых реальность чересчур убедительна. А может, я просто слишком высоко поднялась и теперь не могу нащупать дорогу обратно. Но это не страшно. Правда. Я подожду. Рано или поздно девочка снова появится — и тогда мы вместе найдём выход. Дверь открылась беззвучно, уступая место кому-то знакомому. Врач всегда входил так: не торопясь, немного задумчиво, с неизменно серьёзным выражением лица. — Доброе утро... Полагаю, Элис? — он оторвал взгляд от документов и вопросительно посмотрел на меня. Его голос звучал приглушенно и ровно, однако в самой его глубине угадывалась глухая усталость — из тех, что тщательно маскируют, подобно следам изнурительной бессонницы. — Кхм. Каково твое самочувствие сегодня? – Уведомился врач в свободной форме, как делал всегда, оставаясь со мной наедине. Я повернула голову и лишь улыбнулась — так, как, наверное, улыбаются тем, кому доверяют. — Хорошо, — ответила я и слегка кивнула. — Правда хорошо. Только… — я приподнялась на локтях, всматриваясь в него внимательнее, словно он мог подсказать ответ на то, чего не хватало в комнате, — вы не видели девочку? Он не сразу отреагировал. Лишь на долю секунды взгляд доктора стал более сосредоточенным. — Маленькую, со светлыми волосами… — продолжила я, отчаянно пытаясь удержать ускользающий образ, все еще теплившийся на периферии сознания. — Она являлась вчера в сумерках. Сидела прямо здесь, на подоконнике. Мне помнится синее платье… хотя, возможно, это лишь игра местного освещения. В этом месте контуры вещей порой теряют четкость. Врач едва заметно изменился в лице. Не резко — скорее так, как меняется отражение на стекле, когда на него ложится тень. Было ли дело исключительно в девочке? Он отвёл взгляд, задержал его на секунду на моих руках, плотно сжатых на покрывале. — Мисс, — осторожно начал он, — здесь никого, кроме тебя, нет. — Правда? — я искренне удивилась. — Странно… Она казалась такой настоящей. Я до сих пор чувствую её запах — как сахарная вата и пыльца подсолнуха. Я думала, она просто заглянула ненадолго… увидела, что я сплю, и не стала будить. Доктор не ответил сразу. Подошёл ближе, сел рядом — так, чтобы не нависать, не вторгаться в личное пространство. Из кармана он достал маленький пузырёк, привычный до безликости. Пальцы на секунду задержались на крышке, прежде чем он открыл её. На ладонь легли две таблетки — такие же, как всегда. Они выглядели невинно: одна округлая, другая чуть продолговатая, как капля. Мой взгляд сразу выхватил эту каплю. Круглая таблетка была тяжелой, она всегда приносила с собой тишину. А вот в капля... Я знала: если доктор заставит меня выпить её, она усыпит меня, но если я уберегу её, то уберегу и девочку. — Ты примешь их, Элис? — спросил он негромко, не поднимая взгляда. В его голосе не сквозило давления. Лишь изнурительное ожидание, рождённое вынужденностью создавать иллюзию выбора. — Конечно, — я послушно приняла таблетки и запила их водой из белой кружки, оставленной с утра медсестрой. Когда он отвернулся, я привычным движением переместила каплю под язык, бережно прижимая её к нёбу. «А вдруг эта пилюля нужнее кому-то другому?» — подумала я. Но на самом деле я просто отчаянно пыталась спасти её. Спасти ту ласковую синеву, в которой жила моя маленькая гостья. Но мне всё равно нужно проглотить её, я же не хочу разочаровывать доброго доктора? Врач чуть кивнул и заметно расслабился. — Хорошо, — произнёс он тише, скорее самому себе, словно подтверждая, что день идёт по знакомому, безопасному пути. Он задержался ещё на короткий миг, как если бы хотел что-то добавить, но вскоре передумал. Я уловила его смягчившийся взгляд, в котором смешивались жалость и привязанность. В конце концов, по какой-то неведомой мне причине, я ему нравилась. Когда врач ушёл, я наконец легла, прижалась щекой к подушке и устремила взгляд в потолок. Он едва заметно колыхался, словно водная гладь пруда, потревоженная ветром. И девочка, разумеется, снова появилась. Где-то за гранью сна она помахала мне рукой, беззвучно смеясь — совсем как в тот день, когда мы играли в прятки у озера. Хотя, быть может, ничего этого не было. Или это случилось не со мной. Веки налились тяжестью. Тишина медленно вползала в комнату, подобно тёплому, обволакивающему одеялу. Постепенно растворялось всё: потолок, далёкий шум больничных коридоров, даже ощущение собственного тела. Я проникала в сон — туда, где возможно всё. Где никто не говорит тебе, что ты больна. Где девочка неизменно возвращается. Вокруг раскинулась поляна, где трава казалась мягче шёлка, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, рассыпались по земле многочисленными бликами. Воздух был прозрачным и напоенным ароматами мяты, пыльцы и чего-то сладкого, манящего — словно мёд растворили в парном молоке. Где-то вдали пели птицы, и мне казалось: быть может, они тоже видят сны. Я лежала у мужчины на коленях, а он задумчиво гладил меня по голове, перебирая пряди волос с тихой, успокаивающей нежностью, будто пытался прогнать дурные мысли. Его пальцы были ласковыми, хотя и прохладными. Волосы отливали цветом спелой пшеницы, словно в них заключили целую осень. А глаза… глаза напоминали золото на дне озера в час заката — глубокие, полные чего-то невыразимого. Он смотрел на меня, и я не могла отвести взгляда. — Я здесь, — прошептал он. Голос был мягким, как бархат. — Я с тобой, Элис, — по крайней мере, казалось, будто он произнёс именно это имя. Мне хотелось просто лежать, слушать, как поёт свиристель, и растворяться в его объятиях — надёжных, как мерный стук старинных часов в библиотеке, где я когда-то пряталась от грозы. Он чуть наклонился ближе, и я ощутила его дыхание у своего виска. — Я люблю тебя, — произнёс он еле слышно, будто доверяя сокровенную тайну. — Больше жизни. И я доверяла этому чувству так, как доверяют священнослужители ниспосланной благодати в миг сокровенной молитвы, когда мир сжимается до шёпота сердца. Я верила его голосу, его прикосновениям, его рукам, придерживающим мою голову с осторожностью — словно я была ломким фарфоровым изваянием, созданным лишь для того, чтобы однажды быть нечаянно разбитым. Он коснулся губами моего лба, оставив на коже бесплотный, призрачный поцелуй. Я сомкнула веки, и солнечный луч вновь скользнул по моему лицу, как живое золото, медленно впитывающееся в кожу. В тот миг я ощутила безусловную любовь, в которую уходила с головой, как в глубокую, бурлящую воду. И даже если всё это было лишь сновидением, пробуждения я не искала — здесь я была по-настоящему счастлива. За тяжёлой металлической дверью, неизменно запертой, снова оживали приглушённые голоса. Слова, подобно колючим занозам, просачивались сквозь узкую щель, расползались по палате и оседали в воздухе едва различимой пеленой. И хотя звучали они негромко, каждая интонация отдавалась в голове глухим ударом — словно кто-то методично бил тупым предметом по внутренним стенкам сознания, оставляя внутри медленно пульсирующую боль. — Отчёт я уже подписала, — сказала женщина сдержанно, будто речь шла не о человеке, а о мокрой тряпке. — Какие симптомы? — Системный бред, — спокойно ответила врач. — Стойкие слуховые и визуальные галлюцинации. — По всему выходит… шизофрения? — По предварительным сведениям… Увы. Я лежала тихо, даже не дышала — не потому что боялась быть услышанной, а потому что казалось: пока я не дышу, реальность не сможет меня настичь. «Диагноз», «психиатрия», «галлюцинации» — эти слова плыли в сознании, расползаясь, как чернила в воде, теряя очертания и смысл, но не утрачивая своего холодного веса. Я понимала, о чём они говорят. Я понимала, кого они имеют в виду. И слишком ясно знала, чьей рукой была написана эта история. Мой отец — человек с твёрдостью камня и хладнокровием намерений, — сдал меня на попечение врачам без сожалений. Будто я была не живым существом, а вещью, утратившей право на починку. Я помню приёмную. Белый свет, стерильный до болезненности. Медсестра задала вопрос: «Вы уверены?» — и он так же холодно ответил: «Абсолютно». Внутри меня что-то оборвалось, как последняя, натянутая до предела струна старого пыльного рояля, отзываясь окончательным звоном пустоты. Иногда я вижу девочку. Маленькую, с прозрачной голубизной глаз и кружевным платьем, сотканным из выцветших воспоминаний. Она стоит в углу палаты и молчит в надежде быть замеченной. Я знаю: её нет. Больные не видят тех, кого нужно — они видят тех, кто спасает. А здесь никто никого не спасает. Здесь только лечат. Таблетками, уколами, словами, в которых нет ни капли человеческого тепла. Интересно, им когда-нибудь снятся сны? Такие же яркие и насыщенные, как те, что иногда приходят ко мне. Я знаю: в них нет места логике. Там законы причинности рассыпаются в пыль, словно сухие лепестки. Я бегу — нет, лечу, скользя над бескрайним полем, уходящим к самому краю невозможного. Ветер расплетает мои волосы, вплетая в них свою дикость, древнюю свободу. А в ладонях — птица. Ласточка. Крошечная, трепетная, почти невесомая, будто сотканная из потоков южного, необузданного бриза. Мне всё время кажется: стоит лишь на миг остановиться, позволить себе вдохнуть глубже — и она уснёт навсегда, когда обманчивое время сомкнётся над ней ледяной скорлупой. Я чувствую её сердцебиение — торопливое, сбивчивое, отчаянно живое, словно оно уже знает: счёт идёт на мгновения, и каждое из них хрупче стекла. Ласточки не умеют жить в клетке — они созданы для неба, для полёта, для необъятных ветров, что подхватывают их уязвимые тела и уносят сквозь облака… Иногда мне кажется, что это не просто птица. Что это — моя девочка. Или та часть меня, которую так и не смогли запереть в безжалостных стенах. Но стоит открыть глаза — её уже нет. Только свет лампы: слишком яркий, слишком холодный. Только голос медсестры за дверью. Только стены. И клетка.