Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Элис Знаешь, я всё больше убеждаюсь, что прошлое не хранится в нашей памяти аккуратными стопками событий, словно книги на полке. Скорее, оно похоже на сложную, туго натянутую паутину, где каждая тонкая нить соткана из наших страхов, привязанностей и обид, которые мы так и не решились отпустить. Она так тесно переплетена с остальными, что если тронешь одну, дрогнет весь узор. И, возвращаясь в какие-то крошечные мгновения, где до сих пор живут вина и тревога, я вдруг замечаю, что те потери и предательства, которые раньше казались случайными, на самом деле давно сложились в повторяющийся рисунок. И знаешь, что самое странное? Путь к переменам, как оказалось, лежит не через то, чтобы всё это вычеркнуть и сделать вид, что его никогда не было. Нет, он идёт через то, чтобы встретиться со старыми чувствами лицом к лицу, взглянуть на ситуацию по-честному и подарить ей новый смысл — такой, который освободит, а не затянется в очередной узел.

***

Слухи обо мне поползли ещё в те времена, когда я и понятия не имела, что такое страх — они рождались из приглушённых голосов, скользивших по кривым, извилистым улочкам, из осторожных переговоров за притворёнными дверями, где моё имя произносили довольно часто, создавая пространство для сплетен; и однажды, в детстве, случилось нечто, отчего лица моих родителей побледнели, а речи из нежных и ласковых превратились в суровые и категоричные, — тогда они, без лишних объяснений, заперли меня в доме, оградив от внешнего мира, чтобы сберечь от чужих глаз, и с тех пор ко мне приезжали лишь частные учителя, которые, между тем, уезжали так же стремительно, как и приходили, будто боялись, что наше знакомство может им чем-то навредить. Когда настало время идти в школу, родители, движимые не желанием подарить мне детство, а усталостью и желанием избавиться от балласта, тянущего репутацию нашей семьи вниз, отправили меня в интернат. Я помню, как в дверях моей комнаты застыл отец — высокий, мрачный силуэт на фоне дрожащего, тусклого света из коридора, от него на полу тянулась длинная чёрная тень, и казалось, что он принёс в дом кусочек ночи, сорванный с безлунного неба. — Элис… — произнёс отец тогда. — Нам нужно поговорить. Я молчала. Он шагнул ближе, и пол скрипнул. — Ты ведь знаешь, что мы любим тебя, — начал он осторожно, как будто ему было дело до того, как преподнести их общее с мамой решение, которое никогда не подвергалось возражениям. — Но… здесь тебе слишком тесно. Ты должна… побыть среди сверстников. — Вы хотите избавиться от меня? — мой голос сорвался, и я почувствовала, как внутри выплывает что-то ледяное на поверхность. — Потому что я странная? — Никто не говорит, что ты странная, — слишком быстро ответил отец, и я поняла, что именно это он и думает. — Просто… ты особенная. Это… пугает людей. — И тебя пугает? — я смотрела прямо в его глаза, а отец отвёл взгляд. — Элис… — он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Так будет лучше для всех. Там ты сможешь учиться, общаться… привыкать к обычной жизни. — А если я не хочу «привыкать»? — слова вырвались почти шёпотом, но отец услышал. И опустился на колени, пытаясь поймать мой взгляд, тихо сказал: — Иногда, чтобы защитить себя… приходится делать то, что необходимо. — Защитить от кого? — спросила я. — От меня самой? Отец не проронил ни слова. Только сжал мои маленькие детские ладошки, слишком сильно, так, что я почувствовала боль. И в тот момент я поняла без слов: решение принято, и никакие просьбы не смогут его изменить. С первого же дня в интернате меня невзлюбили. За моей спиной шептались злобные голоса, меня дразнили, смеялись в лицо, обзывались, и каждый их смешок жалил меня, как от укуса насекомого. Они сторонились меня, но при этом не упускали ни одного случая задеть, как будто моя «ненормальность» притягивала их, как мотылька — огонь своей самозабвенной красотой. Они ждали меня у лестницы — трое обидчиц. Я знала, что они будут там, ещё до того, как свернула за угол. Видение пришло утром, как будто кто-то стукнул меня по голове и показал удивительные картинки пронесшиеся перед глазами. — Смотрите, — протянула Дженни, облокотившись на перила, — идёт наша пророчица. — Осторожно, а то вдруг предскажет, как ты споткнёшься, — хихикнула другая, пряча глаза. — Или умрёшь, — добавила третья, и все рассмеялись, но смех был не радостный, а ехидный. — Я никому не желаю зла, — попыталась оправдаться я, но они не хотели меня слушать. — Конечно, конечно, — Дженни сделала шаг ближе, — ты просто… вешаешь лапшу на уши? Как это мило… для ненормальной. — Дефективной, — поправила её вторая, и слово ледяным шипом кольнуло меня в грудь. — Может, ты уже знаешь, что с тобой сделают, если ещё раз полезешь к нам со своими предупреждениями? — прошипела третья. Я смотрела на них и молчала, хотя видение их лиц, искажённых страхом, уже пульсировало где-то на краю сознания. Я знала, что оно сбудется, но не знала, радоваться этому или бояться ещё сильнее. — Скажи что-нибудь, — Дженни толкнула меня плечом. — Ну же, пророчица, что нас ждёт? — Темнота, — выдохнула я. — И крики. Они отпрянули, но тут же снова скоординировались и засмеялись, как будто пытались заглушить внезапный страх, что лизнул их кожу. А я пошла дальше, зная, что испуг вернётся к ним очень скоро. Внезапно передо мной словно на мгновение распахнулась маленькая форточка в необозримое будущее, и мир, как таинственный хранитель времени, позволил мне взглянуть всего лишь краешком глаза на то, что ещё только грядёт. В моём видении одна из девочек стояла у старой, облупившейся лестницы, которая казалась такой хрупкой, что, можно было подумать, достаточно лишь касания ветра, чтобы она рухнула. Руки её дрожали, цепляясь за перила, как за спасательный круг, удерживающий её от падения; и внезапно она упала, и застыла, будто окаменевшая, а шея её выгнулась под невозможным углом, словно сама смерть прошептала свой зловещий приговор ей на ушко. Позже, на перемене, я подошла к ней, когда она сидела на подоконнике, расчесывая длинные, кудрявые волосы, а солнце играло на её лице солнечными зайчиками, и на мгновение я почти поверила, что всё это мне привиделось и являлось лишь плодом моего воображения, что та смерть, которую я видела, никогда не произойдёт с ней. — Лили… — я пролепетала боязливо, и она чуть скривилась, будто услышала что-то неприятное. — Будь осторожна. Не подходи к лестнице в старом крыле. Она фыркнула, скривив губы в полуулыбке. — Опять твои странности? —девочка спрыгнула с подоконника, щёлкнув каблуками. — Знаешь, Элис, тебе бы в цирк устроиться, гадалкой. — Я серьёзно, — я сделала нерешительный шаг навстречу к ней. — Пожалуйста. — Отстань, — бросила она и отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи. В тот день она умерла. После смерти Лили я уже знала, что всё кончено. Не для неё, а главным образом, для меня. В интернате перестали просто шептаться за спиной; теперь, когда я шла по коридору, всякие разговоры обрывались, а злобные взгляды цеплялись за меня, как за прокаженную. В их глазах я была виновна во всех смертных грехах, и это было хуже любого суда — потому что в этих глазах приговор уже состоялся, без права на искупление. Директор вызвал меня в кабинет, и каждое его слово тянулось медленно и тяжело, словно медная проволока, затягивающаяся на моём горле: «Элис… это ради твоей же безопасности… тебе нужно поговорить с врачами…» Я не стала сопротивляться — усталость угнетала меня сильнее всяких споров, и я знала слишком хорошо, что любое моё «нет» лишь укрепит в их глазах образ моей ненормальности. В тот день меня привезли в психиатрическую лечебницу, где усадили напротив мужчины в очках, тщательно записывающего каждое моё слово; он задавал вопросы — множество вопросов, и я отвечала, но с каждым новым ответом всё яснее ощущала, как слова становятся механическими, словно я повторяю давно заученный текст, отзвучавший в моей голове уже не один десяток раз за этот тяжёлый и утомительный день. — Ты ведь знала, что Лили умрёт, — сообщил он вдруг. Я кивнула. Он что-то записал. Щёлкнул ручкой. Поднял глаза на меня: — Элис, ты понимаешь, что это ненормально? В его голосе не звучало ни капли злобы — лишь глубокая усталость, будто он за один день видел сотни таких, как я, и уже давно перестал удивляться; с того дня моё имя появилось в их списках, а три слова — «состоит на учёте» — превратились в моё новое имя, отбрасывая в тень прежнюю Элис, ту, что когда-то была просто девочкой, — теперь я стала лишь пациенткой, исчезая криво написанным именем в бумажной волоките. Я всегда знала: слова коварны. Как ключи от запертой двери, они могут открыть путь к спасению или привести к гибели, а в устах того, кого уже причислили к безумцам, они обретают особый, почти опасный оттенок. Мне было шестнадцать, и я уже почти смирилась с тем, что люди смотрят на меня исподтишка, перешёптываются за спиной, а стоит мне обернуться — делают вид, будто ничего не было. Джейн была редким исключением: мы сразу нашли общий язык, сошлись характерами, будто бы знали друг друга тысячу лет, и доверили друг-другу свои маленькие тайны. Однажды она рассказала о своём женихе — и в её голосе звучала неподдельная надежда на счастливое будущее. Я видела его всего один раз, но видение обрушилось мгновенно: пустой, расфокусированный взгляд; отрывистая речь с паузами не к месту; мелкая, навязчивая моторика — перетирание пуговицы до красных следов на пальцах; несвоевременные улыбки; полное отсутствие эмоциональной реакции на слова собеседника. Казалось, на нём уже лежала вязкая тень безумия, которая, я была уверена, будет медленно разъедать их жизнь. Я сказала ей: «Не выходи за него». И это стало моей фатальной ошибкой. — Ты… ты знала! — её голос дрожал, но не от страха, а от злости. Она распахнула дверь так, что ручка ударилась о стену. — Я пыталась предупредить, — поднялась с кровати, но Джейн сразу отступила, словно я могла её коснуться и обжечь. — Предупредить? — она коротко фыркнула, больше похоже на сдавленный смешок. — Нет. Ты его прокляла. Ты хотела, чтобы всё так случилось! — Я не хотела, — я почувствовала, как холод начинает подниматься от кончиков пальцев к груди. — Я видела. И сказала тебе, потому что думала, что это можно изменить. — Изменить? — её голос сорвался на крик. — После свадьбы он… — она запнулась, прикусив губу. — Ты сделала это! Своим даром. Своей этой… чёртовой «способностью»!!! — Если бы ты послушала… — начала я, но она перебила, почти не дав договорить: — Если бы я тебя никогда не слушала! Мы обе замолчали. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в коридоре скрипнула половица. Джейн стояла у двери, дышала часто и тяжело, будто только выдохи удерживали её от рыданий. — Я не хочу тебя знать, — сказала она почти шёпотом, испытывая отвращение, в её словах притаился страх, который делает людей жестокими. Смерть мамы стала тем моментом, после которого я окончательно перестала верить, что будущее можно изменить. Видение пришло, как всегда, неожиданно — я резко вырвалась из сна, с чувством липкого холода на коже и тяжестью в груди. В нём я увидела маму… и то, как чья-то чужая, безжалостная рука обрывает её жизнь. Утром, едва она открыла глаза, я, не раздумывая, подбежала к ней: — Мама, пожалуйста… сегодня не выходи из дома. Запри дверь. Обещай мне! — Элис, что случилось? — она нахмурилась, но в голосе звучало больше тревоги, чем раздражения. — Я видела… — я сглотнула, — я видела, как тебя убьют. Просто поверь мне и обещай, что не выйдешь из дома! Она долго молчала, всматриваясь в моё лицо, словно искала там следы обмана, и наконец кивнула: — Хорошо. Я останусь. Весь прошедший день мы провели вместе, за плотно задернутыми шторами, словно пытаясь спрятаться от всего мира. В комнате стояла тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием и тихим, тёплым голосом мамы, которая, как в детстве, рассказывала мне сказки. Её слова ложились мягко, успокаивая, и я уже начинала верить, что мы сможем переждать, что беда пройдёт мимо. Но вечером дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошёл отец. Он задержал на нас долгий взгляд, в котором не было ни любопытства, ни тревоги — только холодное раздражение. — Что происходит? — спросил отец. Мама бросила на меня быстрый извиняющийся взгляд, но промолчала. Я заговорила сама: — Я просила маму остаться дома… ей угрожает опасность. Отец нахмурился, и его черты исказила злоба. — Хватит сочинять, Элис. Это уже переходит все границы! Он повернулся к маме: — Это всё из-за тебя! Посмотри, кого вырастила, безмозглая курица! — кричал он, и рука его, сжатая в кулак, ударила по столу так, что тарелки подпрыгнули и одна из них разбилась, осыпав пол белыми осколками. «Ка-а-рр! Ка-а-рр!» Мгновение — и тьма от множества крыльев легла на окружающие предметы, словно кто-то задул солнце, как свечу. Плечи матери мелко дрожали, и в её глазах проглядывала усталость от бесконечных перебранок, такая глубокая, что казалось, будто она больше не чувствует нападок, а лишь принимает их как данность.

***

Как обычно, Дэй сидела на краю кровати, слегка раскачиваясь вперёд-назад, и её босые ступни в такт лёгким движениям касались холодного пола, а взгляд блуждал в сторону полуприкрытого окна, за которым дневной свет уже начал меркнуть, уступая место закату. В эту же минуту она повернулась ко мне и спросила с лёгкой неуверенностью в голосе: — А ты веришь в единорогов? — поинтересовалась девочка, чуть робея, словно боясь услышать что-то совсем взрослое. Я рассмеялась — звонко и легко, будто этот вопрос казался забавной детской шуткой: — Да брось, Дэй, единорогов не существует, это сказки для маленьких девочек, придуманные, чтобы им было во что верить. Дэйси нахмурилась, губы поджались, и голос её стал чуть приглушеннее: — Я боюсь, что когда вырасту, перестану верить в чудеса. Взрослые ведь забывают мечтать… и тогда пропадают все настоящие единороги, надежды и мечты. — Ты правда думаешь так? — удивилась я, и улыбка слегка потускнела, когда я посмотрела на Дэй с новым открытием. — Да, — произнесла девочка, и в этом коротком слове было столько усталости, сколько не должно быть у ребёнка, — потому что у взрослых слишком много тяжести и правил, и вера в чудеса кажется роскошью, на которую у них просто нет права; но я всё равно хочу верить, даже если для этого придётся бороться с целым миром. Я задумалась, глядя в окно, где последние лучи солнца касались горизонта, и сказала едва слышно: — Может, именно вера — это то, что удерживает нас от того, чтобы окончательно не провалиться в пустоту. Дэй замолчала на несколько секунд, словно взвешивая то, что собиралась сказать, и, наконец, сжала мою руку так крепко, что я вздрогнула, но не отстранилась: — Мне тебя невыносимо не хватает, Элис. Так сильно, что это больно. Я вижу, как тяжело тебе даётся каждый день, как ты прячешь свою боль за лёгким смехом… И понимаю, что не в силах ничего изменить — потому что сама заперта в той же клетке. А ключа у нас нет ни у одной. Я чуть опустила взгляд, и на лице проступила печаль: — Тогда давай вместе верить в чудо, даже когда все вокруг говорят обратное. Ведь именно это — наша последняя надежда.

***

??? года Дневник наблюдений Пациентка: ??? Наблюдение №5 С каждым часом, ощущаю себя всё слабее и утомлённее — уже не помню, когда в последний раз могла по-настоящему отдохнуть. Слова теряются, мысли выпадают, как куски пазла — они в совершенном беспорядке, разбросаны по отдельным частицам, и я пытаюсь собрать их в цельный образ, что практически невозможно. Голоса, что звучат внутри, как клинки, вонзаются в плоть моего сознания. Меня разрывает изнутри — этот невидимый пожар, что не даёт покоя. Я пытаюсь поймать себя за руку, понять, где я, кто я? Где заканчиваются мои мысли? И начинаются чужие? Кто-то прошёл внутрь, поселился в моём сознании, и теперь шепчет мне свои воспоминания — голоса, что не принадлежат мне, но живут в моём мозгу, тихо пожирая. Моя память, та, что должна была быть моим убежищем, превратилась в лабиринт без выхода, где я — лишь марионетка, управляемая кукловодом. Кто хозяин этого кошмара? То, что делает меня собой — оно ускользает, растворяясь меж глубоких бездн сознания, которое не покоряются ни разуму, ни воле. Эти внезапные образы, всплывающие в голове — они мои? Внезапные сцены из фильмов, вспышки неизвестных мне воспоминаний, вкрапления непрошеных историй — всё это не я, а кто-то другой, кто засел в глубинах подсознания, как болезненный нарост, выедая мою сущность. И сквозь хаос этих случайностей мелькает ощущение, что я — лишь пешка в игре, где ход давно предрешён. В каждом из нас — вечный конфликт: жажда быть увиденным и ужас исчезнуть в бездне забвения. Когда сбросишь все роли, что останется? Ты или лишь совокупность забытых поступков, растворяющихся в пустоте памяти? Мы — тени, обречённые искать чей-то взгляд, чтобы обрести хоть малую крупицу бытия. Или реальность — лишь то, что существует, когда на нас смотрят? Тогда мы — призраки, скользящие на грани исчезновения. Чувствую, как тьма вползает в меня, ненасытная и жадная… и древний зверь, что веками выжидал своего часа… его клыки безобразно впиваются в плоть, не оставляя ни капли пощады, прокладывая путь сквозь мои вены. Шёпоты, что живут во мне, сливаются в хриплый хор, обещающий неизбежный конец, а стены сознания рушатся, рассыпаясь в прах, унося с собой всё, что когда-то казалось моим «я». Скольжу по краю бездны, где нет ни света, ни звука, только безликая пустота, готовая проглотить меня целиком, и кажется, что я растворяюсь в этой бездне, исчезая вместе с последними фрагментами памяти, оставаясь лишь призраком, лишённым формы и смысла. «Я люблю тебя. Больше жизни». Отзывается эхом в сознании. Этот конец холоден и неизбежен, как рассвет после самой длинной ночи, и когда он придёт, чтобы забрать меня, я перестану быть собой, превратившись в беззвучное эхо, растворяющееся в бескрайней тьме. Остаётся лишь мрачное обещание, что всё, что было мной, навсегда уйдёт в забвение.